Пять дней без сна

      Габи не шевелился. Завороженный тихим гипнотическим писком счётчиков, он вперил взгляд в мигающую в пустоте россыпь звёзд. Он просидел в рубке корабля пять дней — безвылазно, если не считать коротких походов по нужде и приёмов пищи, — без отдыха и сна. Лихорадочный блеск его больших чёрных глаз подчеркивали мерцавшие красные, желтые, синие, белые огоньки шкал приборов. На скуластое лицо ниспадала тень — только свет экранов озарял капитанскую рубку — и делал лицо Габриэля суровым, как у мученика.       Писк счётчиков был прерван шорохом открывшейся двери, который вырвал молодого астронавигатора из оцепенения. Но он не обернулся, даже не скосил взгляда в сторону двери, потому что точно знал, кем был вошедший. Габи считал про себя неторопливые, но твердые шаги за спиной, и, когда они стали громче и Габи ощутил чужое присутствие, отдавшееся в его шейных позвонках, на плечо ему легла горячая мозолистая ладонь электронного инженера Нико Хюлькенберга. — Сколько ты уже не спишь? — голос инженера был таким же тёплым, как его рука. Габриэль на мгновенье зажмурился, ему захотелось склонить голову набок и лечь щекой на эту руку, потереться об нее, как пёс, и чтобы Нико гладил его по кудрявым волосам и говорил ласковые слова. — Сто... Нет, больше ста часов, — Габи поднял голову и не таясь посмотрел на инженера полным обожания взглядом. — Тебе нужно отдохнуть, — Нико покачал головой и убрал ладонь. Габи едва удержал себя от дерзкой идеи поймать эту ладонь. Нико отошёл к большому вогнутому экрану и принялся сверять полученные данные. У Габи появилась возможность полюбоваться играющими под форменной водолазкой мышцами Нико, которые волновали его во снах. — Не могу, — ответил астронавигатор. Веки сомкнулись сами по себе. Габи с усилием их открыл. — Капитан заступит на смену только через шестьдесят пять часов, кому-то нужно управлять судном. — Хорошо. Тогда хотя бы приляг на диван, — Нико выразительно поднял брови, и его лоб собрался гармошкой морщин. Габи чуть пожал плечами и, отведя взгляд неловко улыбнулся. Наконец он поднялся, затекшие ноги его не слушались, как у только родившегося олененка, в коленях была слабость. Габи деревянным шагом добрался до диванчика у стены рубки (пока шёл, ему казалось, что стены и пол плывут), лёг на бок, свесив длинные ноги на пол, и блаженно зажмурился. Нико проследил за ним взглядом. Его глаза были добрыми, как и всегда, как и в первый день их знакомства. Тогда Габи понял, что пропал и что он в этой непрошенной любви так же одинок, как плывущий средь звезд космический корабль. — И всё же я бы посоветовал тебе вздремнуть в каюте. Ты бледен и весь дёрганный от стимуляторов.       Габи покачал головой и вжал её в плечи. Он совсем не хотел уходить, пусть находиться рядом с Нико порой было пыткой. — Ладно, — пробормотал себе под нос он. — Оставайся здесь. Но, если через час будешь выглядеть ещё хуже, потащу тебя в медотсек силой.       Инженер вернулся к главному экрану. Время от времени он бросал беглые взгляды в сторону дивана.       Они были единственными бодрствующими членами экипажа, и, пока остальные спали, не подозревая о том, что творится в душе Габриэля, сам он каждую минуту боролся с желанием поведать о своих чувствах Нико. Несчастный был готов стать для старшего товарища средством от скуки, пилюлей от тоски по всему человеческому. Бессонница и стимуляторы делали свое дело: временами в голове Габи заводился безумный калейдоскоп, выбрасывающий красочные картины плотских удовольствий. Он сам стыдился своих фантазий и мучился, оттого что не может их осуществить. Он не был смел, как астронавигатор Сайнс, который без стеснения рассказывал о своих любовных подвигах. Кончив школу, Габи поступил в Академию — учеба в ней была до того тяжелой, что почти не оставалось времени ни на что, кроме зубрёжки, — а после сразу оказался здесь, на исследовательском корабле, поэтому был неопытен во всём, что касалось любви. Единственная серьезная связь была у Габи с женатым профессором астрофизики. Это был зрелый мужчина, перед авторитетом которого преклонялся Габриэль. Единственной слабостью профессора были пылкие юноши, такие как Габи, которого он бессовестно использовал, чтобы удовлетворить свое эго.       