Лето в пионерском галстуке

До премьеры спектакля осталось всего ничего времени. Стоя у умывальников, сонный и продрогший от ледяной воды Юрка аж вспотел и проснулся, как только услышал из уст Володи страшное слово «послезавтра». Впрочем, страшным оно оказалось не только для Володи с Юркой, но и для всей труппы в целом. Пропустив зарядку, Юрка удрал в театр, чтобы всецело заняться повторением «Колыбельной», и остался там на весь день, поэтому нервозность Володи мало его затронула. Чего нельзя было сказать об остальных ребятах, а им пришлось очень несладко. Ужасно негодуя, что вчерашний день выпал из-за праздника в лагере, худрук с самого утра принялся выдергивать актеров по трое, по двое и даже поодиночке с общественных работ и развлечений, чтобы без устали прогонять с ними отдельные сцены по десятку раз. К спектаклю привлекли два кружка — кройки и шитья и художественный. Если вооруженные Ксюшиными эскизами портные работали в поте лица, то художники, по мнению Володи, филонили. Ребята не успевали нарисовать столько декораций, сколько требовалось для спектакля, и Володя забрал у них несколько эскизов и набросков, чтобы раскрасить самому с помощью актеров и волонтеров вроде Матвеева. Юрка же в отношении спектакля оставался совершенно спокойным. Он не сомневался, что такими темпами они все успеют. Его мучило совсем другое: время заканчивалось не только у актеров, но и у них с Володей тоже. Володя это понимал и действовал. Он умудрился в таком плотном графике найти окна и дважды забежать к Юрке в кинозал, чтобы быстро чмокнуть в щеку и потрепать по голове. Но Юрка все равно грустил. В грусти «Колыбельная» звучала великолепно, но даже это не радовало. По-настоящему его радовало только одно: время, которое они проводили вдвоем, было исключительно их временем. И если мгновения рядом, нежные, но молниеносные взгляды наполняли его душу счастьем, то двухчасового отбоя Юрка ждал с замиранием сердца. Наконец они смогут по-настоящему побыть вдвоем! Остаться наедине и наплевать на все эти репетиции, декорации и прочее. Наслаждаться жизнью и дышать полной грудью, чтобы запомнить друг друга и это лето как самое волшебное, что было в их жизни.

***

— Мы все никак не доплывем до барельефа из твоей страшилки, — подмигнул Володя, бренча в кармане ключами от лодочной станции. — Это уже стало какой-то традицией — искать поводы, но даже не пробовать добраться туда. Юрка хотел было возразить, что сегодняшний день выдался пасмурным, что может полить дождь, но передумал — велика ли беда промокнуть? Они спустились по тропинке к причалу, сели в лодку и отправились в том же направлении, что и раньше. В этот раз Юрка усадил за весла Володю — пусть теперь он гребет против течения. Володя не жаловался, но на полпути стало заметно, что устал, и Юрка его сменил — до места, где стоял барельеф, плыть пришлось гораздо дольше, чем до заводи с лилиями. «Руины», как Юрка называл это место, представляли собой неровное, заросшее травой поле, окруженное редким сосновым бором. Неизвестно, усадьба стояла здесь раньше или церковь, но на то, что здесь действительно что-то было, указывали остатки стен и холмики фундамента. Стоит только приглядеться, и вот они — торчат в высокой траве. Но их путь лежал дальше, к пролеску, у подножья которого раскинулись заросли дикого вьюна. Из пышной живой изгороди, усыпанной, словно звездочками, маленькими белыми цветками, проглядывала обычная замшелая стена. Подойдя вплотную, Юрка посмотрел на ничего не понимающего Володю и, раздвинув пушистые ветки, хмыкнул: — Эта стена и есть барельеф. — Она, конечно, очень старая, но явно не… Погоди-ка! Володя прищурился и, разглядев под тонким