любовная сказка

                                                 Рин иногда звонит ей, или пишет, или является лично, по плечу хлопая или спрашивая просто короткое «свободна?» Он никогда не спрашивает серьёзно, потому что, на самом-то деле, всегда и неизменно всё приходит к тому, что он берёт её за локоть и за собой тащит. В подсобку, в уборную, в классную комнату или общагу. По настроению. К этому Шиеми уже привыкла. Как и к тому, что, стоит им остаться только вдвоём, Рин сразу же звякает пряжкой ремня. В этот раз он кивает на пол с коротким: — На колени. Он притащил её в женский туалет, даже не огляделся толком, чтобы убедиться, что никого нет за углом или в кабинках, и, конечно, потянулся к ширинке брюк. Шиеми знает, какой дальше будет разворачиваться сценарий. Она смотрит в лицо Рина, запрокинув голову, сглатывает шумно и носом шмыгает. Собственные глаза почти застилает пеленой слёз, пока чужие, похожие на лёд и словно источающие холод, с отвращением прищуриваются. Рину её даже уговаривать или припугивать не надо. Половина девчонок академии истинного креста мечтает попасть к нему в койку или хотя бы объятия, поэтому выбор у него большой. Ему есть, кому ещё давать в рот и кого зажимать по тёмным уголкам академии, поэтому, если Шиеми сейчас откажется, то от него не очень-то и убудет. Но Шиеми опускается послушно на колени, рот открывает, и слышит одобрительное: — Хорошая девочка. Это не первый такой раз. Но каждый раз Рин парадоксально ведёт себя так, словно её здесь нет. Он может вжимать её в стену, задрав подол юбки, и рассуждать вслух о том, кто из одноклассниц может по красоте соперничать с популярными айдолами. Он может уткнуть её лицом в пол или парту, вспоминая, на какое классное свидание ходил недавно и скольких девчонок развёл на поцелуй, бенто и признания под вишнёвым деревом. Сейчас он наматывает на пальцы её волосы, дёргает, насаживает, едва ли не заставляя уткнуться кончиком носа в край задравшейся с живота рубашки, а свободной рукой — набирая на мобильном чей-то номер и — о боги — разговаривая, как ни в чём не бывало. Шиеми нечем дышать, она хочет закашляться и разрыдаться, когда головка по ощущениям раздирает её глотку и то и дело тычется в заднюю стенку горла. Хватка на волосах почти железная, дёрнется сильнее — и без скальпа останется.                      В прошлый раз, пытаясь вырваться, она задела зубами чужую плоть, и одному только Сатане было известно, прикладывал ли Рин усилия, чтобы не убить её, пока колотил головой о стену и рычал от боли. Он не бил до крови, не оставил трещин ни на черепе, ни на стене; лишь привалился со спины потом, бельё с треском дёрнув, и вжался с шумным выдохом. Трогал себя через неё, ладонь положив на низ живота и шепча на ухо «ты такая хлипкая», «до чего же узкая», «чувствуешь хоть что-нибудь?» С пошлым чавканьем да хлюпами он вбивался, разрывая мышцы и сжимая на груди ладони. Он не брезговал, поэтому не использовал контрацепцию. Он не брезговал, значит было хорошо, да? Шиеми не боялась забеременеть после очередной встречи, хотя и знала, что добром в таком случае дело бы не кончилось.                      Но сейчас, к своему же счастью, она не доводит Рина, даже заставляет его сжать зубы и тихо выдохнуть после долгой паузы, прямо в трубку, прямо во время разговора. Рин ведь никогда не показывал, что ему приятно.                      Но, если бы ему хоть что-то не понравилось, то он бы взял за щёки ладонями, прошептал бы в самые губы «ты что, правда осмелишься вести себя так? ты что, правда будешь вести себя так, зная, что рин никогда не вернётся, если ты не перестанешь быть эгоистичной сукой? ты правда не хочешь вернуть рина?» Но настоящего Рина она действительно хотела вернуть. И настоящий Рин мог вернуться. Настоящий Рин пропал, сломав свою катану, сгорев заживо у всех на глазах, и Рин нынешний, возродившись из пепла, обещал, что вернётся и прежний. Этот Рин казался ещё красивее прежнего со своими светлыми волосами, радужками глаз необычной формы, и как будто харизматичнее с той уверенной наглостью, которой не было прежде. Но это не был Рин. Он не был тёплым, не улыбался так же и не говорил того же, о чём не мог замолчать Рин прежний. И этот Рин прекрасно знал, как было больно другому Рину. Как страдал тот Рин, когда Шиеми его отвергла, когда не хотела быть его другом, когда была его другом — самым ужасным в мире другом ‐ и когда была с Юки. Рин хлопал её по щеке и обещал, что тот, другой, настоящий, её Рин вернётся, если она исправится и загладит свою вину за все те разы, когда делала ему больно. Просто она должна была быть хорошей девочкой. Просто надо было делать то, что и делали хорошие девочки со своими любимыми парнями — ты же любила рина самодовольная эгоистичная сука ты же специально доводила его ты ведь прекрасно знала всё и понимала мразь, — коим и был Рин. Этот Рин был с ней, хоть так, хоть грубо, но был. Этот Рин не оставлял её, а это значит, что всё было хорошо. Ведь и думал этот Рин только о ней. Было что-то даже приятное в том, чтобы думать, что он не вёл себя так с Камики или Норико, что он проводил так своё время только с ней.                      Двинув бёдрами, Рин спускает в неё и разжимает хватку на скальпе. Заливает лицо, глаза и волосы, когда она отстраняется, чтобы наконец-то глотнуть воздуха и не захлебнуться спермой. — Хорошая девочка, — повторяет хрипло Рин. Хватает после свою сумку, как будто бы брезгливо оттирает себя влажными салфетками. В голове Шиеми звеняще пусто. Она приваливается к раковине, стирает с ресниц липкое и всхлипывает, чувствуя как фантомный жар идёт от горла, вниз по груди и почти падает ниже живота.                      Он такой только с ней. Только она вернёт настоящего Рина и только она получает всё внимание от этого Рина. А раз так — значит, что всё правильно. Значит, что она — особенная. лучшая шлюшка, что позорно выжимает трусы после каждой с рином встречи.