Десять лет назад

От пиццерии остались только обугленные остатки только недавно залитого и высохшего бетона и несколько железных печей, которые были уже в неисправном состоянии. Эллиот вытер пепел со своего лица об рукав, смотря на разрушения, которые причинил некогда 007n7. Эллиот стоял среди дымящихся обломков, сжимая в белом от напряжения кулаке осколок тарелки. Гул в ушах наконец стих, оставив после себя оглушительную, давящую тишину. Воздух пах гарью, расплавленным пластиком и перечислять как-то дальше и нету смысла. *Уроды...!* Мысли пульсировали в висках. Но затем в его воспоминаниях всплыло ко-что другое — то как он всё-таки навредил его, поставил ему синяк. Не просто синяк — просто факт, что его можно ранить. Ранить. Оставить след. Эллиот резко выдохнул, пытаясь вытолкнуть этот образ. Нет. Он ненавидел его. Ненавидел его безнаказанность, его ехидный смешок, его глаза, холодные, с некой насмешкой. Но почему тогда в памяти, вместо нанесенной разрухи одним человеком, чётче всего стоял именно этот момент? Не разруха, не его собственный крик от безысходной ярости, а то как тот кривится от боли. Искривленная улыбка, прищур глаз и собственно само его выражение лица в тот момент начало приносить ему удовольствие, когда он вспоминал его. *Он просто чёртово ничтожество ... * — твердил у себя в уме Эллиот, присев на одном из обломков. Мда уж, что уж тут подумать, некогда он никогда не думал, что к нему в мыслях придут садистические мысли. Он представлял растроенное выражение лица его отца, когда тот узнает, что пиццерия опять подверглась вандализму от этих двух, а он? Он ничего не смог с этим поделать. Мысль оборвалась. Внезапно, совсем неожиданно, в мыслях всплыло не расстроенное лицо отца, а… искривлённое от боли выражение лица седьмого. Эллиот замер, чувствуя, как по спине пробегает противный холодок. Нет. Это не оно. Это просто ярость. Он опустился на уцелевшую часть стойки, закрыл лицо руками. *В следующий раз, — прошептал Эллиот в ладони, и голос его звучал хрипло и страстно, — в следующий раз, ты просто так не уйдёшь...* В груди что-то болезненно и сладко сжалось при этой мысли. Это было не осознание. Это была трещина, в которую уже прокрадывалось что-то темное, липкое и навязчивое. Он всё еще называл это ненавистью, по крайней мере ещё верил в это. Он ждал новой встычки, не совсем осознавая того, что и также ждал их новой встречи. И в глубине души, там, куда он не решался заглянуть, уже начал строить планы мести.

***

Дверь в их комнату общежития закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гул коридора, приглушённые голоса и скрип линолеума остались снаружи, отсечённые тонкой преградой. Внутри воцарилась знакомая, пропахшая пылью, металлом и слабым химическим запахом тишина. 007n7, не прикоснувшись к полу, проплыл к своей кровати и бросил свои ботинки. Он опустился на матрас, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Его пальцы сами потянулись к щеке, исследуя горячую, пульсирующую выпуклость синяка. Боль была острой, ясной, почти приятной, но в конце концов — свидетельством того, что они наделали в пиццерии. — Эллиот сегодня перешёл все границы — произнёс 007n7, и в его голосе не было прежнего ехидства, только спокойная, усталая констатация. Он говорил не для того, чтобы насмехаться, а чтобы заполнить пространство, чтобы восстановить привычный шаблон их общения. — Честно говоря, я не ожидал, что он придёт в такую ярость. Молчание в ответ было густым, вязким. Ноли не буркнул, не фыркнул, не швырнул в него чем-нибудь. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, за которым мерцали тусклые огни ночного кампуса. Его спина, обычно такая уверенная и расслабленная, была струной, тетивой, готовой лопнуть. 007n7 присмотрелся. Плечи Ноли были неестественно подняты, скулы напряжены. Он молчал не просто так, на это была какая-то причина. —Ээ, Ноли, Ты живой? — голос 007n7 потерял оттенок усталой иронии, в нём прозвучала лёгкая, почти неуловимая тревога. Ноли вздрогнул, словно его вернули из далёкого путешествия. — Что? — его голос был хриплый с небольшой ноткой разжражённости, которая говорила о том, что тот не очень хотел разговаривать. — Ты чего? Может Эллиот кинул кирпич не только мне в лицо?— 007n7 попытался вернуть былую атмосферу, но шутка не получилась. Она повисла в воздухе неуклюжим, плоским вопросом, на которую посмеялся только сам 007n7. Ноли медленно, с видимым усилием оторвался от окна и повернулся. Его глаза, такие яркие и насмешливые обычно, теперь были тусклыми, смотрели куда-то сквозь 007n7, в точку на стене за его спиной. Но когда его взгляд скользнул по лицу напарника, по этому лиловому, отёкшему пятну, что нарушало привычную насмешливую геометрию его черт, в глазах Ноли мелькнуло нечто стремительное и горячее. Не ярость. Не досада. Что-то, от чего у 007n7 на мгновение защемило внутри. —Ничего, просто мне всё надоело— коротко бросил Ноли, отводя взгляд, будто не хотя смотреть в сторону седьмого. 007n7 откинулся на подушку, изучающе глядя на него. Боль в щеке пульсировала ровно, ритмично. — Надоело? — он повторил без интонации. — Тебе то? — Это была попытка понять, что не так, что же конкретно случилось с Ноли. Ноли стиснул зубы. В его челюсти играли мышцы. Он чувствовал на себе этот взгляд — не ехидный, а аналитизирующий его, пытающийся понять, что произошло не так. — Люди меняются, — выдавил он, сам не веря банальности своей фразы. — Да, люди меняются, но...— тихо согласился 007n7. Он больше не улыбался. Его лицо было серьёзным, усталым, с тенью синяка, придававшей ему неожиданную, чуждую суровость. — Но не мы с тобой, точно уж не за один лишь вечер. — Ладно, — наконец сказал 007n7, ломая тягостную паузу. Он потянулся и щёлкнул выключателем на торшере, погружая свою половину комнаты в полумрак. — Видимо ответов я не дождусь, Я спать. Он повернулся на бок, спиной к Ноли, к его непонятному молчанию, к этой новой, давящей атмосфере. Дыхание 007n7 постепенно выровнялось, стало глубже, но сон не шёл. Он лежал и слушал тишину, нарушаемую лишь редким, сдавленным вздохом с другой стороны комнаты. Ноли же стоял в темноте, освещённый только бледным светом с улицы. Он смотрел на тёмный силуэт фигуры 007n7 на кровати, на смутный овал головы, на плечо, поднимавшееся и опускавшееся в ритме почти что сна. И это простое, человеческое движение причиняло ему почти физическую боль — острое, сладкое и унизительное желание быть ближе, быть нужным, быть чем-то большим, чем просто напарником по всяким злодеяним, которые устраивал седьмной. Он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за то, что он чувствует это к нему, но не мог ничего поделать с собой.

***

Как бы то ни было, проснувшись 007n7 в первую очередь пошёл посмотреть есть ли что-нибудь съестное, но в холодильнике мышь повесилась. Ничего съестного кроме кетчупа, который одиноко стоял на боковом отсеке, ждя своего звёздного часа. Именно так он и оказался в продуктовом магазине, неся за собой корзинку с продуктами. 007n7 вздохнул, и потянулся за гороховой консервой, пока его взгляд не упал на крылатого человека, покрытого мантией с ног до головы. Дела были однозначно плохи..