слоем мха едва заметную выпуклую фигуру, охнул, но не успел и слова сказать, как Юрка упал на колени и принялся отрывать вьюн и мох. — Осторожнее, вьюн — это лозинка, она ядовитая! — Откуда ты все это знаешь? Ботаник, что ли? — Юрка задумчиво почесал затылок. — Да просто бабуля у меня цветовод-любитель. Пожав плечами, Володя вынул из кармана шорт тетрадку, которую неизменно носил с собой, и вырвал оттуда пару листов. Вооружившись бумагой, ребята принялись снимать с барельефа лозинку и отрывать мох. Вскоре из-за живого бархата показался женский профиль, затем шея и грудь, а ниже — фигура младенца, которого женщина прижимала к себе. — Поза как у Богородицы, — удивился Володя. — Интересно… но ведь это светская дама. Хозяйка? — Это и есть мое привидение. Видишь нераскрывшиеся бутоны? — Юрка указал пальцем на маленькие остролистые цветочки-звездочки. — Когда я нашел ее, лозинка еще цвела, и я увидел вот тут, — Юрка коснулся ключицы женщины, — большой белый цветок, будто брошь. Вот так я и придумал эту страшилку. Правда, никогда не слышал, чтобы здесь на самом деле была чья-то усадьба. — Может, это надгробие? — Не похоже. Но кто его знает… Барельеф и окружающая его живая изгородь были таинственно, готически красивы, но, кроме того, чтобы любоваться ими, здесь больше нечего было делать. А времени, по Юркиным подсчетам, оставалось еще прилично. — Скажи точно, через сколько мы должны вернуться в лагерь? — задумчиво протянул он. У него возникла куда более интересная идея. — Через час с лишним. Почти полтора, — подсчитал Володя. — Отлично! — Юрка оживился. — Я знаю тут одно место… — А ты откуда все это знаешь? Столько мест! — Я же обалдуй и разгильдяй, — хмыкнул Юрка. — Вечно трогаю что не нужно и шастаю где не нужно, вот и нахожу всякие клевые штуки. — Как скажешь, — улыбнулся Володя. — Ну, поплыли. — Плыть недалеко, а потом пешком наверх, во-о-он туда. — Юрка указал на конус лесистого холма, возвышающегося на востоке. — А что там? Кажется, что сплошной лес и ничего больше. — Видишь, шпиль торчит? Там на самом верху есть небольшая беседка. — Уверен, что туда можно добраться? — Все в порядке, там есть тропинка. Правда, по ней местами карабкаться придется… — А змей там?.. — …нет, — закончил за него Юрка. Поднимаясь на склон, ребята огибали слишком опасные участки, но на крутых подъемах все равно приходилось цепляться руками за торчащие из земли корни. Одно происшествие заставило Юрку сильно испугаться — сучок, за который он уцепился, не выдержав его веса, отломился, и Юрка едва не покатился кубарем вниз. В остальном путь прошел без приключений, и вскоре они вышли к выдолбленным в земле ступеням, ведущим прямо к беседке. Невысокая, хлипкая постройка не представляла собой ничего особенно красивого: простая деревянная будочка, выкрашенная зеленой, местами облетевшей краской. Внутри — небольшой столик, вокруг — неудобные узкие скамейки, все очень просто и заурядно. Но эта беседка была уникальна не конструкцией, а другим — все ее поверхности пестрили надписями: стены, балки, скамейки, стол, пол. Они были везде, внутри и снаружи: «Сережа и Наташа, 1-я смена, 1975 г.», «Дима + Галя, 4-я смена, 1982 г.» «Тут были Света и Артур, „Ласточка“, 1-я смена, 1979 г.». Повсюду мелькало великое множество имен, дат, цифр, написанных разными почерками, разными цветами, красками, карандашами, ручками, многие были вырезаны в самом дереве, многие — заключены в сердца. Юрка подошел к дальнему углу беседки и подозвал к себе Володю. Перегнулся через край и указал вдаль: — Вот, что я тебе показать хотел. Посмотри. Беседка будто висела у самого обрыва — отвесного, земляного, срывающегося на много метров