Why? Work.

      Мысли били по черепу, как молотки по тонкому стеклу. Не складывались. Не выстраивались. Просто вспышки — обрывки, как старое кино.       Париж.       Диван.       Миранда сидит, ссутулившись, будто из неё вынули стержень. Глаза пустые, голос тихий, сломанный:       «Мои девочки… за что же им всё это…»       «Могу ли я что-то сделать для вас?»       «Свою работу.»       Андреа моргнула — и воспоминание рассыпалось.       Реальность вернулась резко, без предупреждения. С привкусом металла во рту.       Она вытерла кровь со своего лица тыльной стороной ладони — машинально, грубо, как будто это была грязь, а не она сама. Кожа под пальцами горела. Андреа была не в порядке. Совсем. Это понимание было холодным и ясным, как диагноз.       Господи.       Господи.       Она стояла над телом.       Мужчина был гораздо старше её. Тяжелее. Сильнее — по всем законам мира. Тот самый тип людей, рядом с которыми ты инстинктивно втягиваешь плечи. Которых боишься без причины, потому что причина всегда находится сама.       Он больше не брыкался.       Не дышал так, как дышат пьяные.       Не кричал.       Тишина вокруг была оглушающей.       Ноги подкашивались. В глазах темнело. Андреа бы упала прямо сейчас — просто осела бы рядом, позволив телу сделать то, что оно так отчаянно просило. Но она не могла. Не имела права. Не сейчас.       Не сейчас.       Она резко огляделась по сторонам. Дом стоял неподвижно, как свидетель, который решил молчать. Никого. Ни шагов. Ни голосов. Только далёкий, едва слышный шум сверху.       Девочки.       Наверху.       Они обещали не спускаться. И, скорее всего, так и сидят — прижавшись друг к другу, с широко раскрытыми глазами, вцепившись в колени, стараясь не дышать слишком громко.       Мысль об этом пробила Андреа дрожью, от которой свело спину.       Лицо пульсировало болью. Щека опухла. Губа лопнула. Она почти не чувствовала правую руку — та висела чужой, онемевшей, будто не принадлежала ей вовсе. Андреа посмотрела вниз.       Кровавое месиво у её ног.       Одежда пропиталась тёмными пятнами. Рукава липли к коже. Пол был скользким.       Это моя кровь? — мелькнула мысль.       Она не знала. Честно — не знала.       Она помнила только одно: нож. Блеск. Рывок. Как пальцы сомкнулись на чужом запястье. Как боль прострелила руку. Как нож вылетел и с глухим звуком упал куда-то в сторону.       Она смогла.       Это осознание было таким же страшным, как и всё остальное.       Андреа медленно, с усилием, достала телефон. Каким чудом он всё ещё был в кармане, она как минимум три раза доставала его до этого — она не понимала. Пальцы дрожали. Оставляли красные отпечатки на гладком пластике, будто метили его.       Она знала: Миранда занята. Если бы не была — она бы не попросила Андреа присмотреть за девочками, ответила бы хотя бы на один звонок. Няня ушла к своему больному ребенку. Дом опустел. И именно в этот промежуток — короткий, злой, как насмешка судьбы — пришёл Стивен.       Не сейчас.       Не думай об этом сейчас.       Она поднесла телефон к уху. Сердце билось где-то в горле. Два гудка. Всего два.       — У тебя минута, — раздражённо бросила Миранда.       Андреа почти рассмеялась. Нервно. Глухо. Этот смешок застрял где-то между болью и истерикой. Она сглотнула и прошептала — тихо, ровно, будто говорила о погоде:       — Стивен больше не принесёт проблем.