Роман продлился один учебный семестр, под конец которого страсть Габриэля разгорелась до того, что ее едкий дым стал душить немолодого любовника: он был вовсе не намерен уходить из семьи ради первокурсника, отдавшего ему всего себя, но был вынужден покинуть Академию, опасаясь скандала. День экзамена был их последней встречей. Кончились каникулы, а вместе с ней и первая любовь Габриэля. После потянулись серые дни: учеба, общежитие, учеба. Габи с головой ушёл в книги.       Обжёгшись однажды, он больше не дерзнул полюбить и не надеялся, что это случится вновь, пока через несколько лет на борту корабля не повстречал Нико. Добродушный инженер был к нему по-отечески ласков и опекал, не подозревая, чем обернется это дружелюбие. Однажды, когда Нико находился в рекреационной капсуле, а Олли, второй бодрствующий человек на борту, отчаянно боролся со сном, рискуя разбить свой маленький нос о приборную панель, Габи шмыгнул в каюту Хюлькенберга. Сам не зная, зачем пришел, и запаниковав, молодой человек схватил первое, что попалось на глаза — нестиранную водолазку, что висела на спинке стула — и ушел. Позже этот предмет одежды неоднократно использовался им в актах самоудовлетворения. Габриэль пачкал постель, думая о руках Нико, которые могли бы обхватить его горло и держать так, пока он не кончит, и представляя, как инженер говорит ему слова, от которых в голове становится пусто. Потом юноша долго и неподвижно лежал на взмокших простынях, а в воздухе каюты стоял резкий характерный запах.       Диван под весом прогнулся, и в тот же миг плеча Габи коснулась рука. Он вздрогнул, открыл глаза и увидел Нико, который смотрел на него сверху вниз. В груди стало тесно. Запах тела Нико — смесь машинного масла, тёплой кожи и чего-то зрелого, взрослого и мужского — мгновенно заполнил воздух между ними. — Ты дрожишь, — раздался тихий вкрадчивый голос.       Габи сглотнул, только в горле оказалось сухо. — Холодно... Наверное, — сдавленным после сна голосом проговорил Габи.       Нико поджал губы. Не поверил, ведь на корабле всегда поддерживалась комфортная для человеческого организма температура. Здесь не было ни жарко, ни холодно. Но спорить инженер не стал, а взял со спинки дивана аккуратно сложенный плед. — Подвинься чуть-чуть, — попросил Хюлькенберг тихо.       Габи приподнялся и занял сидячее положение. Нико устроился рядом, накинул одеяло на плечи обоим, а потом просто обнял Габи рукой за плечи, притягивая к себе. Нико оказался так близко, что они касались друг друга обтянутыми форменными брюками бедрами, но даже через ткань одежды Габи ощущал жар чужого тела. Внезапно пение счётчиков на приборной панели прекратилось. Теперь Габи слышал в своих ушах, лишь как шумит кровь.       Нико прижался еще ближе, и юноше стало страшно. — Ты и правда холодный, — пробормотал он в волосы Габи. Тот сам не заметил, как прильнул к груди Хюлькенберга, чьи пальцы стали перебирать его кудри. Возбуждение нарастало, оно пульсировало, прижималось к бедру. — Ты непослушный мальчик, Габи. Нужно было делать, что говорят старшие.       Рука Нико заползла под водолазку Габриэля и легла на поджарый живот. Габи крупно вздрогнул, и Нико, наверное, решив, что тот хочет вырваться, обнял крепче, и астронавигатор обмяк. От чужого горячего дыхания внутри всё сжалось. Пальцы Нико проследили дорожку волос, смело спустились к поясу брюк и, наткнувшись на препятствие, остановились. — Расстегни, — шепотом произнес инженер. Габи, будто в трансе, неуклюжими пальцами расстегнул ремень, выудил пуговицу из петли, спустил молнию. — Хороший мальчик. Теперь избавься от брюк.       