вниз в густой подлесок, который тоже стремился вниз, к самой реке. А дальше, на много километров вперед, до самого горизонта лежала степь, разрезанная тут и там нитками виляющей реки. Вода, отражавшая пасмурное небо, окрашивалась в серо-белый цвет, но там, где на нее падали пробившиеся сквозь облака лучи, она сверкала и переливалась солнечными бликами. Высохшая от летнего зноя трава раскинулась желтым ковром, куда хватало глаз, но кое-где нет-нет, да и виднелись зеленые пятна. Отсюда можно было разглядеть и место, где они недавно побывали, поляну с барельефом, и заводь, в которую плавали смотреть лилии, и, конечно же, лагерь. Юрка украдкой наблюдал за реакцией Володи. Тот зачарованно смотрел вдаль, дышал глубоко и спокойно, его лицо выражало полное умиротворение. — Красиво, правда? — спросил Юрка, отойдя от края. — Очень. А откуда ты узнал об этом месте? — Странно, что ты о нем никогда не слышал. Вожатый все-таки. — Юрка подтянулся на руках, уселся прямо на стол и, болтая ногами, стал рассказывать: — Это место называют беседкой романтиков. Мне про него два года назад рассказали девчонки из старших отрядов, да и все вожатые, кто не первый раз в «Ласточке», знают. У парочек в лагере всегда считалось вроде как традицией приходить сюда под конец смены и писать имена… Я никогда не понимал этого, но любопытства ради как-то раз пришел, чтобы увидеть собственными глазами. — Почему не понимал? — спросил, подойдя к нему, Володя. — Все очень символично. Глядишь на эти надписи и на самом деле ощущаешь дух романтики. Представляешь, сколько чувств концентрировалось тут на протяжении многих лет, сколько добрых слов было сказано? Юрка хотел было похихикать над его сентиментальностью, но встретился взглядом и застыл. Володя смотрел на него так искренне и мечтательно, будто… будто говорил о них? Наклонился, уперся руками в столешницу по обе стороны от Юрки и ткнулся кончиком носа в его нос. Закрыл глаза, выдохнул, глубоко вдохнул… У Юрки в этот момент так бешено загрохотало сердце, что казалось, разорвет ему грудину. Он до минимума сократил расстояние между ними и быстро чмокнул Володю в губы. — Хочешь, — шепнул он, — и мы оставим здесь свои имена? Володя мотнул головой, снова потерся кончиком своего носа о Юркин и тихо сказал: — Не нужно. Увидит кто из нынешней смены, будет не очень хорошо. Я и так запомню, Юр, без всяких надписей. Юрка обнял его и уткнулся губами в шею, но вдруг Володя вздрогнул и разомкнул объятия. Отпрянув, Юрка опустил взгляд вниз и заметил, что обе Володины руки покрылись мурашками. Обе, полностью, до самых кистей. Володя отвел взгляд. Обоим вдруг стало неловко, но, чтобы не смущать его еще больше, Юрка сделал вид, что ничего не заметил. И чтобы Володю вообще больше так не смущать, Юрка решил никогда так больше и не делать — не трогать шею. Возвращались в лагерь тем же путем, что и поднимались сюда. Хоть Юрка и знал более простую дорогу, ребята оставили лодку у берега, а ее требовалось вернуть назад. Когда они спустились к реке, поднялся ветер, вода пошла рябью, а небо на востоке потемнело. — Скоро начнется дождь, — сказал Володя, глядя вверх, — нужно быстрее плыть обратно. — По течению сейчас быстро домчим, — успокоил Юрка. Он влез в лодку, взялся за весла, Володя толкнул ее с берега и запрыгнул сам. Доплыли они действительно быстро. Юрка налегал на весла, лодка мчалась, и четверти часа не прошло, как они причалили. Ветер усилился. С сизого неба сорвались первые капли дождя. — Сейчас польет! — повысил голос Володя. — Наверное, не добежим до лагеря, давай укроемся на станции? — Привяжи пока лодку. Я схожу за брезентом. — Юрке уже приходилось кричать, чтобы ветер