***

      Миранда не верила происходящему.       Не в том смысле, когда человек отказывается принять правду — нет. Скорее так, будто реальность внезапно стала плохо прогружаться: звуки запаздывали, лица плыли, движения казались чужими. Всё происходило как будто, не с ней. Не здесь. Не сейчас.       Она ворвалась в дом, не дожидаясь разрешения, не слушая ничего вокруг. Полиция уже была внутри — формы, рации, чужие ботинки на её полу. Обычно это вызвало бы взрыв. Скандал. Холодную, выверенную ярость.       Сейчас — было всё равно.       Ей нужно было одно.       Её девочки.       Её малышки.       Её близняшки.       — Мисс Пристли, — кто-то встал перед ней, высокий офицер, слишком спокойный, слишком правильный. — Дети находятся на заднем дворе. Вам лучше выйти наружу, обойти дом.       Она сглотнула. Горло пересохло так, будто она кричала часами, хотя ещё не издала ни звука.       Спорить не было сил.       Она просто кивнула.       Развернулась.       Снова вышла на улицу.       И мир взорвался.       Камеры.       Вспышки.       Голоса, выкрикивающие её имя, вопросы, обвинения, догадки.       — Мисс Пристли!       — Это правда, что…       — Что вы можете сказать…       Она шла сквозь это, как сквозь дождь — не видя, не слыша, не реагируя. Белый костюм, безупречный утром, теперь казался ей маскарадом. Ненужной оболочкой.       И вдруг — она увидела их.       И всё рухнуло.       Слёзы хлынули так резко, что перехватило дыхание.       Кэссиди и Кэролайн одновременно сорвались с места и побежали к ней. Маленькие, укутанные в пледы, слишком большие для их худых плеч. В руках — по бумажной кружке чая из ближайшего кафе. Они выскользнули из пальцев и упали в траву, расплескав коричневые лужицы — никого это не волновало.       Две женщины-полицейские отпустили их, переглянувшись.       Девочки врезались в мать с такой силой, будто боялись, что она исчезнет.       Миранда упала на колени прямо там, на сырой земле. Холод мгновенно пропитал ткань брюк, испачкал колени, но это было ничто. Абсолютное ничто.       — Мамочка… — выдохнула Кэссиди, дрожа.       Миранда целовала их волосы — поочерёдно, лихорадочно, снова и снова, будто пересчитывая: здесь, здесь, живые.       — Я здесь, — шептала она. — Я здесь. Я с вами.       — Нам не дают поговорить с Энди… — всхлипнула Кэролайн, уткнувшись ей в плечо.       И тогда имя вспыхнуло в голове, как удар током.       Энди.       Андреа.       Пропущенный звонок.       Один. Второй. Третий.       Почему она не ответила сразу? Почему, чёрт возьми, решила, что перезвонит позже?       — Скажите мне, — прошептала Миранда, целуя дочь в макушку, вдыхая запах её волос, — что случилось?       Полицейские снова переглянулись, но не вмешались. Им нужна была их версия.       Кэссиди всхлипнула, судорожно втягивая воздух:       — Кара ушла… а потом пришёл Стивен.       Кэролайн кивнула, не поднимая головы:       — Он хотел нас забрать. От него пахло… — она замялась, — пахло алкоголем.       Руки Миранды сжались сильнее.       — Он был… — голос Кэссиди дрогнул. — Он был злой. Он кричал.       Она судорожно вдохнула.       — Он ударил Кэролайн… — прошептала она. — Она упала. Ударилась боком.       Внутри Миранды всё обледенело. Абсолютно. Холод разлился от груди к пальцам, к горлу, к затылку.       — Девочек осмотрели, — быстро вмешалась одна из полицейских. — С ними всё в порядке. Ни переломов, ни внутренних повреждений.       В порядке.       Какая удобная фраза.       — Что было дальше, малышки? — спросила Миранда, и сама не узнала свой голос.       Близняшки переглянулись.       — Пришла Энди, — сказала Кэссиди. — Она увидела Стивена и…       — И сказала нам идти наверх, — перебила Кэролайн. — Запереться. И не выходить, пока она не позовёт.       Кэссиди заплакала сильнее:       — Мы так и сделали. Честно.       — Они кричали, — прошептала Кэролайн. — Очень. Потом… — она сглотнула, — они дрались.       Пропущенный звонок зазвенел в голове, как колокол.       — А потом всё стихло, — продолжила Кэссиди. — И пришли люди в форме. И привели нас сюда.       — Нам не дают увидеть Энди, — добавила Кэролайн, уже почти без слёз. — Мы хотим к ней.       Миранда поцеловала их обеих — медленно, по очереди.       — Андреа нужно немного отдохнуть, — прошептала она. — Но вы увидитесь. Обязательно.       Девочки не стали спорить. Не задали вопросов. Они просто прижались к ней — доверчиво, полностью, так, как умеют только дети, которые чуть не остались одни.