Габи приподнялся, стащил с себя брюки вместе с бельем, боясь посмотреть мужчине в глаза. А тот уверенным движением обхватил пальцами член Габи и накрыл головку большим пальцем. Габи ахнул, Нико сжал член крепче и стал неторопливо, с оттяжкой двигать рукой. Габи млел от его прикосновений, то вздрагивал, напрягая бедра и поджимая пальцы ног, то опадал, как развалившаяся марионетка. Скоро он сам начал медленно двигать бёдрами, осторожно толкаясь в тёплую ладонь Нико. Инженер не ускорялся, не отнимал руки, но подстраивался: то стискивал чуть сильнее, то отпускал. — Умница, — прошептал Нико, целомудренно поцеловав щеку Габи. — Ты устал, мальчик. Расслабься, отдохни. Папочка о тебе позаботится.       Услышав это, Габриэль широко распахнул глаза, попытался обернуться в объятиях Нико, но тот не дал этого сделать и быстро-быстро задвигал рукой, державшей член, а другую положил на горло Габи. Ладонь надавила на кадык, а пальцы — на сонную артерию. В глазах Габриэля потемнело, стало нечем дышать, потом в черепной коробке сверкнула искра; Нико убрал руку с его шеи и нежно коснулся лица.       Когда тьма рассеялась и картинка стала чёткой, Габриэль опустил взгляд пониже своего живота: пальцы Хюлькенберга были мокрыми от семени. — Нико, я... — промямлил Габи, еле держа тяжелые веки. Нико молча вытерся о плед, развернул к себе юношу и крепко поцеловал. — А ты? — спросил Габи, когда его отпустили. — Всё, что захочешь, — в широком зрачке Нико вспыхнула пролетавшая мимо комета. Габи захотелось дотронуться до морщинок в уголках его глаз.       Сердце Габи подпрыгнуло и заколотилось где-то в глотке. Он знал, чего хочет, потому что думал об этом с первой их встречи. Он сполз с дивана, встал перед Нико на колени, несмело взялся за его бёдра, огладил, поднимаясь наверх, к ширинке. Когда инженер был раздет, Габриэль увидел внушительную эрекцию. Всё было в точности как в фантазиях Габриэля: ровный, толстый, с розоватой кожей и крупными венами, которые так хотелось обвести языком, что он тут же и сделал. Услышав над собой одобрительный вздох, Габриэль почувствовал, что снова возбуждается. Он сразу взял член в рот и медленно опустился, впуская его в горло. Громкий стон подсказал, что он все делает верно. Нико взял его за волосы и направил. Кудрявая макушка двигалась вверх-вниз, Хюлькенберг толкался в податливый жаркий рот, заставляя астронавигатора давиться. Габи не возражал. Ему это нравилось. Резко выпустив член изо рта, он сжал рукой основание и начал дрочить, а его язык теперь ласкал розовую мошонку, потом скользнул ниже, почти к кольцу напряженных мышц. Хюлькенберг ахнул, и Габи широким, длинным мазком поднялся к головке, поцеловал, взял член в рот. Вдруг Нико встал с дивана, схватил Габи за голову и стал грубо толкаться в его рот.       Кончив на лицо, Нико поднял юношу на ноги, слизал с губ, щеки, скулы свою сперму и поцеловал. Габи жался к нему всем своим телом, тёрся отвердевшим членом о бедро Нико, и на глаза наворачивались слёзы. Нико был нежен, и Габи обмяк в его руках, веки тяжелели, всё вокруг плыло и растворялось в тепле чужого дыхания.       Габи открыл глаза.       Мигающие красные, жёлтые, синие, белые огоньки шкал приборов.       Тихий гипнотический писк счётчиков.       Он сидел в капитанском кресле, в пояснице ныло, шея затекла, глаза слепо уставились в россыпь звёзд за иллюминатором.       Пять дней без сна. Безвылазно. Если не считать коротких походов по нужде и приёмов пищи.       Плед лежал на спинке дивана, аккуратно сложенный, нетронутый.       Никакого резкого, напоминающего хлорку запаха.       Габи медленно провёл ладонью по лицу. Щёки сухие. Губы тоже. В горле першило. Нужно чего-нибудь выпить.       Нико, ссутулившись над приборной панелью, стоял у главного экрана. Край водолазки чуть задрался, обнажив полоску кожи над поясом брюк. — Нико... — прохрипел Габи не своим голосом.       Инженер обернулся. На лице было всё то же заботливое выражение. — Очнулся наконец? — Нико улыбнулся одними глазами. — Я же сказал тебе прилечь на диван.