не заглушал его слова. Юрка рванул с причала и отворил двери складского помещения. Схватил брезент, но, собираясь возвращаться на пирс, взглянул в выходящее на пляж окно — во дворе станции кто-то был. На всякий случай спрятавшись за откос, Юрка присмотрелся и увидел, как к складу движется Маша. — Твою мать! — прошипел он сквозь зубы. — Только ее тут не хватало! Он бросился обратно к пирсу — тот, скрытый зданием станции, уходил в реку, — и Маша не могла его увидеть до тех пор, пока не войдет на склад. Юрка действовал не раздумывая. Подбежав к Володе, схватил его за локоть: — Ложись в лодку, быстро! — Что?.. — Там Маша идет! — Но мы ничего такого не сделали, чтобы прятаться. — Ложись, говорю! — приказал Юрка. — Сейчас я спрячу нас под брезентом. Володя растерялся, но мигом прыгнул в лодку и улегся на дно. Юрка — за ним. Он осознал, что Володя прав — до того, как они спрятались, их не в чем было уличить. Теперь же получалось, что, раз затаились, значит, есть что скрывать. А если Маша увидит, как они, растрепанные и помятые, вылезают из накрытой брезентом лодки, то подумает черт-те что, и начнутся расспросы и разбирательства. Юрка негромко выругался — он сам их подставил, вынудил лежать, не высовываясь. — И чего ее принесло? — простонал он, когда все вокруг погрузилось во мрак. — Понятия не имею, — ответил Володя. — Не самое хорошее время выбрала, чтобы гулять. — Я же говорил! Она следит за тобой! Юрка осторожно выглянул наружу. Обзор был плохим, виднелся только небольшой кусок пирса, но Юрке удалось разглядеть Машины ноги в черных туфельках и белых гольфах. Она два раза прошлась туда и обратно. Затем остановилась рядом с их лодкой — Юркино сердце сделало кульбит, — постояла минуту, сделала шаг к ней… Но в этот момент в небе оглушительно громыхнуло, и полил дождь. Тяжелые капли забарабанили по брезенту. Маша, громко ойкнув, побежала обратно на склад. — Ушла? — встревоженно спросил Володя. — Да. Но, блин, мне показалось, что она что-то заметила. — Ты сможешь отсюда увидеть, когда она уйдет? — Конечно, нет. Она же в домике на станции. Как я ее увижу? — раздраженно прошептал Юрка. — В окно разве что. Да и то, если повезет. — Ясно, — помедлив, произнес Володя. — Значит, придется валяться тут до горна. Только сейчас Юрка почувствовал, как им тесно вдвоем. Предельно медленно и осторожно, чтобы не качать лодку, он перевернулся на бок, оказавшись своим лицом напротив Володиного. Глаза еще не успели привыкнуть к темноте, и если бы Юрка не ткнулся носом Володе в лоб, то даже не понял бы, где и как тот лежит. Юрка сполз чуть ниже, а когда глаза пообвыкли, смог рассмотреть очертания Володиных очков. По брезенту бил дождь, под него задувал холодный мокрый ветер, но Юрке было жарко, потому что Володя оказался слишком близко. И хотелось дотронуться до него, а не лежать, как оловянные солдатики. Юрка нашел Володину ладонь, неуверенно сжал, почувствовал, какая она у него сухая и теплая. Володя прерывисто вздохнул, сжал Юркины пальцы в ответ. — Юр, — произнес он сипло. — Что? — Поцелуй меня. Сердце екнуло, по телу разлилась сладкая волна. Вокруг пахло водой — дождевой и речной, и именно так пах Юркин первый настоящий поцелуй. Володя позволил ему больше, чем обычно, — не быстро, невинно коснуться своими губами его губ, а прижавшись, задержаться подольше. Этот поцелуй длился то ли несколько секунд, то ли целую вечность, сопровождаясь бешеным стуком сердца — и непонятно чьего, Юркиного или Володиного. А потом Володя разомкнул губы. Юрка хотел было отпрянуть, подумав, что на этом все кончится, но почувствовал еще более мягкое и мокрое прикосновение. Юрка не умел целоваться по-настоящему. Он