Замёрзнуть в твоём пламени

             

***

      Канадские ледовые арены умеют превращать хоккейные матчи в события такого масштаба, что по значимости они затмевают и День Благодарения, и даже Рождество. Канада – родина хоккея, и слово «хоккей» здесь, без преувеличений, – первое слово из уст младенца. Он не воспринимается как «очередной» вид спорта, удобный для заполнения TV-эфиров и серьёзного заработка на продаже мерча; хоккей здесь – язык, на котором умеют говорить априори, просто родившись на этих землях. Язык дисциплины и упрямства, достоинства и цены победы. В Канаде мальчишек ставят на коньки раньше, чем они начинают читать, и многие дети сначала учатся держать равновесие на льду, и только потом – на велосипеде. В каждом маленьком городке найдётся крытый каток, а если нет – обязательно отыщется замёрзший зимой участок озера, который сам собой станет местным ледовым полем для всей детворы, будто даже мать-природа заинтересована в продолжении национальной традиции. И там, в сизом зимнем свете, вырастают будущие звёзды большого спорта и будущие фанаты – те, кто однажды заполнит трибуны и будет скандировать спортивные кричалки так, словно от победы действительно зависит судьба всей страны.       В канадском хоккее есть почти религиозная серьёзность, которая не отменяет веселья, а, напротив, умножает его и поднимает до уровня ритуала. Здесь умеют шутить над соперником, но делают это с той же страстью, с коей болеют за своих; здесь презирают слабость, но ещё больше – трусость; здесь любят красивую игру, но уважать будут не за изящество манёвров, а за усилия и полную отдачу, за готовность выложиться до последнего вздоха и выйти на лёд даже с полученной минуту назад травмой.       Всякий раз, когда в Торонто включается гимн страны перед игрой, ощущение сплочённости и глубокой веры в спорт чувствуется особенно остро: люди встают со своих мест не только потому, что так принято во всём мире, а потому что этот жест давно перестал быть простой спортивной формальностью – он стал клятвой принадлежности. Свет прожекторов в эти сокровенные моменты ложится на лёд, как на божественный алтарь, и даже те, кто пришёл «просто посмотреть какую-нибудь зрелищную драку», вдруг выпрямляют спины и притихают на несколько секунд, словно перед чем-то действительно значимым. Потому что хоккей здесь – не обещание бездумного развлечения под пиво, а гарантия нескольких часов фантастической истории, участником которой может стать любой желающий. Именно поэтому канадские трибуны во время матчей не просто шумят – они живут своей, отдельной от игроков жизнью: судят, оправдывают и карают.              Дилюк Рагнвиндр чувствует трепет в груди, когда тысячи людей замирают, гордо задирая подбородки вверх. Он тоже смотрит, прищурившись, в потолок, откуда в ответ на него глядят десятки ярких прожекторов. В такие моменты он всегда вспоминает отца. Не просит у него помощи свыше и не молится на хороший исход – просто обещает принести очередную победу. Он делает это молча, как делает всё в своей жизни: без громких заявлений, напускной театральности и тем более показной веры в себя, которая обычно хорошо смотрится в объективе. Дилюк вообще не любит выставлять чувства на витрину, ему проще держать их глубже, под рёбрами, чтобы ни один журналист не расковырял личную историю и не превратил её в пёстрый заголовок. Лёд, в отличие от людей, не требует объяснений и искусственной вежливости. Он принимает только тех, кто готов идти до конца, и именно здесь, на ослепительно белой поверхности, спокойствие Дилюка обретает форму давления и власти, перерастает в страсть, становится инструментом грубого доминирования. Снаружи он остаётся таким же, каким является в будничной жизни – ровным и тяжёлым, как сталь, – но внутри что-то медленно выпускает когти, обнажает клыки и поднимает голову. Стоит ступить на лёд, и в глубине души просыпается зверь: страшный, но честный, голодный до победы, нетерпимый к слабости противника и беспощадный как к чужим, так и к собственным ошибкам. Зверь не делает Дилюка дурным человеком, он делает его истинным хоккеистом – заставляет сердце качать кровь быстрее, мышцы наливаться жаром, а сознание – сужаться до нескольких фокусов, которые по-настоящему важны: льда под лезвиями коньков, шайбы и ворот. Всё остальное отступает и возвращается лишь после финального гудка, знаменующего чью-то победу.       Адреналин во время игры пронизывает тело тонкими, точными уколами, но Рагнвиндр никогда не был человеком, ищущим опасность ради опасности. Он не гонится за ощущениями, не кидается в неоправданный риск во славу одобрения толпы и не коллекционирует травмы – и выбитые зубы – как трофеи. Но даже так хоккей для него похож на зависимость, единственную, которую он себе позволяет. Дилюк испытывает натуральную тягу к звуку, с которым лезвие режет лёд; к холоду, который обжигает дыхание; к ясности, в которой мысли перестают путаться и становятся прямыми, как траектория удара клюшкой. Если бы однажды ему запретили выходить на арену, внутри что-то неизбежно сломалось бы – та опора, на которой держится всё остальное.              Дилюк выглядит на льду так, как должен выглядеть настоящий альфа в привычном понимании общественности: высокий, массивный, широкий в плечах и с тяжёлой пластикой силы, которая не нуждается в намеренной демонстрации – она считывается сама собой, во взгляде и движениях. Под хоккейной формой красно-белого цвета угадывается мускулатура, за которой стоит долгая, изнуряющая работа: десятки тысяч повторов, падений, рывков, силовых приёмов, которые делают тело любого хоккеиста неотъемлемой частью игры.       Шлем на Рагнвиндре сидит неплотно, и алые пряди волос упрямо лезут в глаза. Он заплёл их в небрежную косу перед разминкой, чтобы не мешали, но огненную суть этим не остановишь: она цепляется за ремешок, раздражает движением на периферии взгляда. Дилюк не убирает волосы сейчас, потому что это уже не важно. Ничто и никто не собьёт его фокуса. В мыслях остаётся только план, выученный телом и отработанный командой большое множество раз.              Но хоккей – это не только игра сил, и Дилюк слишком хорошо знает обратную сторону любого спорта.       Хоккей – это ещё и игра запахов.              Даже сквозь холод, сквозь синтетические ткани и пластик защиты проступает пот, а вместе с потом – биология, грубая и древняя, как сами инстинкты. Большинство игроков в хоккей, безусловно, альфы: крепкие, вспыльчивые, привыкшие давить корпусом и феромонами, не сдерживая природной агрессии. Бет в НХЛ единицы, и в общем гуле они ощущаются как немая зона – без запаха, давления и того биологического шума, которым обыкновенно заполняют пространство альфы. Омег на льду не бывает вовсе. Не потому что так нельзя по правилам на официальной бумажке, а потому что это невозможно на практике: ни один омежий организм не выдержит такого концентрата чужого природного давления, выбрасывающегося в воздух вместе с паром дыхания, с потом под экипировкой и с оголённой яростью, что вскипает в толкотне у борта. Арена не просто пахнет спортом; она пахнет словно бы первородной стаей. И лишь среди болельщиков всегда находятся омеги, которые намеренно выкупают места поближе ко льду, словно запах двенадцати потных мужчин приносит им неземное удовольствие. Рагнвиндр считает их полными извращенцами.       Сам Дилюк умеет держать себя даже в этом. Умеет не реагировать на слово природы, не поддаваться чужому давлению, не позволять инстинкту решать всё за него. И всё же в особо острые минуты он чувствует: хоккей не ласков к тем, кто пытается остаться вежливым человеком. На льду выживает тот, кто умеет временно высвободить своего зверя, а после окончания игры собраться обратно, по кусочкам, как трансформер. Не все справляются с этой задачей – кто-то быстро вылетает из большого спорта, не способный конкурировать за место с сильнейшими, кто-то в большом спорте остаётся, однако становится печально известным дебоширом, не умеющим контролировать себя как на льду, так и на улицах городов.              Гимн Канады заканчивается, последние ноты мелодии растворяются под сводами ледового дворца, и арена выдыхает одновременно с тысячей людей, возвращая в замерший было воздух смех, крики и всеобщее нетерпение. Дилюк опускает подбородок, переводит взгляд с потолочных огней на ровную белизну льда, тычет в него клюшкой, проверяя жёсткость.              Сегодня Рагнвиндру особенно нужна победа.       Потому что их гимн сменяется гимном Соединённых Штатов, и теперь игроки в сине-белой форме на другой стороне ледового поля вскидывают головы вверх.              Сегодняшняя встреча «Toronto Brave Eagles» на домашнем льду с «Buffalo Feral Panthers» – не просто очередная игра календаря НХЛ. Это событие, вокруг которого выстраивается весь вечер, настроение города и даже сводки новостей. В Канаде хоккей не заканчивается финальной сиреной: он переезжает в бары и кухни, в такси и лифты, в ленты новостей и семейные чаты; как и начинается задолго до дня игры – фанатскими приготовлениями плакатов и кричалок, обсуждением социальных сетей игроков и волнительным ожиданием. Жители Торонто спорят о тактиках и игровых заменах так, будто речь идёт о политике, и радуются победам, будто выиграли всевозможные соревнования одним разом – как нация, как семья.       Всякий раз, когда гостями оказываются соперники из Штатов, да ещё и «Пантеры», чья репутация давно строится на агрессии и дерзости, арена оживает особенным азартом. Каждый такой матч, обещающий хлеба и зрелищ, воспринимается почти личным вызовом: важно не просто выиграть, а доказать, что у льда есть хозяин. И хозяин сегодня будет сосредоточен, как никогда.              Начинающийся матч не нуждается в подогреве, но Национальная Хоккейная Лига не умеет без шоу. Пёстрые надписи в стиле «Орлы против Пантер – война веков!» украшают городские рекламные табло как афиша бокса, а не хоккея; кажется, ещё немного – и рядом появится предупреждение о возрастных ограничениях.       Когда комментатор скандирует названия команд после завершения гимна противника, трибуны реагируют так, будто в зал, пропитанный бензином, кинули спичку: канадская часть взрывается рёвом и свистом, американская отвечает гулом, который не тонет даже в общей какофонии всевозможных звуков.       По проходам, словно хозяин праздника, уже бродит маскот «Орлов» – огромная птица с комично важным клювом и большим размахом крыльев, который позволяет ему демонстративно «выталкивать» воображаемых «Пантер» с чужих мест, театрально изображая после победный марш. Он поднимает над головой пухлую пенопластовую клюшку, раздаёт «пять» детям, позирует для камер и каждый раз, когда показательно расправляются его крылья, на трибунах поднимается новая волна смеха, хлопков и свиста. У входа в фанатский сектор кто-то уже держит над головой табличку с фамилией любимого игрока, какая-то компания болельщиков раскрасила лица в цвета любимой команды, и все эти детали – нелепые, громкие, радостные – складываются в единое ощущение: вечер должен быть грандиозным, и он таковым действительно будет, потому что другого формата здесь просто не признают.       И всё же, как бы ни старались ведущие, светомузыка и маскот, настоящий электрический заряд концентрируется в самом центре арены, там, где игроки уже раскатывают лёд. Здесь слишком хорошо помнят прошлые встречи и слишком хорошо знают, как эти команды умеют превращать хоккей в личное противостояние, когда шайба становится всего лишь предлогом, а ледовое поле – сценой для войны характеров. Поэтому даже смех на трибунах звучит с примесью нетерпения: всем хочется быстрее дожить до момента первого вброса, чтобы арена наконец услышала тот самый звук, ради которого сюда и приходят – звук настоящей драки за победу.              