***

      Миранда вошла в палату без стука.       Дверь закрылась за ней слишком тихо — предательски мягко, будто это было не больничное отделение под охраной, а чья-то спальня, где нельзя шуметь, чтобы не разбудить спящего. Воздух внутри был плотным, пропитанным антисептиком и болью. Белизна давила на виски. Свет ламп резал глаза.       В углу сидел полицейский. Развалившись на стуле, он лениво листал журнал, скрестив ноги, будто сторожил пустоту, а не человека. Но стоило Миранде появиться — всё изменилось. Он вскочил резко, слишком резко, как школьник, пойманный с сигаретой. Неловко кивнул, не решаясь встретиться с ней взглядом, и почти выбежал из палаты, оставив за собой щелчок двери и странную тишину.       Миранда даже не посмотрела ему вслед.       Она смотрела на койку.       На Андреа.       Андреа лежала неподвижно, будто кто-то сложил её из бинтов, гипса и синяков, а потом забыл вдохнуть в эту форму жизнь. Правая рука была зафиксирована в грубом белом гипсе — слишком большом, слишком тяжёлом для её худого запястья. Левая — прикована наручниками к бортику кровати. Металл холодно поблёскивал, неуместный, жестокий, оскорбительный.       Андреа была… не собой.       Лицо — бледное до синевы, будто кровь ушла из неё вся, до последней капли. Под кожей проступали тёмные пятна — синяки, отпечатки ударов, следы чьей-то ярости. Один глаз почти не открывался, заплывший, воспалённый. Второй был налит кровью, красный, усталый. Губы потрескались. Щёки опухли. На коже — царапины, рваные линии, будто её тащили по лестнице.       Миранда сделала шаг. Потом ещё один.       Каждый шаг давался трудно, словно пол под ногами стал вязким, тянущим вниз. Она села на край стула — аккуратно, медленно, будто боялась, что резкое движение может разрушить то, что ещё держится.       Она смотрела.       На ту, кто встал между опасностью и её детьми.       На ту, кто не должен был быть щитом — но стала им.       На ту, кто сделала то, что должна была сделать сама Миранда.       Андреа чуть повернула голову. Движение было минимальным, почти незаметным, но Миранда увидела, как это далось ей с усилием. Губы дрогнули. Голос, когда он прозвучал, был хриплым, сорванным, словно каждое слово царапало горло изнутри.       — Как… близняшки?       И всё.       Этого оказалось достаточно, чтобы у Миранды задрожали губы.       Слёзы выступили мгновенно — так, как это бывает на самом краю, когда ты больше не можешь держать себя. Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Андреа спросила не о себе.       А ведь для неё эти дети — никто.       Просто дочери стервозной начальницы.       — Они… — Миранда заговорила шёпотом, боясь причинить боль её голове, — они в порядке. Сейчас у врача. Физически — всё хорошо.       Слёзы покатились по щекам, горячие, стыдные. Она смахнула их, но это было бесполезно.       Девочкам теперь нужен будет психолог. Они боялись спать одни. Просыпались от любого шороха. Цеплялись за неё руками, как утопающие. Но они были живы. Целы.       И это — потому что Андреа не отступила.       — Благодаря тебе… — голос сорвался. Миранда сглотнула. — Благодаря тебе они в порядке.       Андреа слабо улыбнулась.       Улыбка была почти невидимой — тень того, что когда-то было. И сразу же лицо исказила боль. Она поморщилась, дыхание сбилось, мышцы напряглись, будто тело напомнило: не забывай, что ты побита.       Миранда тут же подалась вперёд. Сжала её левую руку — ту, что была в наручниках. Пальцы были холодными. На ладони — царапины, мелкие, глубокие.       — Тебе ничего не грозит, — прошептала она, почти яростно. — Это самооборона. Я прослежу. Я клянусь. Тебя не посадят. Никогда.       Андреа едва заметно кивнула.       — Спасибо…       — Нет, — Миранда резко мотнула головой. — Нет. Не смей.       Она провела пальцами по ладони Андреа — осторожно, нежно.       — Это я должна благодарить. Ты… — дыхание сбилось. — Ты спасла моих девочек от самого худшего. Я… я у тебя в неоплатном долгу.       Андреа снова улыбнулась — ещё слабее.       — Я просто… делала свою работу.       Миранда вытерла слёзы тыльной стороной ладони. В голосе прорезалась сталь.       — Это не была твоя работа.       Пальцы Андреа чуть сжались — насколько позволяла боль. Она удержала ладонь Миранды.       — Это была моя работа, — прошептала она. — Защищать тебя. Быть рядом. Я ассистент, я должна предугадывать проблему. Стивен был проблемой. А близняшки… — короткая пауза. — Они часть тебя.       У Миранды внутри что-то сорвалось.       Она не заплакала вслух. Она просто замерла, стиснув зубы, потому что если бы позволила себе ещё хоть что-то — развалилась бы прямо там, на этом стуле, среди белых стен и металлического холода.       — Почему? — выдохнула она почти неслышно.       Андреа отвернулась. Закрыла глаза.       Пауза длилась всего секунды. Но для Миранды — вечность. Вся жизнь в этом молчании. Все страхи. Все догадки.       И наконец — шёпот:       — Потому что я люблю тебя.