никогда этого не делал. А Володя, наверное, уже умел. Он поймал его губы и утянул в поцелуй — взрослый, нежный, головокружительный. Дождь ослабевал и успокаивался, но Юрка успокаиваться совсем не хотел. Не хотел отпускать Володиных рук и губ. Плюнув на все, на сбившееся дыхание, на жар и истому во всем теле, он не хотел останавливаться, разрывать это мгновение. Если бы можно было навсегда остаться в этой лодке, под этим брезентом рядом с Володей, Юрка остался бы, не раздумывая. И Володя тоже не хотел, чтобы все закончилось. Он отпустил его руку и обнял, прижался к нему так, что Юрка почувствовал — не только ему жарко. Не понимая, что делает, положил руку Володе на бок, пробрался пальцами под его рубашку, коснулся кожи. По руке будто пустили электрический ток, а Володя вздрогнул. Их поцелуй стал грубым и жадным. Далекий звук горна, трубящий подъем, показался Юрке оглушительным. Он попытался сделать вид, что ничего не услышал, но Володя первый оторвался от него и, вздохнув, сказал: — Пора, Юр. Надо идти. Будто цепляясь за последнюю ниточку, Юрка спросил: — Думаешь, Маша уже ушла? — Дождь кончился, да и горн она слышала… Сейчас проверю. Он сел и, так же как Юрка до этого, приподнял угол брезента. А Юрка в этот момент очень хотел, чтобы Володя увидел там Машины ноги и вернулся сюда, к нему. Чтобы хотя бы еще минутку можно было обнимать и целовать его. — Никого нет, — сказал Володя и сел, скидывая с лодки брезент. Яркий дневной свет ослепил Юрку. Вокруг было сыро, мокро, но небо посветлело, между облаками вдалеке пробивалось солнце. Володя вылез из лодки, Юрка последовал за ним. И пока они крепили брезент, Юрка боролся с желанием подойти к Володе со спины, обнять его и, замерев, долго-долго стоять вот так.

***

— Всё, все молодцы. Можете быть свободны, — объявил Володя, заканчивая репетицию. Бледные от усталости актеры зааплодировали. На пятый раз труппе наконец удалось прогнать всю постановку от начала и до конца так, чтобы получилось относительно сносно. Если актеры вымотались за этот день так, что буквально падали от усталости, то как худрук все еще держался на ногах, Юрка не мог понять. Володя пахал как каторжный, не слыша, не видя и не замечая ничего вокруг. У него даже галстук перекрутился узлом на спину и повис на шее удавкой. Заметив это, Юрка прыснул. Встал из-за пианино, подошел к худруку, протянул руки, чтобы поправить сбившуюся ткань. — Вот бы и мне посколее галстук повязали! Юрка аж подпрыгнул от неожиданности, убежденный, что все актеры вышли из кинозала. Но проворный Олежка выскочил из-за бюста Ленина, как чертик из табакерки. Володя отшатнулся от Юрки, сам поправил свой галстук и, натянуто улыбнувшись, объяснил: — Олежка у нас мечтает, чтобы его первым в классе, а лучше — во всей школе приняли в пионеры. — А-а-а… — протянул Юрка и повернулся к Олежке: — И как, клятву уже выучил? — Ага! — Олежка покраснел, стал по стойке смирно и с выражением начал: — Я, Лылеев Олег Ломанович, вступая в ляды Всесоюзной пионелской олганизации имени Владимила Ильича Ленина, пелед лицом своих товалищей толжественно обещаю: голячо любить свою Лодину. Жить, учиться и болоться, как завещал великий Ленин, как учит Комму… — Олежка жадно вдохнул, —…стическая палтия. Свято соблюдать Законы Пионелии Советского Союза! — Молодец! — похвалил Володя. — А как отдавать пионерский салют, знаешь? — Знаю! Показать? Юрка цокнул языком — ну нашли время! Откровенно скучая, он уселся на сцену, свесил ноги и показательно всхрапнул. Володя его проигнорировал. — Покажи, — кивнул вожатый и выкрикнул призыв: — К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов! — Всегда готов! — рявкнул Олежка и