Пока диктор озвучивает последние имена составов команд, а операторы ищут крупные планы и сосредоточенные лица под шлемами, хоккеисты уже собирают себя в рабочее состояние, как собирают боевую машину: без суеты и с внутренней собранностью, от которой воздух вокруг кажется плотнее, напряжённее. «Орлы» прокатываются по льду разбитой группой, занимают свои места на скамье, проверяют крепления, коротко переговариваются, и в этих обменах репликами нет ничего лишнего – только выученные чёткие фразы, которые помогают держать общий ритм и не расплескать напряжение раньше времени. «Пантеры» тоже перестают играть в вызывающую расслабленность, как только на лёд выезжают арбитры: кто-то чуть подпрыгивает на коньках, разминая ноги, кто-то с силой бьёт клюшкой об лёд.       Дилюк скользит вдоль своей половины поля широкими, уверенными толчками, и его движения выглядят тяжёлыми только для тех, кто не умеет читать хоккей: на самом деле в этой массивности нет ни грамма медлительности, в ней – экономия силы и уверенность зверя, который обходит свои владения. Рагнвиндр не растрачивает себя на лишние жесты, не разогревает трибуны улыбкой, не шутит с судьями и не ловит камеры взглядом, хотя камеры ловят его и без этого; он просто делает круг, прислушивается к энергетике льда, к отдаче площадки, к звуку клубных кричалок со всех сторон. В этой привычке есть что-то почти сакральное, потому что привыкать к обстановке, какой бы привычной она ни казалась, учил его отец.       Судья подаёт знак готовиться к вбрасыванию, и Дилюк сдвигается к центру, и в этот момент чувствует, как арена собирается вокруг него: всё внимание стягивается к кругу вбрасывания, к маленькому островку, где начинается война на следующие двадцать минут первого периода. Он подъезжает к центровой разметке, поправляет хват на клюшке, чуть присаживается, готовя корпус, и в тот же миг зверь внутри просыпается окончательно – он становится цельным, внимательным, сдержанно злым, как хищник, которому наконец показали добычу и разрешили действовать.              Тогда же в поле зрения Дилюка попадает Кэйа Альберих.       Его невозможно не заметить, даже если бы Рагнвиндр очень захотел – а он не хочет, потому что это было бы слабостью. Кэйа выделяется на льду так же ярко, как пятно синей краски на белой ткани: не размерами, не силой и не вычурностью, а тем, как он умеет себя подать – будто всё вокруг создано для него одного. Пока большинство игроков обеих команд держатся напряжённо, Кэйа раскатывает лёд с вальяжной непринуждённостью человека, у которого нет причин волноваться, и эта непринуждённость раздражает сильнее любой провокации. Он ловит взгляды с трибун, лениво поднимает руку в массивной перчатке вверх, посылает воздушные поцелуи канадским болельщикам так, словно они не освистывают его, а обожают, и этот жест вызывает в ответ целую волну негодования, но Кэйю, кажется, одинаково устраивают любые варианты внимания.       Дилюк знает, что это всё – не лёгкость и не уверенность вовсе, а специально выращенная маска, отполированная долгими годами, как визор на шлеме: блестит, не даёт заглянуть внутрь и откидывает чужие эмоции обратно в лицо тому, кто пытался их навязать. Дилюк хорошо знает – знал – Кэйю настоящего, чтобы верить этой показушной расслабленности, и хорошо помнит, что скрывается под его умиротворением: трусость, кажущаяся другим осторожностью, и хитрость, переделанная в самоуверенную улыбку. Кэйа никогда не был тем, кто идёт на таран – он всегда выбирает угол и момент, когда удар получится точнее всего, а риск – минимальным.       При этом Альберих, назло всем ожиданиям, остаётся одним из немногих бет в лиге, и это обстоятельство само по себе делает его неудобным противником, потому что в спорте, где альфы привыкли мериться не только силой, но и инстинктом доминирования, беты работают совсем иначе. Они не вступают в битву на равных, прекрасно зная, что никогда не выйдут победителем, – они действуют в обход её законов. Комплекцией Кэйа уступает Дилюку и большинству альф на льду, но именно это становится его преимуществом, которое он превращает в отличное оружие. Он чуть ниже, легче, юрче. Его повороты острее, ускорение резче, и иной раз Альберих уводит шайбу настолько молниеносно, что соперник успевает осознать потерю по пустоте под собственной клюшкой лишь через несколько секунд после финта. Защитник атакующего типа, он не просто держит линию – он режет игру, как тонкий нож: выжидает нужные моменты, ловит импульс, вклинивается и забирает то, что нападающий считал своим.       Кэйа откатывает ближе к своей позиции, к синей линии, бросает быстрый взгляд на табло, словно проверяя, не на него ли направлена камера, и в этот миг, будто почувствовав на коже чужое внимание, ловит взгляд Дилюка через спину судьи в центре площадки. Он криво улыбается ему уголком рта, поигрывает зубами белой капой и подмигивает своим единственно открытым глазом играюче, будто они не враги, не соперники с историей, а приятели, которым достаточно одного жеста, чтобы понять друг друга. Дилюк, не меняя каменного выражения лица, сжимает клюшку крепче, ощущая под перчаткой шероховатость ленты, и в этой немой реакции нет ни раздражения, ни желания отвечать на провокацию тем же; есть только холодная, весомая уверенность, что подобные игры всегда заканчиваются одинаково: один улыбается до первой ошибки, а второй забирает победу и эту улыбку начисто стирает.              Судья уже стоит в центре с шайбой в руке, и арена снова сжимается в ожидании, как лёгкие перед вдохом. Рагнвиндр наклоняется чуть ниже, выбирая идеальный баланс, и на секунду всё в мире становится предельно ясным и простым: сейчас будет первый контакт, первый толчок, первый рывок, и зверь внутри тихо рычит, требуя крови.       Шайба взлетает в воздух.       На короткое мгновение зависнув под светом прожекторов, она кажется чёрной точкой на белом полотне, отметиной, которую сейчас разорвут две стаи диких животных. Она падает вниз, ударяется о лёд сухим щелчком, и этот звук словно открывает заслонку: арена взрывается рёвом, а игроки одновременно приходят в движение.       Дилюк чувствует момент вбрасывания кожей, а не глазами. Он читает наклон плеч соперника, положение клюшек, напряжение в кистях, и, когда приходит время, его рука двигается раньше мысли, с точностью привычного рефлекса. Клюшка ударяется о лёд, зацепляет шайбу, толкает её назад, в безопасную зону к своим, и вокруг поднимается ледяной вихрь: коньки режут поверхность, защитные щитки сталкиваются, кто-то громко матерится сквозь капу.       Пасы летят короткими, резкими отскоками, клюшки щёлкают по льду, требуя передачу, и у каждого движения есть цель: обмануть, разорвать построение соперника, сделать из их системы сито. Рагнвиндр подхватывает шайбу на скорости, чуть разворачивает корпус, закрывая её собой от подлетевшего сине-белого, и чувствует, как ритм матча входит под кожу внутривенно, становится единственным смыслом. Коньки цепляются за лёд остро, крепко; воздух холодит губы при каждом вдохе, а внутри, под формой, уже поднимается жар, тяжёлый и правильный.              — Держи темп! — доносится со скамейки громогласный голос тренера, глухой под шумом арены, но для Дилюка отчётливый, как команда в наушнике. — Не давай им прессинговать!       Он и не собирается.              «Пантеры» встречают агрессивно. На синей линии их защитники чётко держат позиции, готовые ломать скорость силовыми рывками, отжимать к борту и срезать траекторию. Один из них пытается поймать Дилюка корпусом, но он успевает увести шайбу резко влево, проскальзывает на грани столкновения, ощущая, как чужое плечо обдаёт его теплом вплотную, и не сбавляет хода, потому что сбавлять здесь – значит признавать право соперника диктовать правила.       Трибуны ревут, словно подпитывают эту скорость своим дыханием.       Когда шайба уходит в зону «Пантер», фанатский сектор вскипает одобрением, задействует в кричалках барабан, шум поднимается выше, плотнее, а на скамейке запасных «Орлов» кто-то стучит клюшкой о борт, подбадривая смену. Когда противники перехватывают и разворачивают атаку в обратную сторону – по арене проходит коллективный стон, тревожный и тянущий, как порыв ветра перед бурей; несколько тысяч голосов одновременно превращаются в напряжённое «о-о-о», и оно не умолкает, пока шайба опасно крутится вблизи ворот хозяев арены, пока её не выносят, не отводят, не выбивают из-под клюшки так, чтобы она наконец ушла подальше от опасной линии у створа.       Лёд начинает покрываться первыми резаными дугами, за воротами свистят коньки и уже ломаются первые клюшки, в углах площадки сталкиваются раздражённые друг другом игроки, и в этом столкновении слышится характерный глухой удар пластика о пластик, после которого один из «Орлов» – Тарталья – тихо рычит сквозь капу:       — Смотри, куда прёшь, ебанат!       — А ты как девка играть завязывай! — отвечает другой, кажется, массивный центровой Ризли, и судья уже летит разнимать накинувшихся друг на друга хоккеистов.              Дилюк снова забирает шайбу ближе к середине периода, ловит её на крюк, и мир для него сужается до линии атаки. Его ведение уверенное, экономное: он не играет шайбой ради красоты, но ведёт её так, будто это вещь, которую нужно доставить к воротам любой ценой. Он набирает скорость, чувствует, как коньки вгрызаются в лёд, как мышцы ног сводит приятным напряжением, и трибуны, угадав намерение, начинают реветь громче, предвкушая бросок.       Но рядом возникает Кэйа.       Он появляется не так, как появляются альфы, давящие массой. Совсем иначе: как тень, как резкое движение сбоку, как холодный порыв ледяного ветра, который трудно предсказать. Альберих не бросается в лобовую; он мельтешит у Дилюка на фланге, держась на той дистанции, где его нельзя взять корпусом сразу, но где он может в любой момент выдернуть шайбу из-под клюшки тонким, хитрым движением.              — Ну что, наследничек, — голос Кэйи сквозь решётку звучит слишком спокойно для ситуации, в которой коньки режут лёд на тридцати километрах в час, — покажешь, как папочка учил?              Слова ударяют точнее, чем клюшка.       У Дилюка перехватывает дыхание от настолько подлого выкида. Он не отвечает, потому что ответом Альбериху будет действие. Рагнвиндр ускоряется, чуть разворачивая корпус так, чтобы закрыть шайбу, но Кэйа не лезет в открытую борьбу: он внезапно подныривает под руку, и его клюшка молниеносно цепляет шайбу снизу. На секунду возникает шокирующая пустота – то самое мгновение, когда ты ещё не понял, что потерял контроль, но шайба уже ушла.       Внутри Дилюка зверь рычит низко и зло, и в этом рычании чувствуется откровенное требование вернуть своё. Он разворачивается на скорости, догоняет Кэйю двумя мощными толчками и делает то, что должен сделать альфа на льду, когда у него что-то забирают: выдавливает. Плечо уходит вперёд, корпус тяжелеет, и Кэйа оказывается впечатанным в бортовой щит с таким громким ударом, что трибуны взрываются удовлетворённым гулом. Пластик борта дрожит, а по стеклу выше проходит короткая вибрация, как от волны. Дилюк останавливает Кэйю агрессивным прессингом, лишая пространства, пытаясь забрать шайбу между их ног обратно в своё владение, и на секунду их разделяет только решётка шлемов и одно на двоих дыхание, смешанное с холодом арены.              — Ты забыл, что «папочка» учил и тебя? — с жаром, пыхтя, произносит Рагнвиндр. — Вот только не видно результатов.       — Скучно, Дилюк, — Кэйа тянет это почти ласково, будто они не на льду, а в коридоре дома, где они когда-то жили вместе. — Ты всё ещё думаешь, что сила решает? Как бы не так.              Альберих поворачивает голову, скалясь так, что улыбка кажется устрашающей даже сквозь решётку защиты, а белая капа в зубах на секунду ловит свет прожектора. Кэйа играет ею, пока защищает шайбу клюшкой, словно зубочисткой после вкусного ужина, и это выглядит настолько самоуверенно, что раздражает до дурного желания раздавить эту самоуверенность прямо здесь, о борт, о лёд, о любую твёрдую поверхность.       Но Кэйа и впрямь бета, привыкший выжимать не силой, а хитростью.       Он пользуется тем, что вокруг них начинают скапливаться другие игроки, своими клюшками стуча по конькам в попытках помочь. Уловив момент, он выскальзывает из-под давления неожиданным, почти неприлично ловким движением, уходит вниз, утекает, как вода сквозь пальцы, и шайба остаётся при нём. Ещё мгновение – и он уже передаёт пас нападающему своей команды, оставляя Дилюка у борта с пустотой под ногами и с горячей злостью в груди. На прощание Кэйа бросает через плечо, не оборачиваясь полностью, но так, чтобы Дилюк услышал среди шума:       — Догони, если сможешь.              Трибуны взрываются одновременно двумя эмоциями: канадцы рычат от раздражения, а американский сектор отвечает довольным воем. Игра продолжает нестись, не позволяя задержаться ни на одной мысли. Однако внутри Дилюка что-то меняется, как меняется давление в запаянном сосуде: он чувствует, как зверь в нём теперь не просто требует победы ради команды, ради города, ради обещания отцу быть лучшим, а начинает требовать персонального расчета.       Потому что Кэйа не умеет просто играть.       Кэйа всегда бьёт туда, где больнее всего, и ускользает так, чтобы его реально хотелось поймать.              Период набирает обороты: каждая смена становится короче и быстрее, воздух у бортов тяжелеет от горячего пара дыхания, от резины и пота, от сладковатого запаха энергетиков, которым игроки успевают обжечь горло на лавке. Лёд теряет свою утреннюю стерильность и покрывается сеткой резких, злых надрезов, будто по нему прошлись когтями. «Пантеры» несколько раз пытаются навязать свою любимую грязную игру на входе в зону, вытянуть «Орлов» на ошибку, заставить их перестроиться, потратить лишние силы и начать спешить, но хозяева отвечают жёстко, и в этом ответе чувствуется холодная канадская привычка терпеть и давить до тех пор, пока соперник сам не начинает ломаться.       Дилюк ломаться не собирается, хотя Кэйа проверяет его терпение на прочность почти с наслаждением: мелькает рядом, врезается короткими касаниями, подрезает траектории, цепляет под дых словом или ухмылкой, а затем исчезает, оставляя после себя раздражение, которое жжёт изнутри. Рагнвиндр гасит это раздражение работой: принимает силовые, отдаёт передачи ровно тогда, когда надо, врывается в зону ворот так, чтобы «Пантеры» не успевали построиться.              Ближе к концу первого периода, когда счёт всё ещё остаётся сухим, а арена уже начинает нервничать, «Орлы» наконец нащупывают свой момент – тот редкий, идеально чистый просвет между чужими клюшками и ногами. Переход получается стремительным: один перехват у борта, резкая передача на ход, и шайба, словно вырвавшись из общей толкотни, летит вперёд, туда, где противники ещё не успели сдвинуться. Дилюк видит этот разрыв как открывшуюся щель в двери, не тратит ни мгновения на сомнения, забирает шайбу, притягивая на себя сразу двоих, и не пытается впустую геройствовать броском с неудобной позиции, а отдаёт точно в ту точку, где его партнёр будет сильнее.       Тарталья подхватывает пас в движении, вваливается сбоку на скорости, будто под ногами не просто лёд, а его собственная стихия, и бьёт клюшкой резко, хлёстко, в тот угол, который вратарь закрывает лишь на долю секунды позже. Шайба щёлкает о штангу так звонко, что звук кажется почти счастливым, и арена на миг теряет контроль над собой, превращаясь в одно сплошное, оглушительное «ДА-А-А!», от которого дрожат стёкла и вибрируют металлические балки под потолком.       Дилюк срывается с места, несётся к Тарталье и врезается в него всем телом, едва не сбивая с ног. Тарталья ликует, раскинув руки, и ещё двое «Орлов» подлетают к ним, превращая поздравление в плотную, грохочущую кучу из плеч, перчаток и клюшек. На секунду Рагнвиндр чувствует живое, горячее электричество команды, тот самый момент единства. Однако игра не ждёт, и период не заканчивается на красивой картинке – шайбу снова вбрасывают на лёд. Раззадоренная толпа требует второго гола, канадский сектор начинает скандировать, отбивая ритм барабаном, и этот ритм словно подталкивает игроков ускоряться, толкаться, давить на каждом метре льда. «Пантеры» отвечают резким прессингом, стараются отыграться до сирены.       Внезапный свисток судьи заставляет Дилюка удивлённо вскинуть голову с тем рефлекторным раздражением, которое приходит у игрока автоматически: он уже готов возмущаться, потому что точно знает, что в этой конкретной секунде его команда не нарушала ничего такого, за что обычно останавливают игру.       Но всеобщее внимание вдруг срывается с шайбы и с ворот, как будто кто-то дёрнул коллективный взгляд за нитку, и притягивается к центру площадки. Там, у центральной разметки, игрок «Пантер» внезапно падает на одно колено. Его клюшка выскальзывает из пальцев и скользит по льду в сторону, а сам он держится за живот так, словно его пырнули ножом. Следующее движение получается уже неконтролируемым: тело хоккеиста кренится вперёд, голова опускается, плечи странно, не по-спортивному сгибаются, и всё это выглядит настолько чужеродно для хоккея, что арена сперва не понимает, как реагировать, потому что зритель привык к падениям от столкновений, к выбитым зубам и к крови, но не к такому, когда человек будто ломается изнутри без видимой на то причины.              Дилюку не нужно видеть лицо, чтобы узнать, кто это.       Он узнаёт по осанке, по манере держать плечи даже в момент слабости, по этой невозможной для него самого лёгкости движений, которая теперь выглядит странно тяжёлой. Кэйа.              Сердце у Рагнвиндра не ухает, но в груди появляется плотное, тяжёлое напряжение, словно кто-то сжал ладонью внутренности и не собирается разжимать, и он, не отдавая себе отчёта, катится в сторону центра. Но тут же останавливается, потому что не он один это видит, и ледовая площадка внезапно перестаёт быть пространством игры, превращаясь в место, где всем приходится вспомнить: под защитой и шлемами – живые тела, способные ломаться.       Медики выкатывают на лёд быстро, профессионально, с той скоростью, с какой в хоккее делают только две вещи: атакуют ворота и спасают людей. «Пантеры» стягиваются к центру плотной стеной, окружая Кэйю так, что за их спинами не протолкнуться и не заглянуть, и даже если бы Дилюк захотел увидеть, что происходит, ему не дают ни сантиметра обзора. Он остаётся у борта, чувствуя себя раздражающе бесполезным, и слышит, как по площадке начинают сыпаться предположения, выхваченные из общего шума.              — Кажется, ударился…       — Он что, сознание теряет?       — В него кто-то влетел, когда? Я не видел…              Версий становится всё больше, а ясности не прибавляется. Дилюк пытается восстановить в голове последние секунды, найти момент столкновения, увидеть причину странного ранения, потому что мозг не терпит пустоты. Особенно когда пустота касается Кэйи, которого, как бы Дилюк ни называл его трусом и хитрецом, он всё равно привык считать неуязвимым в рамках игры.       В конце концов двое медиков подхватывают Альбериха под руки, поднимают осторожно, но быстро, и фигура капитана американцев исчезает в плотном кольце своих же. Его уводят со льда, сопровождая к скамейке и дальше, к туннелю, а арена шумит уже иначе: в этом шуме плещется не азарт, а недоумение и тревога.       Рагнвиндр остаётся на своей стороне площадки, сжимая клюшку чуть сильнее, и в голове у него, вопреки всему, стучит одна простая мысль, слишком резкая для такого спокойного вечера: если Кэйа уходит со льда сейчас, значит произошло что-то, что не относится к игре, а это уже не тот тип поражения, к которому можно привыкнуть и который можно простить.              Игра после удаления с поля игрока становится тяжелее и резче, несмотря на то, что хоккеисты устают. Темп, кажется, совершенно не падает: «Пантеры» пытаются держать оборону и продолжать давление, но отсутствие капитана расползается по их построениям заметной слабиной, как трещина по льду. Дилюк раз за разом выискивает среди синих шлемов знакомый силуэт, будто привычка ждать подлости с определённого направления не отпускает даже тогда, когда само направление внезапно исчезает, и от этого ощущение опасности становится не меньше, а больше: неизвестность всегда давит сильнее знакомого врага.       Он играет так, как умеет: жёстко, точно, с полной отдачей, но теперь каждое действие сопровождается внутренней оговоркой, которую он раздражённо давит ещё на подлёте, чтобы не дать ей превратиться в слабость. Шайба летает по льду быстро, трибуны снова разгораются, потому что канадская толпа не умеет долго утопать в тревоге: ей нужен повод кричать, и ей дают его – опасными выходами, отчаянными спасениями защитниками вратаря, короткими вспышками злости у борта. Дилюк несколько раз идёт в атаку, чувствует, как его тело продолжает жить тем же адреналиновым ритмом, но внутри словно остаётся застрявший кусок сосульки: он не рассасывается, только напоминает о себе тонкой болью где-то под грудиной.              Гол во втором периоде получается у него почти будничным, как по учебнику, хотя будничным в хоккее не бывает ничего. Он выходит на точку, ловит передачу, делает короткий финт, заставляя защитника дёрнуться совсем в другую сторону, и бьёт резко, размашисто. Шайба влетает в сетку, и арена взрывается так, будто это был решающий выстрел всей серии. Товарищи налетают на Рагнвиндра мгновенно: крепкие объятия, удары перчатками по шлему, радостные выкрики, от которых дрожит воздух. Дилюк позволяет себе короткую улыбку, потому что ведение по очкам всегда сладко.       Но внутри радость не раскрывается до конца.       Она есть, конечно, как есть любой рефлекс на удачно выполненную задачу, но чувство будто не дотягивает до состояния настоящего счастья, и тревога продолжает покусывать, ровно и упрямо, не давая забыть про пустое место в центре площадки, про то, как Кэйю увели со льда, зажатого чужими руками, и как он исчез за спинами своей команды. Дилюк пытается убедить себя, что это вовсе не его дело, что это не должно иметь значения, что он не имеет права отвлекаться на ушедшего соперника, когда на кону очки сезона, но зверь внутри, который всегда чётко различал угрозы, не верит словам и не поддаётся логике.              Матч заканчивается со счётом 3:1 в пользу «Орлов», и для лиги эта цифра значит многое: важные очки и очередное подтверждение, что «Toronto Brave Eagles» держат курс только наверх. Финальная сирена разрезает воздух и на секунду всё вокруг превращается в хаос: игроки сбрасывают напряжение эмоциональными всплесками, а трибуны ревут чистой радостью и гордостью за своих. Дилюк выдыхает напряжение, пожимает руки, выслушивает сдержанные «good game» от расстроенных соперников, которые звучат выучено и пусто.       В раздевалке «Орлов» праздник начинается сразу и без компромиссов: бутылки шампанского хлопают пробками, брызги летят по шкафчикам, по полу, по лицам игроков. Праздновать так рано, когда ещё не выиграли кубок Стэнли, Дилюку кажется глупостью, но команде нужен детокс, поэтому крики смешиваются со смехом, кто-то заводит песню, которую подхватывают другие, и через минуту уже невозможно разобрать, где чей голос. Тарталья, красный от восторга, поднимает бутылку как трофей. В этом месиве радости есть что-то дикое и в то же время очень человеческое.              