***

      Подиум в это утро был слишком живым.       Миранда сидела за своим рабочим столом, спина прямая, подбородок приподнят — идеальная поза женщины, у которой всё под контролем. Только вот контроль давно был иллюзией. Экран перед ней светился открытыми документами, письмами, отчётами, но строки не складывались в смысл. Она читала одно и то же предложение в пятый раз и всё равно не понимала, что там написано.       Она не могла работать.       Но всё равно приходила.       Новый дом оказался слишком тихим. Слишком аккуратным. Слишком пустым. Девочки боялись старого — и она их понимала. Там всё ещё была кровь. Даже если её смыли, даже если стены перекрасили, даже если мебель вынесли — память не оттирается моющими средствами. Миранда сама туда не возвращалась. Ей хватило фотографий. Хватило нескольких кадров, чтобы понять: Стивен умер не случайно и не зря. Бывают смерти, которые мир не только принимает — он радостно выдыхает после них.       В Подиуме шептались.       Конечно, шептались.       Говорили об Андреа — шёпотом, с осторожным уважением.       О Стивене — без уважения вовсе.       О близняшках — с жалостью.       О ней самой — с интересом, граничащим с восхищением и страхом.       Ирония заключалась в том, что эти шёпоты делали людей… собраннее. Они работали быстрее, внимательнее, будто понимали: сейчас лучше не ошибаться. Миранда не возражала. Она никогда не возражала против эффективности, даже если та рождалась из сплетен и человеческого любопытства.       Большинство сходилось в одном: Андреа поступила правильно.       И Стивен был мудаком.       Миранда ловила себя на том, что это странно успокаивает.       Суд шёл. Медленно, вязко, как всё по-настоящему важное. Она наняла лучшего адвоката — не потому, что могла себе позволить, а потому, что иначе не умела. Он говорил уверенно, без лишнего оптимизма: Андреа не посадят. Не с теми доказательствами. Не с теми показаниями. Не после всего, что было.       Миранда верила.       И отчаянно надеялась.       Близняшки спрашивали об Андреа постоянно. Каждые несколько часов. У каждого взрослого. Будто если задать вопрос достаточно раз, ответ станет другим. «Где Энди?» — как будто она просто вышла в магазин и задержалась. Им говорили правду, насколько она вообще возможна для детских ушей: Андреа в больнице. Ей нужно время. Она поправится.       Миранда сделала всё, чтобы это стало правдой. Лучшие врачи. Лучшие палаты. Тишина. Безопасность. Контроль. Она умела заботиться так, чтобы никто не сомневался: это не жест доброй воли, это решение.       Она приходила к Андреа каждый вечер.       Садилась рядом. Говорила — о девочках, о суде, о Подиуме, о погоде, о любой ерунде, лишь бы заполнить пространство. А Андреа чаще всего молчала. Смотрела. Долго. Внимательно. Как будто изучала Миранду заново, будто пыталась понять, кто перед ней теперь.       И в этом взгляде было что-то неправильное. Не обвинение — нет. Скорее… заинтересованность. Искра, слишком аккуратно спрятанная за спокойствием.       Миранда убеждала себя, что это из-за травм. Из-за лекарств. Из-за боли. Что со временем Андреа заговорит. Вернётся. Может быть — к работе. Может быть — просто к разговору.       Потому что Миранде было что сказать.       Очень многое.       Она скажет позже. Когда Андреа станет лучше. Когда шум уляжется. Когда мир перестанет тыкать пальцем и шептать за спиной. Андреа заслужила передышку. Заслужила нежность. Заслужила безопасность.       А Миранда…       Миранда была готова дать ей всё.       Абсолютно всё, что этот мир ещё мог предложить.