вскинул руку в пионерском салюте. Володя поправил его ладонь — так, чтобы оказалась выше лба, а не на уровне носа. — Руку нужно держать выше головы. Это значит, что ты блюдешь интересы пионерской организации выше своих. А еще во время присяги тот, кто повязывает тебе галстук, задает каверзные вопросы. — Мамочки! — испугался Олежка. — Сложные? А ты задавал? — Задавал. Я спрашивал будущего пионера, сколько стоит пионерский галстук. — Пятьдесят пять копеек! — отчеканил, очухавшись, Юрка. — Юр, ну ты же прекрасно знаешь, что этот ответ — неправильный. Зачем человека с толку сбиваешь? — с досадой спросил Володя. — Пионерский галстук бесценен, потому что он — частица красного знамени. Запомнил, Олеж? — Ага, запомнил! — Олежка закивал. — Ну я пошел. Еще поучу клятву пелед сном! — Лучше сценарий поучи! — И сценалий тоже! Олежка умчался, а Юрка задумался о том, что зря Володя обманывает мальца. Ведь пионерский галстук столько и стоил — пятьдесят пять копеек, не больше, потому что на самом деле был всего лишь крашеной тряпкой. В этом были убеждены все Юркины ровесники. Ребята носили галстук как попало, будто издеваясь над ним: рваным, мятым, исписанным, истыканным значками, по-ковбойски — подобно тому, как только что он был повязан на шее у Володи. Может быть, еще лет десять-двадцать назад галстук что-то и значил, символизировал ценности и идеалы. Но сейчас все это ушло в прошлое. Сам же Юрка впервые заподозрил, что ни идеалов, ни ценностей у людей не осталось, когда его завалили на экзамене. Скоро и Олежка непременно убедится в том же самом, но уже на своем примере. Юрке стало заранее жалко Олежку за то, какое жуткое разочарование его, такого одухотворенного и мечтательного, ждет впереди. Юрка хотел поделиться с Володей своими размышлениями, но не успел: двери кинозала снова отворились, и ребята из художественного кружка внесли несколько ватманов декораций. — Вот водонапорная башня и паровоз, — сказал Миша Луковенко — руководитель рисовальщиков. — Как ты и просил, с нас контуры, а разрисовываете вы. — О, спасибо огромное, — поблагодарил Володя. — А краски принес? — Да, вот тут. — Миша протянул ему большую коробку с банками и кистями и предупредил: — Завтра заберу. Только художники ушли, Володя повернулся к Юрке и сказал: — Ну что? Будем разрисовывать? Юрка обреченно застонал: — Сейчас? Володь, ты вымотанный и уставший, я тоже хочу спать… — Время не ждет! Тут работы минимум на два дня — пока раскрасим, пока высохнет. А там еще и поправлять что-то придется… — Может, все-таки потерпит до завтра? — безо всякой надежды спросил Юрка. — Нет! Но если ты устал, то я могу и сам. — И в его тоне не слышалось подвоха. Юрка знал, что Володе хватит энтузиазма остаться ночевать в театре, но сделать все самому. А разве мог Юрка позволить ему такое? И они остались рисовать. Разложили огромные листы прямо на полу сцены и, ползая по ней, как партизаны по полю, орудовали кистями. Работа была несложной, но долгой и местами тонкой. За окнами давно стемнело, горн уж час как протрубил отбой, а они все рисовали и рисовали. На часах было за полночь, когда Юрка, посмотрев, что они сделали около половины, сдался. Отбросил в сторону кисть и распластался по полу. — Все, устал. Володь, давай заканчивать, так же и коня двинуть можно. Конев двинет коня! Представляешь? Но Володя, как заведенный, продолжал мазать кистью по ватманам: — Нет, нужно сегодня доделать. Ты же слышал, завтра краски отдадим… — Нужно, нужно, нужно, — огрызнулся Юрка. Он рывком вскочил на ноги, подошел к нему и вырвал кисть из рук. — Нет, не нужно! Володя сердито посмотрел на него, попытался забрать кисть обратно, но Юрка отскочил назад и