Дилюк задерживается в раздевалке недолго.       Он принимает поздравления за «эффектный гол», пару раз обнимает парней, позволяет им выплеснуть на него шампанское, терпит хлопки по плечам и громкие тосты. Даже отвечает на шутки, но делает это как будто на автомате, без полного присутствия. Слишком многое остаётся в голове незакрытым, слишком сильно жжёт мысль, которая не должна была появляться в день победы и которая всё равно появилась: что с Кэйей? Что с ним не как с игроком и капитаном соперника, а как с человеком, которого Дилюк, как бы ни старался, знает слишком давно, чтобы позволить себе пустое безразличие.       Он уходит в душ, смывает с себя липкий алкоголь, пот и остатки адреналина, долго стоит под горячей водой, пока кожа не начинает гореть, но вода не даёт того облегчения, которого он ждёт. Потом переодевается в спортивную форму: тёмный лонгслив «найк», свободные серые штаны того же бренда и кроссовки – всё простое, без вычурности и понтов, потому что ему важно быть не игроком успешных «Орлов», а простым человеком, который может пройти по коридору и не привлекать слишком много внимания.       Когда Рагнвиндр выходит из раздевалки, шум праздника остаётся позади, гулким эхом в бетонном нутре арены. Коридоры становятся холоднее, тише, здесь уже нет света прожекторов и криков трибун, только лампы под потолком и запах чистящих средств, который напоминает, что любые следы рано или поздно стирают. Дилюк идёт в сторону медицинского крыла не быстрым шагом и не медленным – ровным, упрямым, словно если он остановится, то мысль догонит и раздавит окончательно.       У него нет плана.       Рагнвиндр даже не знает, что скажет, когда дойдёт до двери и кто-то спросит, зачем он здесь. Он не может сказать: что случилось? – это будет выглядеть странно и подозрительно, как жалкое любопытство, которое ему не к лицу. Все знают, в каких они с Кэйей отношениях. Все знают, что одарённые хоккеисты начинали с одного молодёжного клуба, а потом по «неизвестным обстоятельствам» разошлись в разные стороны и стали врагами. Дилюк не хочет давать никому повод думать, что ему не всё равно, что что-то внутри сдвинулось с привычного места, но тревога не отпускает, и это чувство хуже любого удара по корпусу на льду, потому что от него не защитит ни шлем, ни щитки, ни привычка держать лицо беспристрастным.              На входе в медицинское крыло он видит группу журналистов, явно ожидающих новостей о капитане «Пантер». Хмурится, приостанавливаясь на достаточном расстоянии, чтобы успеть уйти и остаться незамеченным. Он не хочет показываться им на глаза, не хочет расспросов и неверных догадок, а потому делает крюк и заходит в коридор медиков с другой стороны.       Внутри стоит странный запах чего-то сладкого – не то голубики, не то дыма от электронки. Дилюк не встречает на своем пути никого из сотрудников и идёт по наитию, прислушиваясь к звукам в закрытых кабинетах. Интуитивно он останавливается почти в конце коридора и слышит разговор за дверью. Сердце колет от раздражения на самого себя – он не должен быть тут. Точно не по той причине, по которой уже пришёл.       Но пути назад нет.       Дилюк давит на ручку и заходит в кабинет.              Сначала ему кажется, что он ошибся дверью, потому что воздух внутри отличается от коридорного, словно здесь отключили всю систему вентиляции. Сладость, которую он уловил снаружи, становится яркой, плотной, почти осязаемой, и его обдаёт запахом так хлёстко, будто по лицу огрели мокрой тканью. Голубика – не сиропная, не десертная, а живая, свежая, чуть терпкая, с ягодной кислинкой на вдохе. И лёгкая примесь мяты – прохладной, резкой и отрезвляющей, как когда растираешь лист между пальцами или жуёшь ядерную жвачку. Но переплетение ароматов испорчено, подрезано чем-то горьким, химическим, медицинским. Привкус лекарств остаётся в ноздрях и на языке, неприятно вязнет в горле, вынуждает начать дышать осторожнее, потому что тело вдруг решает: эта комната может оказаться опаснее любой драки на льду. Тревожный удар по инстинктам случается раньше, чем Дилюк вообще успевает осмотреться.       Он стоит в проёме, замерев, и замечает Кэйю не столько взглядом, сколько своей сутью, потому что запах привязан к одному-единственному источнику. Альберих сидит на кушетке у стены, чуть сгорбившись и оперевшись локтями на колени; на нём тёмная футболка с длинным рукавом, простая, с клубной отметкой, и такие же спортивные штаны, которые смотрятся непривычно домашними на человеке, привыкшим быть иконой стиля. На ногах – белые носки, коньков и тяжёлого обмундирования уже нет, и от этого он кажется странно уязвимым, будто с него сняли не экипировку, а жизненно важную броню.       Кэйа говорит по телефону, держа айфон у уха, и голос у него спокойный только в интонации, но не в тембре: тот чуть хрипит и ломается на концах фраз, как если бы дыхание мешало словам. Дилюк успевает уловить обрывки разговора – что-то про лекарства и передозировку – и в этот момент Кэйа резко поворачивает голову. Странно, что пересечение взглядов не сопровождается звуком электрического тока, потому что Рагнвиндр чувствует колючие мурашки, пробежавшие вдоль позвоночника.       Альберих вздрагивает, выглядя при этом настолько искренне, что Дилюк не уверен, что перед ним именно тот Кэйа, которого он знал. В лице читается острое напряжение, будто его застали врасплох.              — Стой. Я перезвоню, — сообщает он в трубку, не отводя взгляда от Дилюка, и сразу же сбрасывает звонок кнопкой блокировки.              Тишина, которая наступает после, кажется слишком громкой, потому что в ней слышно всё: от лёгкого жужжания ламп и далёких шагов в коридоре до собственного дыхания Дилюка и чужого – тяжёлого, сбивчивого, словно Кэйа только что поднялся по лестнице как минимум на десятый этаж. Он не выглядит пострадавшим так, как привыкли понимать это слово в хоккее: на нём нет крови или очевидных травм, нет бинтов. Но и здоровым он не выглядит тоже. Иссиня-тёмные волосы растрёпаны, выбились из привычного аккуратного хвоста, который Кэйа обыкновенно носит как часть образа; пряди липнут к вискам, будто кожа горячая, и этот жар заметен даже невооружённым взглядом. Лицо у него пунцовое – явно не от мороза и не от активной нагрузки, а как от лихорадки; губы пересохли, и когда он проводит по ним языком, движение получается не вызывающим, а непроизвольно нуждающимся, нервным. Глаза блестят слишком сильно, влажно – так бывает при простуде, когда организм борется с чем-то очень противным внутри.       Дилюк делает шаг в комнату и тут же понимает, что это может стать ошибкой, потому что запах накрывает сильнее, встраивается в дыхание, цепляет глубже, чем должно. Его тело реагирует раньше каких-либо разумных мыслей: грудная клетка расширяется, впитывая, воздух резко становится нужнее, чем раньше, и одновременно тяжелее, потому что каждый вдох приносит новую порцию сладости. В этом запахе есть что-то неправильное и одновременно странно притягательное, как опасная вещь, которую хочется разглядеть ближе именно потому, что она опасна. В комнате нет никого, кто курил бы электронную сигарету, и круг причин необычного аромата сужается.              Дилюку нравится.              На уровне инстинкта он отмечает в запахе то, что заставляет и без того ноющие после матча мышцы сильнее напрячься, а зрение словно стать острее, чтобы заметить лишние детали: тонкую дрожь в пальцах Кэйи, то, как его грудь под тканью тяжело вздымается, как он держит колени ближе друг к другу, чем держал бы человек в полной уверенности в себе и ситуации, как опирается на ладони, будто ему нужен контакт с поверхностью, чтобы не потерять равновесие.       Дилюк знает Кэйю с детства – они росли под одной крышей до смерти старшего Рагнвиндра, Крепуса, и именно поэтому картина перед глазами влияет на Дилюка особенно странно: Кэйа никогда не позволял себе выглядеть «неидеально». Он мог быть язвительным грязным игроком с подлыми поступками, но слабым или некрасивым – никогда. А сейчас сидит на кушетке какой-то болезненно расстроенный, сбитый с привычной настройки.              — Что ты здесь делаешь? — голос Кэйи звучит ровно настолько, насколько он способен держать его таковым; за упёртой «непоколебимостью» скрывается усталость и то, что Дилюк с раздражением распознаёт как плохо контролируемую слабость. Он не должен был этого видеть. Не должен был, потому что теперь не знает, как реагировать.       Рагнвиндр сжимает челюсть, потому что именно в этот момент мозг пытается вернуть контроль, нащупать объяснение, выстроить логическую линию, которая оправдает его присутствие и не выдаст того, что происходит внутри. Он пришёл сюда без плана, но не без гордости, которую просто нельзя обронить.       — Проверить, — отвечает он наконец, и слово выходит коротким, лишённым украшений. Дилюк не умеет говорить красиво, когда что-то внутри смещает равновесие. — Ты упал на льду и никто до сих пор не знает, что случилось.       Кэйа усмехается, но усмешка кажется незаконченной, остаётся слабым движением уголка губ. Даже это Кэйе делать почему-то нелегко.       — Как трогательно, — произносит он тихо. В голосе чувствуется привычная колкость, но она тоже звучит не как атака, а как попытка ухватиться за привычный способ держать дистанцию. — Не думал, что ты умеешь заботиться о…       Кэйа не договаривает, и выражение лица выдаёт явное смятение. Дилюк напрягается, не понимая, что это за новая – или хорошо забытая старая – ситуация между ними двумя, где нет шайбы, правил и чёткой линии «свой-чужой». Есть только странный запах и близость, от которой хочется одновременно отступить и сделать шаг ещё ближе. Ему странно, бесконечно странно, что он замечает состояние Кэйи; странно, что плотный запах в медкабинете кажется знакомым и незнакомым одновременно, будто память силится вытянуть из прошлого что-то давно спрятанное и забытое; странно, что горечь лекарства не отталкивает, а наоборот подчёркивает притягательность аромата, делает его менее безопасным, менее простым и более… настоящим.       Дилюк ещё не понимает, что именно происходит.       — Так что случилось?       Он не связывает этот запах с природным началом, пытается игнорировать внезапно пробудившееся желание закрыть неясный источник собой, оградить от небезопасного пространства, в котором это переплетение может рассеиваться и становиться добычей чужих носов. Дилюк делает шаг вперёд и останавливается на расстоянии, при котором уже можно различить, как у Кэйи на виске блестит тонкая капля пота и как быстро она стекает к скуле.       — Тебе плохо, — констатирует факт и сам удивляется тому, насколько низко и тяжело звучит его голос.              Кэйа отводит взгляд, будто не хочет, чтобы его рассматривали так пристально, и на секунду кажется, что он сейчас выдаст привычное «не твоё дело» или что-то в таком духе и выставит Дилюка за дверь. Но вместо этого Альберих просто делает глубокий вдох и тут же срывается в короткий, жёсткий выдох, словно воздух обжигает его лёгкие.       — Неважно. Пройдёт, — отвечает он, но слова звучат неубедительно даже для него самого. — А ты…       Альберих запинается. Но преодолевает себя и снова поднимает взгляд, заглядывая в винного цвета глаза, внимательно за ним наблюдающие.       — Ты не чувствуешь?              Не чувствует что? Запах ягод? Или что-то ещё?       