***

      Когда она вошла, Элиас-Кларк сделал паузу.       Не образно — реально. Ту, в которой люди забывают, как дышать. Все головы поднялись разом, будто по команде, и больше не опускались. Взгляды цеплялись за неё жадно, без стыда, как за доказательство того, что невозможное всё-таки случается.       Андреа Сакс шла по холлу спокойно.       Она была здорова.       Никаких побоев.       Никаких синяков, которые раньше прятали под тональными слоями.       Никакого гипса, тростей, осторожных движений.       Никаких обвинений.       Выигранное дело сидело в её глазах, в ровной спине, в шаге без колебаний. Оно было в том, как она держала подбородок — не высоко, не вызывающе, а просто… правильно.       Лёгкой улыбки больше не было.       Той, прежней, удобной.       Теперь было другое: жёсткость, выверенная нейтральность, холодная ясность человека, который видел слишком много и справился. Женщина, ставшая сенсацией — и не переставшая быть ею даже тогда, когда камеры выключились.       Она зашла в лифт.       Нажала нужный этаж.       Двери закрылись, и только тогда Андреа позволила себе усмешку — короткую, почти злую. Не для них. Для себя. Сделала глубокий вдох, медленный, как перед прыжком в воду.       Она пришла на работу.       Она пришла к той, кто сказал: ты мне нравишься, Андреа.       Двери лифта открылись — и всё повторилось.       Тишина.       Остановка.       На неё смотрели как на призрак. Как на слух, который вдруг обрёл черты живого человека.       — Доброе утро, — сказала Андреа легко, почти буднично.       Голос был живой. Настоящий. Это, кажется, пугало больше всего.       Она шла по офису, и люди расступались. Кто-то улыбался неловко, кто-то делал вид, что срочно занят экраном. Андреа отвечала всем — кивком, взглядом, ровной улыбкой. Она знала: от неё не отстанут ещё долго.       В руке — стакан кофе.       Любимый.       Миранды.       Настолько горячий, что кожу жгло, но Андреа даже не смотрела вниз. Боль была теперь слишком знакомой, чтобы заслуживать внимания.       Она кивнула Эмили — та подавилась своим любимым кубиком сыра, уставившись так, будто видела воскресшего. Андреа чуть вздохнула — не раздражённо, скорее устало — и дошла до двери кабинета.       Не постучала.       Вошла.       Миранда уже смотрела на неё.       Взгляд — почти неверящий. Не холодный. Не оценивающий. Растерянный, как у человека, который слишком долго готовился к худшему и теперь не знает, куда девать надежду.       Андреа подошла. Поставила стакан перед ней — аккуратно, мягко. Достала из сумочки блокнот, ручку.       — Доброе утро, — сказала она. — Что я могу сделать?       Миранда встала.       Медленно. Осторожно. Как будто боялась спугнуть реальность. Обошла стол — этот чёртов стол, за которым всегда была дистанция, власть, контроль. Подошла ближе. Слишком близко для офиса. Недостаточно близко для всего остального.       Она взяла руки Андреа в свои.       И через секунду притянула её к себе.       Объятие было крепким. Слишком. На грани — там, где эмоции обгоняют разум. Андреа на мгновение подумала, что следующей сломается спина после её руки. Но Миранда видела грань. Всегда видела.       Она отстранилась первой.       Посмотрела в глаза Андреа — такие нужные, такие правильные — и тихо, почти неслышно прошептала:       — Свою работу.       Андреа наклонилась.       Поцеловала — не в губы.       В щёку.       И, почти касаясь уха, сказала так же тихо:       — Не сейчас.       Миранда поджала губы. Кивнула. Она понимала. Конечно понимала. Просто чувства, чёрт возьми, всегда бегут быстрее здравого смысла.       Все всё ещё говорили о том, что было.       Газеты, телевидение, шёпот в лифтах.       Если бы они начали встречаться сейчас — это выглядело бы благодарностью. Расчётом. Спасёнными дочерьми вместо аргументов. Никто бы не поверил в искренность. Возможно — даже они сами.       Они смотрели друг на друга долго. Так долго, что время стало вязким.       Миранда кивнула ещё раз.       — Я понимаю.       Андреа улыбнулась — мягко, почти солнечно.       — Тогда, может… — она чуть склонила голову, — будем просто чаще общаться? Если ты не против.       Миранда подумала о дочках. О том, как они ждали. Как спрашивали. Как уже считали Андреа частью своей, их жизни.       Она села обратно за стол. Спокойно. Собранно. Посмотрела на Андреа и сказала деловым тоном:       — Освободи моё расписание в пятницу. С часу до трёх. Обед с Кэссиди и Кэролайн.       Андреа записала в блокнот.       Ничего не было сказано вслух. Но всё было ясно.       Миранда приглашала.       И Андреа придёт.       Миранда посмотрела ей в глаза — тепло, непривычно нежно — и добавила:       — Это всё, дорогая.