спрятал руки за спину. — Смотри-ка, а ты уже мимо контуров мажешь! Ты устал! — Нужно… — Да у нас еще целых полтора дня впереди! — Всего лишь полтора дня! — Да никуда не денутся твои декорации! Юрка швырнул кисть в сторону и сделал три шага, оказавшись с Володей нос к носу. Посмотрел ему в глаза и намного тише сказал: — А вот мы еще как денемся… Напомнить, что будет послезавтра, кроме спектакля? Володя нахмурился и отвел глаза. Но тут же поднял взгляд, и в нем промелькнуло и понимание, и сожаление одновременно. — Я помню… — печально ответил он. — Ты прав, да. Юрка положил руки ему на плечи. Погладил их, затем — шею и зарылся пальцами в волосы на затылке. Володя обнял в ответ: обвил руками талию и прижал Юрку к себе, потянулся к его губам. Но поцеловал вовсе не так, как рассчитывал Юрка. — Нет, поцелуй меня, как в лодке, — попросил он, прижимая Володю еще крепче. — Не стоит, — серьезно ответил Володя и, задумавшись, добавил чуть позже: — Юр… Юра, может, зря мы это делаем? — Зря? Почему? Ты больше не хочешь? — Юрка ожидал, что Володя начнет убеждать его в обратном, но он только молча пожал плечами. Юрка разволновался не на шутку: — Володя, но я не хочу прекращать. Мне это нравится! Неужели тебе больше нет? Володя отвернулся. Посмотрел сначала в потолок, потом на пол и только после этого ответил: — Нравится. — Тогда почему зря? — Вдруг руки опять распущу? Да и все-таки это странно. Это против природы, это неправильно и гадко. — Тебе гадко? — оторопел Юрка. Он задумался. Да, возможно, со стороны они и правда выглядят странно. Но это только со стороны. Быть «внутри» их отношений, их дружбы и, может быть, даже любви казалось Юрке совершенно естественным и прекрасным. Ничего не было и не могло быть лучше того, чтобы целовать Володю, обнимать и ждать встречи с ним. — Не мне, — понуро кивнул Володя, — остальным гадко. Но дело даже не в этом. Мне кажется, что всем этим я сбиваю тебя с правильного пути, Юр. Юрка рассердился: — Напомни, кто кого у щитовой поцеловал? — Он сложил руки на груди и насупился. Уголки рта Володи поползли наверх, но он сдержал улыбку и чуть погодя снова серьезно спросил: — Юр, а ты-то что об этом думаешь? — Я стараюсь не думать, — в тон ему ответил Юрка. — Какой смысл — сдерживаться ни ты, ни я не можем. А тем, что целуемся, мы никому не причиняем вреда. — Кроме себя. — Себя? Что-то я не вижу, чтобы от меня убыло. Наоборот, мне это приятно. А тебе? Володя сконфуженно улыбнулся: — Ты и так знаешь ответ. Юрка не стал больше просить или уговаривать, а просто взял инициативу в свои руки. Это был их второй настоящий взрослый поцелуй — и он оказался совсем не таким, как первый. Тогда, в лодке, было жарко и волнительно, она плавилась под биение сердец и стук дождя, а теперь было тихо. Совершенно тихо. За окнами — ночь, в огромном зале — пустота, все будто бы замерло, и только они вдвоем плавно, медленно и тягуче снова узнавали друг друга через движения губ. Но вдруг что-то грохнуло у входа, застучало и покатилось вниз. Ребята отпрянули друг от друга так быстро, будто между ними ударила молния, отбросив их в разные стороны. По ступеням зала вниз катился небольшой фонарик. А в дверях, округлив глаза, пятилась Маша. Первой Юркиной реакцией была паника, потом парализующий ужас. Казалось, что земля ушла из-под ног, что сцена ломается, что все вокруг переворачивается вверх дном. Затем пришло непонимание и неверие — может, у него фантазия разыгралась? Ну откуда тут, почти в час ночи, взяться Маше? Но она была — живая и настоящая. И собиралась как можно быстрее исчезнуть — уже нащупывала за спиной ручку двери. — Стой! — крикнул Володя, первый отошедший от шока. Маша