Дилюк не успевает спросить, потому что в кабинет забегает девушка – слишком молодая для врача, видимо, ординатор – и восклицает:       — Кэйа, срочно уходи, они идут! — она прикрывает за собой дверь, но не захлопывает до щелчка. — Несколько журналистов! У них есть пропуски и я не смогла… уф, в общем, не смогла их остановить. Поспеши!              Дилюк пребывает в некоторого рода прострации. Его начинает раздражать тот факт, что он совершенно ничего не понимает. Запыхавшаяся девушка кидает на него удивлённый взгляд, словно только заметила присутствие высокого огненноволосого хоккеиста в своём кабинете, и снова вскрикивает:       — О! Вы пришли за ним? Отлично, ваш запах хорошо подходит, чтобы скрыть его на пару минут. Давайте-давайте, берите Кэйю – и в лаборантскую.              Ординатор, пахнущая лавандой, омега, подталкивает Дилюка в плечо, а сама остаётся в дверях, словно готовая драться с любым, кто рискнёт войти. Рагнвиндр рад бы задать ещё несколько вопросов, но суматоха даёт свои плоды и вносит смуту в его ход мыслей. Он подходит к Кэйе, раздражённо хватает его за предплечье и направляет к двери у дальней кушетки, которую раньше даже не видел. Кэйа, к большому удивлению, оказывается податлив – его тело напоминает желе и кажется, что он едва держится на ногах.              — Быстрее! — поторапливает суетливая девчонка, и Дилюк проталкивает Альбериха в тёмное помещение, закрывая за ними дверь и не успевая даже включить свет. Выключатель снаружи.       — Что за спешка? — сердито вздыхает он, обращаясь к Кэйе, но тому, по-видимому, становится ещё хуже. Он наваливается на Дилюка и тихо шипит.       — И зачем ты припёрся? — Кэйа пихает Дилюка, отодвигаясь и ударяясь плечом о стеллаж. На полках дребезжат какие-то склянки, и он тихо выругивается. — Только тебя тут и не хватало.       Альберих держится неустойчиво, будто под ногами не твёрдый пол, а палуба, и каждый вдох даётся ему с большим трудом. Воздух в тесной лаборантской кажется недостаточным, как будто весь кислород тоже остался за закрытой дверью вместе с журналистами, которые уже завалились в медкабинет. Он пытается держать лицо. Конечно, это же Кэйа. Даже в лихорадке, даже когда пальцы едва слушаются, он всё равно силится выглядеть так, будто ситуация под его контролем. Но тело выдаёт с потрохами: по линии шеи проступает пот, кожа на щеках горит болезненным румянцем, а взгляд будто светится изнутри, блестит той неприятной и непросветной глубиной расширенного зрачка.       Кэйа проводит ладонью по груди, будто пытается успокоить сердцебиение. Потом пальцами цепляет ворот футболки и оттягивает её, потому что ему жизненно важно ощутить хоть немного свежего воздуха. Комната пропахла медицинским спиртом, латексом перчаток, стерильными поверхностями, но эти запахи не приглушают тех, что усиливаются под кожей двух хоккеистов; наоборот, на их фоне начинают контрастно выделяться.       Выброс феромонов Кэйи не усиливается как абстрактный художественный эффект – они распыляются от него неровными волнами, как жар, который невозможно сдержать таблетками, как давление, которое прорывает плотину. Дилюк чувствует это без всяких объяснений: воздух меняется, и каждый вдох теперь оставляет внутри не просто ягодно-мятный привкус, а ощущение чужой проблемы. Не интеллектуальной, не социальной. Физической.       Рагнвиндр стоит в двух шагах, и ему кажется, что ближе уже нельзя: пространство между ними в этом тёмном помещении слишком маленькое, чтобы можно было претендовать на личные границы. Дилюк ощущает, как и по его собственному телу ползёт предательская волна жара, и только теперь понимает, что на самом деле происходит.       Контроль – его религия, но сейчас Рагнвиндр слишком далёк от Бога, потому что делает пару последних шагов навстречу к дёрнувшемуся Кейе и беспрекословно утыкается лицом в его шею, носом вжимается в нежное местечко под ухом и глубоко вдыхает. Кэйа судорожно хватается пальцами за его лонгслив и замирает.              — Почему?              Один единственный вопрос шёпотом, который натягивает между ними двумя металлическую леску, по которой вот-вот пустят разряд. Голоса за дверью не имеют никакого значения.       Нет, не так.       Ничего сейчас не имеет значения.       Дилюк кладёт ладонь на затылок Кэйи и смотрит в его лицо с полным непониманием во взгляде.              Кэйа –       о м е г а.              Осознание бьёт по голове кувалдой, потому что в это просто невозможно поверить. Он никогда не пах. Дилюк не мог не заметить этого – когда-то они проводили столько времени вместе, что он должен был заподозрить хоть что-то.       Как такое могло произойти?              Кэйа гулко сглатывает, снова оттягивает ворот футболки, чуть запрокидывает голову назад, пытаясь выдохнуть, и говорит с тем ядовитым, тонким злорадством, которое у него, кажется, встроено в голосовые связки:       — А как могло быть иначе? Разве смог бы я добиться хоть чего-нибудь в жизни, если бы не скрывал?              Слова звучат как удар, но держатся на тонкой нитке неровного дыхания. Кэйа бросает их, чтобы оттолкнуть, но сам при этом не может отвернуться – он уже утопает в Дилюке: в его пылком взгляде, в его запахе, в его, сука, присутствии. Он борется с собственным телом, с обжигающим огнём в коже, который требует чего-то совсем другого, не словесного вовсе.       Дилюк делает ещё одно движение вперёд – не шаг, а почти рефлекс: тело стремится стать ближе, когда перед ним расцветает слабость, которая пахнет так, как пахнет сейчас Кэйа. Тот пытается отодвинуться дальше, держаться как можно дальше от Дилюка, но комната не позволяет ему такой роскоши. Стеллаж сзади, коробки сбоку, дверь спереди – и сам Дилюк, как единственная стена, которую никак нельзя пробить. Огромный и совершенно несдвигаемый. А ещё – молчаливый. Что-то в его голове работает до скрипа шестерёнок, и Кэйа раздражается.              — Ты слышал, что она сказала? Тебе надо скрыть мой запах. Усиль феромоны, — вообще-то Кэйа знает, что это значит для него самого, но хитрая омежья сущность, вероятно, того и добивается. Чтобы, как только Дилюк послушно выполнит просьбу, потерять последние крохи самообладания.              Кэйю ведёт – и ведёт нещадно. Запах послушавшегося альфы ударяет волной, и он, потеряв физическую возможность стоять на ногах, виснет на Дилюке, бесстыдно вдыхая его. Рагнвиндр ловит его большими, тёплыми ладонями, подхватив под поясницу. Дурь проникает и в его сознание, как отрава, как афродизиак – вполне обоснованное и ожидаемое влияние течки. Хвалёный контроль трещит по швам.       В этот момент что-то в Дилюке переключается с тихим, бессловесным щелчком: будто внутри годами существовал закрытый сейф, а сейчас его вдруг вскрыли без предупреждения, выпустив наружу густое, тёмное давление, которое нельзя убедить вернуться обратно.              Это абсурд. Полнейшая глупость.       Ошибка, в которую Дилюка затолкали обстоятельства, а не осознанный выбор. Кэйа слаб, всё это – обоснованная половыми признаками физиология, приступ, реакция на… чёрт знает что. Всё закончится, стоит только оттолкнуть, открыть дверь и передать омегу врачам. Уйти по коридору ровным шагом и сделать вид, что ничего не было.              Кэйа Альберих – бета; тот, кого Дилюк Рагнвиндр ненавидел так долго и так последовательно, что ненависть стала частью его сути: опорой, фундаментом, привычкой. С чего вдруг этот фундамент должен рассыпаться из-за нескольких минут в тёмной кладовке?              Но инстинктам плевать на доводы.       Зверь чувствует чужой вес, приятное тепло и манящую слабость. Запах, который теперь не просто наполняет воздух – он впитывается в Дилюка через дыхание, через кожу, через те уязвимые места внутри, которые не подчиняются контролю. Ноздри раздуваются едва заметно, как перед нападением.       Кэйа, чуткий до чужих эмоций, поднимает голову тяжело, лениво, и смотрит снизу вверх так, будто это не он виснет на Дилюке, а Дилюк держится за него, чтобы не провалиться в пропасть. Трепещущие ресницы у него блестят мокро, болезненно, но в этом блеске есть не только лихорадка – там всё ещё чувствуется кроха сознания. Он погибает в запахе Дилюка осознанно, без стыда и возможности остановиться, и каждое его движение обусловлено не просто желанием, а инстинктом, которому плевать на то, что им, вообще-то, «нельзя».       По телу обоих проходит волна тяжёлого адреналина – не спортивного, а необъяснимо древнего, того, что не нуждается в объяснении.              О в л а д е т ь.              Желание всплывает в голове, как грязная мысль, от которой хочется отмахнуться и вычистить черепную коробку изнутри, но уже не получится. Это слово из лексикона власти, доминирования, контроля территории. Дилюк вдруг понимает, почему ординатор сказала про «перебить запах» – его организм уже делает это сам, поднимая собственные феромоны, как щит и как метку, и от этого становится только хуже, потому что Кэйа реагирует мгновенно, как будто его подожгли изнутри. Он начинает пахнуть ярче, интенсивнее. Природа тянется на присутствие альфы.              Разум бьётся о сознание вопросами, как пойманная птица:              Почему?       Почему я?       Почему с ним?              Эти мысли должны были стать спасательным кругом. Должны были вернуть холод в сознание и прочертить заново ту границу, что посмела внезапно стереться. Но вместо этого они превращаются в новый раздражитель. В соль на рану. В провокацию. Потому что ненависть, которую Дилюк носил к Кэйе годами, была не пустой эмоцией. Она всегда была слишком живой, горячей, персональной. Ненависть означала, что Кэйа важен – хотя бы как объект, который нельзя простить. И теперь подсознание вдруг достаёт эту старую, болезненную для обоих правду и вдавливает её в разум с жестокой ясностью: то, что важно, хочется либо уничтожить, либо присвоить.       Кэйа сейчас здесь, в его руках, – слабый, горящий, пахнущий так, что начинает постепенно сводить с ума, и это ощущение – самая издевательская насмешка судьбы.       Дилюк сжимает пальцы на его пояснице сильнее, подушечками скользит под резинку спортивных брюк. Этого хватает, чтобы Кэйа тихо выдохнул – звук получается неконтролируемым, предательски тонким, и Дилюк чувствует, как напрягается низ живота, как мышцы в бёдрах становятся твёрже.              Идиотская ситуация.              В нём всё ещё кипит злость – чистая, яркая, удобная для оправдания самого себя. Дилюк цепляется за неё, как за якорь, потому что злость привычна. Он умеет быть злым на Кэйю, умеет ненавидеть его, умеет ставить между ними стену из презрения, морали, старых обид.       Но вот так – не умеет.              Кэйа становится нетерпелив. Его руки скользят по шее Дилюка и смыкаются за ней. Губами он впечатывается в бьющийся на шее пульс, жадно ловит его кожей, жмуря глаза. Дилюк рычит глухо, сквозь зубы, не позволяя себе смягчиться, хотя его ладони даже не думают отпускать талию:       — Прекрати.              Кэйа смеётся, но смех выходит неискренним, вязнет в жажде. Дыхание сбито, а желание уже сожгло способность мыслить трезво. Кэйа пьян – и пьян не от любимого вина. Его пальцы цепляются за Дилюка сильнее, будто Дилюк единственный в мире, кто ему нужен. Так говорит инстинкт.       — Я не могу…              Самоконтроль искрит. Рагнвиндр ощущает, как его феромоны сгущаются, заполняют всё помещение и нагло выходят за его пределы через щель под дверью. Это должно отпугнуть чужих и скрыть Альбериха. Запах течного омеги растворяется в нём, запирается, и это тоже закон природы – пахнуть только для одного единственного. Кэйа теряет последнюю опору или наоборот находит её, но в Дилюке, и жар от его тела становится невыносимым, едким, как раскалённый металл.              — Поможешь братику, м-м? — елейно мычит Альберих, ещё, очевидно, способный на дерзость. Дилюк опускает ладони на его задницу и сжимает крепко, собственнически, хмурясь до боли меж бровей. Безумие. Кэйа одобрительно пыхтит и притирается к рукам, нарываясь на то, чтобы ягодицы развели в стороны, проникли туда, где наверняка уже зудит. — Давай сделаем это один раз и забудем, ладно? — Кэйа скользит пальцами в рыжие вихри и сжимает их, притягивая ближе. — Я обещаю, что не буду напоминать тебе об этом… Честно. М? Пожалуйста.              В Кэйе начинает проклёвываться жгучее нетерпение, подталкивающее к мольбам, в Дилюке – укрепляться желание. Он вязнет в ягодном запахе, который размазывается по нему сладким джемом вместе с тем, как липнет к телу течный омега, требующий внимания.              — Дилюк, — голос надламывается, как и сам Кэйа. Ему становится сложнее с каждой секундой ожидания. Он толкается бёдрами вперёд, давая понять, насколько тесно ему в собственных спортивках, и Дилюк тихо вздыхает. — Мне больно ждать. Я так долго сидел на таблетках, что моя дырка сейчас буквально болит от того, что…              Он закусывает губу, мычит, утыкается лбом в плечо перед собой, потому что плохо от того, насколько гадко звучит то, что он осмеливается сказать вслух. Рагнвиндр знать не хочет, от чего болит дырка Кэйи, но хочет унять эту боль собой, потому что все последние стопоры от таких зыбких, выстраданных откровений срывает к чёртовой матери. Он вжимает Кэйю в себя и дёргает его штаны вниз. Здесь не будет никакой романтики и нежности. Не будет чувств и искренней страсти. Дилюка попросили помочь – он просто поможет.       Бельё Кэйи мокрое почти насквозь, и он стыдливо прячет лицо в дилюковой шее, когда и боксеры с влажным шлепком стягиваются вниз. Смазка растягивается от кожи к опущенной ткани, и Дилюк обрывает нить, растирая её пальцами. Запах, сконцентрированный там, сзади, вспыхивает с новой силой, и если до этого держаться ещё как-то можно было – сейчас Дилюк уже почти не отдаёт себе отчёт в том, что делает. Обхватив горячие ягодицы, он с тщательно скрываемым наслаждением разводит их, тянет и давит пальцами у самого входа, размазывая влагу. Кэйа тихо стонет в закушенную губу, и в этот момент в дверь стучит ординатор.              — Можете выходить, они ушли!       — Оставь нас. Выйди из кабинета и закрой дверь, — низким, не терпящим возражений голосом отвечает Дилюк, смотря в темноту перед собой и ощущая дрожь напряжённого тела под руками. Кэйа виляет задом и ртом приникает к горлу, ловя вибрации тембра альфы.              За дверью, внезапно, тишина. Посчитав, что девчонка разумно его послушалась, Дилюк скользит дальше и давит двумя средними пальцами на пульсирующий сфинктер. Кэйа не может стоять ровно, и его приходится вжать в стену своим телом, подпирая бедром между ног, чтобы не упал. Альберих находит в новом положении свою выгоду и трётся о бедро Дилюка пахом, мыча в шею, когда оба пальца сразу погружаются в горячее, истекающее смазкой лоно.              — Тихо, — шепчет Дилюк, зарываясь носом во влажные волосы у виска и вдыхая раздражающий воображение запах. — Тебя не должны услышать.              В дверь снова стучат, и Рагнвиндр готов открыть её с ноги и задушить того, кто смеет их прерывать, но девичий голос смущённо сообщает, совершенно обескураживая:       — Я просунула под дверь презервативы. Будьте, пожалуйста, осторожны. У Кэйи не было течек более десяти лет, его организм нестабилен.              Дилюку плевать. Он не планирует его жалеть и уж тем более не планирует засовывать в его зад свой член. Справится пальцами, несколько раз доведёт до оргазма и потом точно передаст под наблюдение врачам. Любезно подкинутые резинки им не понадобятся.       Он не отвечает, и ответа, кажется, даже не ждут. Сфокусировавшись снова на льнущем к нему теле, потерявшем рассудок, Дилюк вводит пальцы глубже, и горячие стенки плотно сдавливают его со всех сторон, засасывая сильнее. Смазка течёт по фалангам до ладоней, и это кажется невероятным – течь настолько сильно. Кэйа, послушно тихий, всё ещё слюнявит его шею, топя в ней всякий звук из своего рта, и Дилюк заводится сильнее. Он не планирует вставлять бывшему братцу, но природу его планы совершенно не волнуют – ствол наливается кровью, напитывается огненным возбуждением от сочного запаха, а притирки Кэйи на его ноге подливают масла в разгорающийся костёр возбуждения.              — Почему ты медлишь…       Кэйа сбивчиво шепчет, поднимая голову и свой потёкший на пару с задницей взгляд. Он пытается подмахивать бёдрами, но этого ему, очевидно, недостаточно.       — Повернись.       Дилюк разворачивает его к стене, вынуждая упереться в неё ладонями, и подтягивает бёдра ближе к себе. Кэйа изящно выгибается в пояснице, предоставляя себя всего, утыкается лбом в шершавую стену и затаивает дыхание в предвкушении. Рагнвиндр даёт ему совсем не то, что нужно, и снова вставляет пальцы, навалившись сверху и второй рукой ловя под животом пульсирующий член. Сдерживаться сложно – и пространство снова становится свидетелем несдержанного мычания. Кэйа закусывает ладонь в попытке хоть как-то сдержать голос, но это тоже не помогает – едва Дилюк начинает движение средним и безымянным внутри, сдерживаться в проявлении своих эмоций совершенно не выходит. Но на это теперь тоже плевать. Если ординатор закрыла за собой ещё и дверь медкабинета – сбивчивое мычание Кэйи услышать из коридора не должны.              — Ты девственник? — шипит недовольно Альберих, когда толчков пальцев и дрочки ему оказывается катастрофически мало. Странный омега. — Почему ты просто, блять, не вставишь…              Его голос, приглушенный ладонью, звучит рассерженным. Он оглядывается через плечо, и даже в темноте Дилюк замечает горящий желанием зрачок. Посмотрев на него, Кэйа внезапно останавливается, прекращая двигаться навстречу руке. Рукам.              — Погоди, ты меня не хочешь? — в дрожащем голосе столько неожиданной обиды, что Дилюк и сам останавливается, опешив. Но лишь на секунду. Он не будет прерываться по пустякам – и потому добавляет ненасытному третий, указательный палец, с трудом проталкивая его в крепкое кольцо мышц. — Остановись! — повторяет угрожающе Кэйа и, сильнее вывернув корпус, ловит руку Дилюка, вцепившись в предплечье ногтями. — Вытащи.       — Что ты делаешь? Убери руку, я тебе помогаю, — Дилюк пытается скинуть с себя чужую ладонь, но Кэйа непреклонен. Через толщу возбуждения пробивается куда более привычный альберихов характер, и теперь раздражается Рагнвиндр.       — Не надо мне помогать, ясно? — Дилюк касается чего-то уязвлённого в Кэйе, и от боли в его голосе что-то ответно сжимается в груди. Он его обидел? — Не из жалости. Зачем ты согласился, если не хочешь? Сука, да что со мной такое...              Кэйа напоминает, что он не типичный представитель слабого пола, а, вообще-то, крепкий хоккеист – и отталкивает Дилюка назад, вынуждая того вытащить свою «подачку» и резко натягивая бельё со спортивками обратно. Кэйю всё ещё трясёт, голос и руки дрожат, и он старательно отворачивает от Рагнвиндра голову, по-видимому, не желая его видеть.              — Пропусти, — сухо и холодно бросает он, пихая Дилюка плечом. Дилюк не двигается с места. Альберих только что льнул к нему, как кошка к коту по марту, а теперь вдруг поменялся в настроении и отодвинул возбуждение на второй план? Об этом говорила девчонка, когда упомянула нестабильную природу? Рагнвиндр на личном опыте знал, что омеги в течке могут быть непредсказуемы, но чтобы настолько… — Я неясно попросил?       — Спокойно, — вздыхает Дилюк, подозревая, в чём проблема. Он кладёт ладонь на щёку Кэйи – та горит сильнее, чем он предполагал, едва ли не обжигая пальцы. Но Кэйа скидывает руку, упорно пряча лицо за растрёпанными волосами.       — Съеби, — его дрожащий голос срывается. Негодование, за секунду вспыхнувшее в естестве, сходит на «нет» из-за предательского состояния, и Кэйа превращается в щенка, которого выбросили на обочину в зимнюю ночь. Дилюк чувствует себя полным мудаком, потому что причина этого всего – он. — Я разберусь сам. Если не хочешь, зачем было… блять. Почему ты вечно строишь из себя героя, заставляя меня чувствовать себя так паршиво?              Кэйа наконец вскидывает лицо, и Рагнвиндр видит влажную дорожку, берущую начало в уголке глаза и заканчивающуюся под челюстью. Это явно не слеза удовольствия. Ещё одна ошибка Дилюка. Разве можно доводить течного омегу до слёз так?              — Свали, ну. Обязательно надо умолять? Если тебе весело смотреть на меня такого: по-жа-луй-ста.              Что-то в глубине души, что поначалу Дилюк классифицировал как желание овладеть, меняет свои очертания, превращается в нечто куда более глубокое и сложное. Ему больно смотреть на слёзы Альбериха, и отступить сейчас – значит совершить очередную огромную ошибку, оставить Кэйю болезненно нуждающимся и неправильно истолковавшим мотивы. Дилюк не хочет открываться этому человеку, но Кэйа уже сделал это, а значит будет по меньшей мере справедливо отплатить той же монетой.              — Не выдумывай, я хочу тебя, — он перехватывает чужую кисть и прикладывает к своему паху, показательно подтверждая собственное желание. Альберих удивлённо роняет взгляд вниз, туда, где пальцы касаются эрегированного члена через спортивные брюки. — Просто переживаю, что мы пожалеем об этом, когда инстинкты стихнут.              Кэйа всё ещё смотрит вниз, а Дилюк тихо вздыхает. Ему приятно прикосновение, хоть и столь робкое – гарант перемирия. Тишина затягивается, и Рагнвиндр, рассудив заминку по-своему, снова приближается. Он подхватывает подборок Кэйи пальцами и приподнимает его, вынуждая взглянуть на себя.              — Хочешь честно? Даже твои слёзы возбуждают меня, не то что запах или фигура, — Дилюк неровно хмыкает. Подобные откровения даются ему нелегко. — Представляю, как ты хнычешь подо мной, умоляя входить глубже.              — У тебя всё-таки нездоровая любовь к мольбам, да? — Кэйа, отчасти смущённый, вдруг усмехается, и Дилюк чувствует облегчение. В груди расползается что-то невероятно тёплое, как из далёкого-далёкого детства.       — Возможно. Проверишь ещё раз?       — Подними с пола любезно подсунутые нам резинки и трахни меня. Пожалуйста.              Кэйа закусывает губу, и Дилюк почти с благоговейным ужасом осознаёт, что не может противостоять этому притяжению. Начало хоккейного матча всегда казалось ему ритуально божественным, но оно не сравнится с тем, как выглядит сейчас Кэйа, сошедший словно бы с небес. Или поднявшийся из преисподней, такой расклад, пожалуй, подходит больше.       Дилюк делает, как велено – поднимает с пола пять квадратиков контрацептивов. А не переоценила ли их пыл ординатор?       Атмосфера между хоккеистами меняется в третий раз за последние десять минут, и Рагнвиндр, обычно не любящий кататься на американских горках, заводится оттого сильнее. Ненависть, которую он долгое время испытывал к Кэйе, обретает иной контекст. Это всё ещё она, убеждает себя Рагнвиндр, но с опцией временной паузы, во время которой на объект взаимной антипатии можно взглянуть иначе. Если поначалу Кэйю хотелось взять грубо, чтобы продемонстрировать свою временную власть над его телом, сейчас всё обернулось совсем иначе.       Дилюк притягивает его к себе за талию и ныряет лицом под растрёпанные пряди волос, к шее. Губы находят горячую кожу и вызывают тихий наслаждённый вздох. Дрожащие руки вцепляются в плечи, а бёдра вновь толкаются навстречу. Дилюк целует под челюстью, у кадыка, ближе к ключицам. Касания становятся настойчивее вместе со сладким наваждением, к сухим следам добавляются влажные дорожки языка, и Кэйа, не в силах противостоять натиску, тянет Рагнвиндра на себя, припечатываясь им, жаждущим и настойчивым, в стену. Запахи сплетаются и пульсируют одним ритмом, забивая лёгкие и воспламеняя тело. Дилюк стягивает с Кэйи футболку и, обхватив талию руками, спускается ртом ниже по смуглой коже.              — Ч-чёр-рт, — рычит Альберих, едва сладостной щекотке поддаются в мгновенье затвердевшие соски. Грудь омеги обнаруживается чувствительной, и Дилюк с нездоровым удовольствием прикусывает потемневшую горошину, лишь бы вызвать цепную реакцию, лишь бы почувствовать в своих волосах болезненно сжимающие пальцы, лишь бы поймать губами крупную дрожь. Кэйа течёт – и Дилюку не надо лезть к нему в трусы, чтобы знать наверняка: по бедру ползёт вязкая капля смазки. Она проверяет выдержку того, кто стал счастливчиком оказаться на этом месте, и Рагнвиндр проверку пролетает со свистом – из эгоистичного желания довести «братца» до трясучки.       Язык мокро, жарко терзает грудь, пока ладони в своенравном нетерпении лезут под широкие штанины снизу, у лодыжек. Дилюк на сей раз не спешит раздевать, поймав хищное желание помучить. Он опускается на колени, исследуя ртом рельефный, сокращающийся от всякого его движения торс. Пальцы вжимаются в пылающую кожу под штанами, мнут бёдра, оставляют розовые полосы. Подушечкой большого Рагнвиндр ловит ту самую каплю альберихового желания и отправляет её обратно, ведя пальцем ровно по влажной дорожке с внутренней стороны бедра. Теперь он не спешит погружаться в Кэйю, вместо того дразня массажными движениями возле. Совсем близко, но недостаточно, чтобы получить полноценное удовольствие.       Кэйа осознаёт, в какую игру начал играть с ним Дилюк – и это, очевидно, совсем не хоккей. Он не собирается сдаваться первым и потому героически терпит нападки мокрого, жадного рта и щекочущих пальцев. Выдают его состояние только прерывистое дыхание, вязкий запах и отсутствие сил в ногах – он почти всем весом отдаётся в крепкие, уверенные руки, и не роняет по этому поводу ни капли гордости.       Дилюк, нравится Альбериху эта мысль или нет, опытный любовник. Он знает, где надавить, а где дразняще отступить. Знает, когда уместно задействовать зубы, а когда, как сейчас, пора проникнуть в горячее естество средним пальцем сразу на всю длину, чтобы лихорадочное тело выгнулось навстречу с тихим стоном. Палец давит на пульсирующую стенку, скользит вверх-вниз, а язык ведёт у резинки спортивок под пупком. Кэйа сжимается: хочет глубже, хочет больше; и стонет, как только Дилюк давит в припухшую от возбуждения железу.              — Ещё, — мычит Альберих, кусая губы. Жмурится, толкается навстречу. Сходит с ума, если обобщить. — Не надо этого всего… Давай уже просто… Ха-ах-х…              — Не надо чего? — Дилюк кидает взгляд вверх, крепко сжимая второй ладонью ягодицу. Кэйа жалеет, что смотрит на него, потому что в таком Дилюке нет ничего святого – он натуральный дьявол-искуситель, на дне зрачка которого пылает греховное пламя.              — Не дразни меня-я, — Кэйа откидывает голову назад и жалобно мычит, когда на простату снова давит палец, массирует её и перекатывает. Сознание Альбериха расплавляется, а смазка уже вовсю течёт по кисти Дилюка, — прекрати, прошу, я не могу это…              Слова обрываются, как и остатки здравого смысла. Дилюк вводит второй палец и теперь стимулирует эрогенную точку двумя, отчего Кэйа окончательно теряет способность стоять и заваливается на Рагнвиндра, поджимая колени и руками сжимая его рыжую гриву. Он не соображает, когда заводит руку за свою спину и, схватив влажную кисть Дилюка под резинкой спортивок, начинает руководить ей, убыстряя темп и трахая себя пальцами.              — Ты просил остановиться, — низко мурчит в его живот Дилюк. Член Кэйи, истекающий смазкой не слабее задницы, упирается ему в подбородок через влажные ткани, и теперь омега двигает бёдрами не только из-за желания насадиться глубже. — Но делаешь всё в точности наоборот.              Кэйа уже не может ничего ответить. Единственный видный чужому взору глаз закатывается под верхнее веко, с губ бесконтрольно слетают стоны, а ногти царапают дилюкову руку, пользуясь той, как чёртовой секс-игрушкой. Но этого всё равно не достаточно. Заполнить себя хочется большим, дымящимся на него, Кэйю, членом. Он уверен, что большим. Учитывая комплекцию и запах Дилюка, иначе быть просто не может.       Возбуждение закручивается внизу живота, как мини-торнадо. Со стороны Кэйа, должно быть, комично напоминает одичавшую шавку, которая слепо тычется пахом в мягкую подушку, не имея вариантов лучше, но ему плевать – он цепляется за возможность получить хоть какую-то разрядку и таранит себя пальцами Рагнвиндра, и трётся о его лицо.       Это совершенно нездоровая ситуация, думается Дилюку, но какая возбуждающая. Время от времени из распахнутого рта Кэйи срываются скомканные, выстонные ругательства, его лицо сильно взмокает от пота, а повязка на глазу съезжает вниз, открывая обзор на то, что Дилюк очень давно не видел. Кэйа получил спортивное ранение в подростковом возрасте – шайба, со всей мощи отправленная в ворота клюшкой младшего Рагнвиндра, прилетела в лицо защитника, проломав забрало и серьёзно повредив глаз. Дилюк по сей день помнит море крови на льду и крики неродного брата, и именно поэтому сегодняшнее происшествие во время матча отозвалось в груди особенно остро – воспоминания наложились на реальность. С тех пор Кэйа всегда ходил в чёрной повязке, на удивление не утратив с лишением половины зрения навыков хорошей игры, и только сейчас Дилюк наконец смог увидеть – радужка правого глаза потеряла в цвете, стала более тусклой, но это нисколько не умалило красоты Альбериха.       Его тёмные влажные ресницы трепещут от желания, взгляд подёрнут дымкой возбуждения, и это зрелище побуждает Дилюка активнее ублажать податливое тело.              — С-стой, я…       Кэйа даже не успевает ничего сделать или сказать, только крепко вжимается в щёку Дилюка и крупно дрожит. Стенки его задницы сдавливают, пульсируют, а штаны неумолимо влажнеют в причинном месте. У носа Рагнвиндра расцветает запах скоропостижного удовольствия, и он тихо рычит, потому что инстинкты требовательно призывают его к действию.       У Альбериха окончательно слабеют ноги и он заваливается на плечо Дилюка, тяжело дыша. Но всем известно, что течка – мероприятие не на один раз, и стоит в пульсирующее расслабленное пекло погрузиться ещё двум пальцам, как тело вновь загорается, а только-только полученное удовольствие возвращается с недосказанностью, которая сводит с ума.              — Дилюк, пожалуйста, — Кэйа окончательно ломается, крошится, умирает под напором злорадной природы и хнычет, цепляясь пальцами за альфью спину. Его совершенно не волнует, как и перед кем он сейчас прогибается, потому что наступает фаза, когда думать не удаётся ни о чём, кроме физически яркого желания оказаться наполненным. Инстинкт наплевательски рвёт осознанность и превращает всякого течного омегу в самое настоящее животное, требующее ласки и чего-то куда более грязного. — Мне плохо, помоги… Пожалуйста…              Движения бёдер Альбериха становятся неравномерными, рваными, словно он двигается из последних сил, уже не зная, как достичь того, чего требует от него естество. Член, измазанный в собственном эякуляте, ни на секунду не ослабевает, и снова тычется через мокрую ткань то в щёку, то в лоб, то в скулу – куда достаёт. Кэйю начинает серьёзно раздражать медлительность, с которой Дилюк его мучает, и оттого он шипит настойчивее, срываясь между словами на полустоны:              — Блять-ах-х, Рагнвиндр, сделай-ах-х… что-нибудь…              И Дилюк делает – срывает, наконец, мешающие брюки с бельём и ловит горячим ртом маячащий перед лицом член Кэйи, одновременно с тем растопыривая пальцы внутри. Альберих вскрикивает, комкает футболку Дилюка в кулаках, трясётся, как осиновый лист на ветру, получая невероятную дозу кайфа. Хоть этого и всё ещё не достаточно, возмущение растворяется в удовольствии, когда член скользит по языку, плотно сжимаемый губами. Дилюк слизывает терпкую сперму, посасывает нежную, чувствительную кожу, берёт в рот почти до самого основания, уничтожая Кэйю, как личность, как человека, некогда способного мыслить.       Оргазм снова щекочет нервные окончания на подходе, и бёдра снова двигаются резче, и Кэйа снова выстанывает мольбы вперемешку с проклятиями, но буквально за секунду «до» Дилюк с хлюпким чмоком выпускает член и вытаскивает пальцы. Кэйа отстраняется, чтобы схватиться за алые волосы и дёрнуть не сопротивляющегося Рагнвиндра вверх, вынуждает встать на ноги, тянет его за собой и разворачивается у стены, призывно, абсолютно по-шлюшьи, выгибаясь в спине и виляя задом.              — Возьми меня, — требует он, хоть ломкий, сладкий голос совершенно не соответствует статусу доминирующего омеги, который он безуспешно хочет на себя примерить. Кэйа смотрит назад из-за плеча таким влажным, нуждающимся взглядом, как невинный оленёнок. Дилюк смотрит вниз, когда Альберих разводит дрожащими ладонями ягодицы, и низко рычит, лицезрея, хоть и в потёмках, пульсирующий розовый сфинктер.       Он отрывает от ленты резинок один презерватив, спешно рвёт упаковку зубами и раскатывает латекс по себе, скинув спортивки до колен.       — Твою мать, — выдыхает Кэйа, жадно смотря на член, которым его с минуту на минуту наполнят. Запах альфы становится гуще, обхватывает со всех сторон, удушливо сжимает, — быстрее, блять, Дилюк…              Рагнвиндр накрывает его собой, приставляя головку ко входу, а второй рукой крепко сжимая бедро. Кэйа кусает губы, отворачивается, упирается лбом в стену и сильнее разводит ягодицы, призывно подаётся назад. У Дилюка заканчивается всякое терпение и он толкается вовнутрь, освобождая руку и наматывая ею тёмные волосы перед собой на кулак.       Кэйа скулит, царапает себя ногтями, откидывает голову назад, послушно следуя за оттягивающей волосы рукой. С ресниц срывается не то пот, не то бусины слёз, и он импульсивно насаживается глубже, растягиваясь вокруг толстого, горячего ствола.       Это невероятно.       Просто, блять, невероятно.       Член болезненно тянет тугие мышцы, проталкиваясь до конца, и Кэйа делает больнее им обоим, невольно напрягаясь, сдавливая, заточая внутри. Смазка плещет через край – течёт по ногам, капает на пол, обильно смачивает латекс.              — Расслабься, — шепчет в макушку Дилюк, пока Кэйа, без остановки мыча, привыкает к размеру и долгожданному ощущению альфы внутри своего тела. Ощущению Дилюка, который, ублюдок, неоднократно посещал его влажные сны в особенно трудные времена.       — Плева-ать, — голос дрожит, жалобно тянется на гласных, — двигайся, молю-ю…       — Не больно?       — Блять, Дилюк! — кажется, Кэйа плачет. Закидывает голову назад, трясётся. Ему больно, но эта боль лишь подчёркивает удовольствие. — Возьми мен-ня грубо, будь мужик…              Дилюк не дослушивает этот пьяный бред сумасшедшего омеги и, вытащив член почти до самой головки, резко вбивается обратно – хлёстко, по самые яйца и до звука соприкоснувшихся бёдер. Кэйа кричит, и приходится, всё ещё удерживая его за хвост, сунуть в распахнутый рот свои пальцы, чтобы заткнуть. Фрикции на сём не заканчиваются и, напротив, учащаются по темпу – Рагнвиндр начинает таранить мягкое, растекающееся по нему и стене спереди тело, пока Кэйа слюнявит и остро кусает его фаланги на особенно грубых толчках. С губ омеги срывается слюна, с задницы течёт и разлетается от жёстких толчков во все стороны смазка, пачкая поджатую мошонку Дилюка.       