Бирюзовое сердцебиение

Тишина в подземном мире — она не тихая вовсе. Она густая, как масло, и наполнена шепотом камня, падением капли вдалеке, скрежетом собственных шагов о гравий. Лололошка, его двести сантиметров роста едва не цеплялись за свод низкого туннеля, двигался без суеты. Тысяча лет существования учила экономить движения. Его лицо, обычно скрытое за голубыми стеклами очков, сейчас было открыто, и выражение на нем было таким же твердым и непроницаемым, как андезит вокруг. Он моргнул — один раз, медленно. За веками сомкнувшихся ресниц мир вспыхнул изумрудным сиянием. Ночное зрение, древнее и надежное, как само его дыхание, разлилось по пещере, выхватывая из темноты каждый скол, каждую трещину. Цвета ушли, остались лишь контуры, освещенные холодным, призрачным, зеленым светом. Он видел теперь лучше, чем при солнце. Туннель был пуст — голые стены, ни жилы угля, ни скоплений железа — лишь камень и еще больше камня. Он двинулся дальше, его шаги были единственным звуком, нарушающим вековой покой. И вдруг стены разошлись. Он вышел в пустоту. Вернее, не в пустоту, а в колоссальный зал, порожденный не природой, а чьей-то забытой волей. Остовы стен, похожие на фундаменты домов, арка полуразрушенного моста, упирающаяся в никуда. Руины цивилизации, поглощенной камнем. И все это — стены, пол, обломки — было укутано чем-то черным. Не углем, не обсидианом. Это была иная чернота. Матовая, живая в своей мертвенной неподвижности, она поглощала его изумрудный взгляд, не давая свету скользить по поверхности. Такого он за все свои странствия не припоминал. Лоб слегка наморщился — единственная уступка любопытству. Он подошел к ближайшей стене, покрытой этим налетом, и провел ладонью. Поверхность была прохладной, слегка шершавой, однозначно твердой. Не жидкость, не слизь. Застывшая тьма. Он пожал плечами — загадкой больше, загадкой меньше. И тут его взгляд, скользя по черному савану руин, наткнулся на знакомый блеск. Вкрапления лазурита, прожилки красного камня, тусклый металлический отсвет железа. Суровость на лице не дрогнула, но тело напряглось, готовое к действию. Он поднял правую руку — плавно, почти лениво. Воздух перед ним задрожал и сгустился, материализуя три остроконечных кирки из сгустков изумрудной энергии. Они вибрировали на месте, послушные его воле. Лололошка вытянул руку вперед, пальцы слегка развел. Кирки рванули в разные стороны, словно хищные птицы. Раздался чистый, звонкий звук удара по камню — затем еще один, и еще. Они работали с хирургической точностью, выбивая драгоценные руды из черной оболочки. Там, где откалывался кусок лазурита или железа, прямо под ним в воздухе раскрывался небольшой, мерцающий зеленоватый портал — инвентарь — карманное измерение жадно поглощало добычу. Шум заполнил зал: звон металла, треск камня, глухой гул работающей магии. Он собрал и несколько образцов черной субстанции, просто на всякий случай. И в этот момент, поверх ритмичного гула его работы, ворвался другой звук. Он был ледяным, пронзительным и живым. Не скрежет камня, а вопль. Тоскливый, полный древней ярости и скорби, крик, вырвавшийся из самой толщи скал. Лололошка замер. Глаза, все еще светящиеся холодным зеленым, резко обернулись к источнику звука. В дальнем углу зала, на возвышении из черного вещества, он увидел это. Структуру, похожую на странный цветок или гриб, из темных, бирюзово прожилчатых лепестков. Она пульсировала слабым, зловещим светом — скалковый крикун — неизвестный артефакт или угроза. Его разум, заточенный на выживание за тысячелетия, просигналил тревогой. Но было уже поздно. Земля под его ногами содрогнулась. Не просто вибрация от обвала — это было мощное, ритмичное биение, идущее из глубин. Каменный пол вздулся и треснул. Пыль посыпалась с потолка. И отовсюду, из каждой щели, из-под каждого черного блока, поплыл новый звук — низкое, гулкое, нарастающее. Сердцебиение чего-то колоссального. Чего-то, что только что проснулось. Суровое выражение на лице Лололошки наконец сменилось готовностью. Острым, холодным вниманием охотника, который понял, что сам стал добычей. Он медленно опустил руку, рассеяв кирки. Зеленый свет в его глазах стал ярче, сосредоточеннее, выискивая в наступающей тьме и клубящейся пыли движение. Из-под земли, прямо перед разрушенным мостом, каменные плиты начали вздыматься, как будто что-то невероятно массивное и древнее пробивалось наверх. Камень вздыбился, как разорванная плоть земли, и из разлома поднялась она. Сначала — только контур, массивный и четкий против размытого зеленого фона его ночного зрения. Рост под два с половиной метра, силуэт, в котором грубо, почти насильственно, угадывались женские изгибы: тяжелая грудь, резко сужающаяся талия, мощные бедра. Но это было подобие, пародия, высеченная из чего-то иного. Рога, огромные и изогнутые, венчали голову. Хвост, толстый и сужающийся к концу, с неясным светящимся наростом, бил по воздуху, как плеть. Ее волосы, струящиеся потоки бирюзово-зеленой субстанции, намертво закрывали глаза. Руки и ноги оканчивались не кистями и стопами, а чем-то темным и когтистым. Она была целиком покрыта той же матовой черно-синей кожей, что и пещера, но в ее глубине проступали слабые крапинки света. И это было пугающе прекрасно. Лололошка, видевший за тысячелетия богинь и чудовищ, не мог отрицать: в этой