замерла, а он побежал со сцены и в несколько прыжков по ступеням оказался рядом с ней. — Не убегай. Пожалуйста. Маша не могла сказать ни слова — открывала и закрывала рот, глотала воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Маш? — Володя протянул к ней руку, но она дернулась от него, как от чумного. Только пискнула, задыхаясь: — Не трогай меня! — Ладно, хорошо… — Володя судорожно выдохнул. Он пытался говорить спокойно, но в голосе звенели натянутые нервы. — Только не паникуй. Спустись, пожалуйста. Я все объясню. — Что? Что вы мне объясните… Вы… Вы… Что вы тут вообще… Это отвратительно! Юркино сознание будто отключилось, он не мог решать что-либо, делать выводы. Он даже не чувствовал рук, а ватные ноги не гнулись. Но медлить было нельзя. Невероятным усилием воли Юрка заставил себя подойти к ним. Маша уставилась на него еще более дико и испуганно, чем на Володю. — Маш, — произнес Юрка, с трудом выговаривая слова, — ты только не думай ничего плохого. — Вы ненормальные, вы больные! — Нет, мы нормальные, просто… — Зачем вы это делаете? Это же неправильно! Так не бывает, так не делают, это совсем… совсем… Маша задрожала и всхлипнула. «Еще чуть-чуть, — понял Юрка, — и у нее начнется истерика. Прямо сейчас она пойдет и всем...» Он не закончил мысли. Тут залихорадило его самого. Перед глазами поплыло и потемнело. Казалось, Юрка вот-вот упадет в обморок, а потом сразу под землю — от ужаса ноги не держали. Худо-бедно сохраняя хотя бы внешнее спокойствие, он не мог отвязаться от страшных картин, непрерывно всплывающих в воображении, картин того, что ждет их с Володей, когда Маша всем расскажет: позор и осуждение. Они станут изгоями, их накажут, страшно подумать — как! — Это баловство, понимаешь? — нервно хохотнул Володя. — Шалость от нечего делать, от скуки. И в этом нет ничего серьезного. Ты права, такого не бывает, у нас ничего на самом-то деле и нет. — Тебе девушек мало? Что ты в нем ищешь такого, чего в нас нет? — Конечно, нет! Сама подумай: природой заложено, что парни любят девушек, мужчины — женщин, так и есть… Машенька, я ничего не ищу и не собираюсь. И не найду. Мы же… мы же с Юрой просто… мы друг другу никто, разъедемся из «Ласточки» и забудем. И ты забудь, потому что эта ерунда ничего не стоит, это придурь, блажь… Юрка слышал его глухо, будто через стену. Не в состоянии ровно дышать, он закрыл тяжелые веки и вздрогнул от боли. Она жгла его всего, не концентрируясь в одном месте; она растеклась повсюду, кажется, даже за пределы тела. Ведь Володя мог бы сказать, что они это сделали на спор, да что угодно мог сказать, хоть «учимся целоваться», вдруг она бы поверила? Юрка открыл глаза, посмотрел ей в лицо и прочел — нет. Машу не провести отговорками, шутками и обещаниями. Чтобы поверить, ей нужна была правда, хотя бы крупица, но правды. А в словах Володи правда была: законы природы, расставание, «мы с Юрой просто…». Юрка уставился на Володю, ища ответ на страшный вопрос: «В том, что ты говоришь, есть хотя бы капля лжи?» Ему было больно слышать все это и еще больнее понимать, что сказать именно так — единственный выход. — Пожалуйста, Маш, не говори об этом никому. Если о таком узнают… Это пятно на всю жизнь и испорченное будущее. Понимаешь? — продолжал Володя. Юрка стоял немой, как и прежде. — Ла… ладно… — всхлипнула Маша. — Поклянитесь, что вы больше никогда такого… Володя глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями: — Клянусь. Больше никогда. — И ты. — Маша повернулась к Юрке. Ее взгляд из умоляющего стал злым. — Теперь ты! Юрка перехватил на мгновение Володин взгляд и увидел в нем чистое, абсолютное отчаяние. — Клянусь. Никогда, — задохнулся Юрка.