Тела, подчиняясь древнему и безошибочному механизму, тянутся друг к другу, идеально друг друга дополняют. Дилюк льнёт к источнику жара, к дрожащему, ломкому существу, которого инстинкты уже безоговорочно признали своим. Каждое движение Кэйи, каждый стон в затыкающую рот руку, каждое сокращение узкого зада воспринимаются не глазами и не разумом, а чем-то глубже – тем, что живёт под кожей и реагирует раньше мыслей. Возбуждение больше не накрывает Дилюка волной – оно собирается медленно, слоями, как давление в герметичном отсеке, от которого начинает звенеть в ушах и темнеть в глазах.       Кэйа хватается за стену скользкими пальцами, закатывает глаза, уже активно подаётся навстречу. Резинка мешает прочувствовать каждую выпуклость на столь желаемом члене, её хочется сдёрнуть, плюнуть на всё и заставить Дилюка наполнить себя, осеменить, пометить. Разум разрушается, оставляя только грязные желания, которые неожиданно раскрываются за закрытыми дверьми даже не спальни, а какой-то ссаной медицинской кладовки. Альберих начинает вздрагивать всякий раз, когда тяжёлые мокрые от его же смазки яйца Дилюка бьются о его – максимально напряжённые, тяжёлые, заключившие в себе искрящийся сгусток возбуждения. Кэйе становится больно от того, насколько он перевозбудился, и потому он тянется пальцами к паху, сжимает мошонку, протяжно стонет и кончает во второй раз, сжимая Дилюка в себе настолько сильно, что оба начинают задыхаться от ощущений.              — Альберих-х, — угрожающе рычит в рдеющее ухо альфа, и его горячая ладонь с хвоста падает на шею и сжимает спереди, давя пальцами на бешеный пульс под челюстью. Кэйа хнычет, содрогается всем телом, пока тонкие, вязкие нити его семени окропляют стену и собственные ноги. Он млеет под силой Рагнвиндра и хочет отдаться ещё сильнее, всем своим естеством, чтобы от него не осталось ни единого живого места. Он выбирает грязную игру, и снова подмахивает бёдрами, хотя голова всё ещё кружится от яркого оргазма, а перед глазами растекается цветастая пелена. Уставший быть сильным, он всей душой желает отдаться в чужую власть, стать слабым, защищённым.              — Дилю-юк, — скулит в ответ, когда Рагнвиндр вытаскивает слюнявые пальцы из его рта и сжимает ими омежьи щёки, чтобы грубо повернуть голову к себе. Кэйа сверкает невменяемым взглядом, смотрит в алые глаза с ярко читающейся в расширенных зрачках мольбой. Он мокрый от пота, слёз и слюны. Дрожащий и мягкий. Его хочется затрахать так, чтобы поутру не смог вспомнить собственного имени, и, кажется, Кэйа настроен на ту же волну, потому что мямлит: — Грубее… Пжл-ста, дай мне бо-ольше…              Дилюк резко выходит, чтобы развернуть омегу к себе и лишить последнего элемента одежды, не считая носков, – футболки. Он подхватывает Альбериха под бёдра, сажая на себя, и размашисто вбивается в растраханную задницу, вжимая спиной в стену и больно вгрызаясь зубами в плечо.       Хочет грубо? Получит.       Никого в этой комнате уже не волнует, насколько громким становится секс. Шлепки мокрых бёдер, скулёж, низкий рык – всё смешивается в общий, ласкающий уши фон. Воздух тяжелеет, два запаха возбуждённых мужчин смешиваются в один, вызывающий и кричащий. Он забивает ноздри, проникает под кожу, запечатывается в сознании.       Кэйа цепляется за плечи Рагнвиндра, лезет руками под его футболку, царапает спину, подставляясь под укусы и куда более глубокие толчки, которые без преувеличений вытрахивают из него душу. Он уже не осознаёт, какие похабные звуки издаёт. Не осознаёт, насколько глубоко и точно Дилюк достаёт до его сокровенных омежьих местечек. Не осознаёт, что тело его превращается в холст под руками и зубами творца – возбуждённого альфы.              — Какая ты грязная сука, Альберих, — мычит Дилюк, оставляя дорожки кровоточащих укусов от шеи и ниже, к соскам. Кэйа сжимается, закатывает глаза, царапается, и по такой отзывчивой и честной реакции тела Рагнвиндр прощупывает слабости Кэйи и заводится оттого сам: — Признайся, обслуживал своей течной дыркой всю свою команду?       — Зат-ткнис-с-сь, — шипит Кэйа, когда зубы Дилюка оставляют чёткий полуукус у правого соска, а пальцы щипают его, набухший и покрасневший, оттягивают. Но слова идут врозь с телом, которое засасывает глубже.       — Вот почему ты пришёл в хоккей? Потому что тут столько тестостероновых мужчин, готовых заполнить тебя своими стволами?       Скулёж служит ответом. Кэйа не знает куда себя деть, его смуглое лицо предательски краснеет, имитируя спелый помидор, и он утыкается в волосы Дилюка, прячется от прямого, горящего взгляда.       — Наверное любишь, когда тебя таранят сразу двое, м-м?       — Н-не-ет.       — Но хотел бы.       — Нет, нет, пожалуйста…       — Смотри, как твой зад принимает меня, — поддерживая омегу под талию, Дилюк сжимает его мошонку пальцами, а подушечкой большого давит под яйцами, у самого входа.       Альберих топит протяжный стон в укусе альфьей шеи. Слёзы и слюна пачкают вспотевшую кожу, и он дёргается, когда Дилюк вдруг резко останавливается, полностью в него погрузившись.              — Чувствуешь? — палец массирует растянутый вокруг горячего крепкого члена сфинктер, давит на него, дразнит давлением. Кэйа чувствует. Ещё как чувствует. Он глотает слёзы от издевательской пытки и пытается подкинуть бёдра, чтобы возобновить движение, но Рагнвиндр крепко держит его на себе, не позволяя. Его палец давит на собственный член и протискивается вовнутрь благодаря обилию смазки. — Сюда бы поместился ещё один. Попросим кого-нибудь присоединиться?              — Нет, пожалуйста, Дилюк, нет, — Кэйа представляет всё, что говорит открывшийся с новой стороны Рагнвиндр, и красочное воображение подстёгивает сильнее, сводит с ума, заставляет поверить, что Альберих уже тронулся. Но он не хочет никого. Никого, кроме чёртового нападающего «Орлов», который бесстыдно над ним издевается, прощупывая выдержку. — Я не хочу… Я хочу только тебя, пожалуйста…              — Хорошо, — вздыхает Дилюк. Его мужское эго более чем довольно ответом. Он бы никогда не позволил кому-то другому коснуться его омеги в таком состоянии, и потому, удовлетворённый реакцией, он награждает Кэйю новой серией толчков, — умница.              Неизведанные друг к другу чувства накрывают с головой, раскрываясь и расцветая в сокровенный момент близости. Дилюк давно отключил голову, и потому даже не задумывается над адекватностью своего действия, когда вновь сжимает щёки Кэйи и тянет к себе, впиваясь в искусанные губы. Альберих распахивает удивлённо глаза и, схватившись за влажную спину альфы, кончает в третий раз, на животы обоих, обмякая всем телом. Вылизывая раскрытый рот, Дилюк догоняет его через несколько секунд, заполняя презерватив спермой.       Дыхание двух далёких друг от друга людей, которые под странным стечением обстоятельств вдруг стали невероятно близки, сливается в унисон. Дилюк упирается влажным лбом в лоб Кэйи, отходя от удовольствия, сравнимого разве что с разрушающим ураганом, и ловит осоловелый взгляд Альбериха, виснущего на нём из последних сил. Мягкие, растраханные стенки вокруг члена всё ещё сильно пульсируют, не выпуская, но Рагнвиндр и не спешит.              — Я даже не мог представить, что ты можешь быть таким, — устало шепчет Альберих. Он всё ещё скрещивает ноги за спиной Дилюка, удобно расположившись на его не теряющем в крепости члене.       — Прости, — с улыбкой и тем же шёпотом отзывается Дилюк, утыкаясь губами во влажный висок капитана «Пантер». На душе так неожиданно хорошо, что он даже немного теряется.       — Замолчи, — Кэйа закрывает его рот ладонью, смотря из-под полуопущенных век. — За такое нельзя извиняться. Мне понравилось.       — Я не удивлён, — бубнит в тёплые пальцы Дилюк.       — Кретин.              Словесная перепалка заканчивается осознанием, что одного раунда не хватило, и возбуждение не отпустило ни текущего Кэйю, ни пришедшего на помощь Дилюка. Четыре оставшихся кондома они реализуют в этой же комнате, облюбовав лаборантскую разнообразными новыми позами и подозрительными белёсыми пятнами то тут, то там.       К концу секс-рандеву оба, уставшие и мокрые, сидят на полу: Дилюк – прижавшись к стене спиной, Кэйа – расположившись в объятиях у него на коленях. На смуглой коже, от шеи до бёдер, расцветают мелкие гематомы и следы от ладоней; на светлой, почти алебастровой – укусы и царапины. Альберих приходит в себя первым. Сознание возвращается рывками, цепляясь за ощущения: прохладную поверхность пола под ступнями, чьё-то плечо под щекой, собственное сердце, которое всё ещё бьётся слишком быстро, словно не уверено, что опасность миновала. Он чувствует себя выжатым лимоном и одновременно странно цельным, наполненным, будто что-то внутри, долго разрозненное, наконец сошлось в одну линию. Жар под кожей не исчезает, но становится мягче, терпимее, перестаёт требовать. Дилюк осознаёт происходящее медленнее. Тело, ещё недавно напряжённое до предела, обмякает, словно сталь, которую резко остудили после ковки. Мышцы ноют, но это честная боль, знакомая и понятная, а вот внутри – тишина, редкая и потому пугающе ценная. Мысли не спешат возвращаться, и он не зовёт их. Сейчас слишком легко испортить всё ненужным анализом.       Они сидят близко – так близко, что расстояние между ними перестаёт ощущаться как отдельная величина. Дыхание Кэйи всё ещё сбито, плечи подрагивают от остаточного напряжения, а веки, тяжёлые, словно после долгой болезни, бесконтрольно смыкаются. Он не выглядит ни победившим, ни побеждённым – только чрезмерно разморенным и довольным.       Дилюк чувствует это и, в общем-то, испытывает схожие ощущения. Его ладонь лежит на чужой груди почти рассеянно, но в этом прикосновении нет случайности – лишь молчаливое подтверждение присутствия. Он удивлён, насколько спокойно ему сейчас. Ни злости, ни привычного раздражения, ни желания отстраниться. Только странная, непривычная ясность и осторожная мысль, что случившееся уже невозможно вычеркнуть или переименовать во что-то удобное.       Кэйа первым нарушает тишину, подтверждая осознанное:              — Я предлагал тебе сделать это и потом сразу же забыть, но… — он замолкает, подбирая слова. Дилюк не торопит, носом проводя по растрёпанным волосам на макушке, — но я не хочу забывать.       — Не будем.       — Ты тоже не хочешь? — Кэйа задирает голову и смотрит на Дилюка нечитаемым, долгим взглядом, который проникает в самое сердце.       — Не хочу, — Рагнвиндр наклоняется и мягко целует подчёркнутый шрамом глаз, и Кэйа смущается этого жеста настолько беззащитно и мило, словно только что несколько часов вовсе не сигал на его бёдрах, моля вбиваться глубже.       — Я не знаю, когда закончится течка, — со вздохом решает объясниться Кэйа, щекой прижимаясь к обнажённой груди. — Я всю жизнь сижу на таблетках, но сегодня, по-видимому, случилась передозировка, потому что я неважно чувствовал себя с утра и выпил больше положенного.              Так вот что произошло.       Дилюк кивает, внимательно слушая.              — Так что врач не знает, как отреагирует тело на это. Ну и… на то, что произошло сейчас…       — Я проведу остаток течки с тобой, а потом будем решать проблемы по мере поступления.              Кэйа снова вскидывает голову, но на сей раз его взгляд – удивлённый, не верящий в то, что было сказано. Дилюк слабо улыбается в ответ. Над доверием ещё работать и работать.       Они оба знают: это не финал и точно не решение всех их совместных трудностей. Скорее, первое перемирие. Момент, когда два некогда близких человека, слишком долго находящихся по разные стороны одной реки, решили сменить роли, которые играли долгие, долгие годы, и выбрать один берег.              И именно это – куда более интимное и важное, чем всё, что было до.             

***