демонической анатомии была извращенная, первобытная эстетика. Каждая выпуклость, каждая линия её тела, каждый изгиб были подчеркнуты с жестокой, нечеловеческой сексуальностью. Это была красота урагана, красота пропасти — прекрасная, но смертельно опасная. Он резко прищурился, зеленый свет глаз сузился до двух опасных щелей. Кулаки сжались. Адамантитовая кора привычки — готовиться к бою — нарастала мгновенно. Но ничего не происходило. Существо не бросилось в атаку. Оно замерло на месте, и его массивная голова медленно поворачивалась из стороны в сторону. Не глаза — их не было видно — а все тело, казалось, впитывало пространство. Затем она подняла голову и принюхалась — звук был мягким, влажным, глубоким. Она буквально выцеживала запахи из сырого воздуха пещеры. Она слепа — мысль пронзила сознание Лололошки с холодной ясностью. Не просто слепа — она ориентируется на иное. На звук и запах. Нарушив многовековую привычку к тишине, он решился на эксперимент. Медленно, плавно, он помахал рукой перед собой — никакой реакции. Сгусток демонической плоти в пяти метрах от него продолжал методично обнюхивать воздух, ее бирюзовые волосы колыхались от движения массивной груди. Лололошка хлопнул в ладоши. Резко, один раз — эхо побежало по залу. Существо замерло. Затем, с пугающей плавностью, ее голова повернулась к нему точно. Бирюзовые волосы развеялись, будто их откинул невидимый ветер, и в темной тени, где должно было быть лицо, вспыхнули два сгустка холодного, бирюзово-голубого света — не глаза, а просто свечение из пустоты. Ее «внутренности» под темной кожей живота и грудины ответили эхом, заструились тем же светом, обнажая на миг каркас из светящихся ребер и пульсирующее ядро в центре. Рога на кончиках вспыхнули, как факелы. Она оскалилась. Рот, казавшийся небольшим, разорвался шире, чем позволяла анатомия, обнажив ряды тонких, острых зубов. Из горла вырвалось низкое, булькающее рычание, в котором смешались звук лопающихся пузырей и скрежет камня. Это был не просто звук ярости — а голос самой пещеры, обретший плоть и цель. Она напала. Массивное тело ринулось вперед с обманчивой, ужасающей скоростью, когтистая рука рассекла воздух со свистом. Но для Лололошки, чье восприятие пространства заточено в боях с богами, оно казалось тягучим. Он не отпрыгнул — он просто сделал шаг вбок, позволив темному когтю пройти в сантиметре от его груди. Запах, ударивший в нос, был странным: озон после грозы, влажный мох и что-то металлическое, как свежая кровь на холодном камне. Он телепортировался на пару метров назад — короткий, почти незаметный скачок пространства. Появившись, он хлопнул в ладоши снова, но уже иначе — отрывисто, вызывающе. Хранительница отреагировала моментально. Она повернулась к звуку, и ее хвост, как отдельное существо, с размаху ударил в то место, где он только что хлопнул. Камень под ударом раскрошился. Она махала огромными руками, крушила хвостом пустоту, ее тело вращалось с грузной, но неумолимой грацией. Каждый ее удар был сокрушительным, каждый рык наполнял зал гулким давлением. Но она била по призракам звука, по эху, которое он ей оставлял. Лололошка уворачивался, телепортировался, снова хлопал — то справа, то слева. Он вел ее, как дирижер — яростный, слепой оркестр из плоти и ярости. На его суровом лице появилось нечто новое: не страх, а ледяной, аналитический интерес — он изучал. Он видел не монстра, а механизм. Слепой, невероятно мощный, но предсказуемый механизм, управляемый шумом и запахом. Его собственное сердце билось ровно и спокойно. Адреналин был, но это был холодный адреналин охотника, а не жертвы. Он смотрел на то, как ее тяжелая грудь колышется в такт яростному дыханию, как светится ядро в ее полупрозрачном животе, как напрягаются мощные мышцы бедер перед каждым броском. Это была смертельно опасная, гипнотическая красота дикой, неосознанной силы. И в этот момент, уворачиваясь от очередного размашистого удара хвоста, он понял, что просто так она не уйдет. Она будет преследовать звук, пока не сотрет его источник в пыль. Или пока не устанет. А устанет ли она вообще? Целый час этого изматывающего, одностороннего преследования. Пыль висела в воздухе густым туманом, пол пещеры был исполосован глубокими царапинами от её когтей, а стены украшали свежие вмятины от ударов её хвоста и тела. От монстра исходил пар — не от усталости, а от чистой, нерастраченной ярости. Она не уставала — её энергия казалась бесконечной. Лололошка стоял спиной к скальной стене, намеренно ограничив себе пути к отступлению. Его ладони хлопали методично, почти механически — непрерывный, наглый вызов — хлоп-хлоп-хлоп-хлоп. Это сработало как красная тряпка. Существо взревело, и её массивное тело, собравшись в тугую пружину, рвануло к нему, сметая остатки каменных обломков на своём пути. Расстояние сокращалось с пугающей скоростью. Лапа с когтями, способными вспороть сталь, уже заносилась для удара. Лололошка не шелохнулся. Его глаза, всё ещё светящиеся холодным зелёным, спокойно наблюдали за приближающейся тенью. Он видел каждую деталь: как напряглись мышцы на её плече, как зашевелились волосы, скрывающие лицо, как из открытой пасти вырвалось клокочущее рычание. В последнее мгновение, когда когти уже должны были вонзиться в его грудь, пространство вокруг него дрогнуло и сжалось — щелчок и он исчез. А она, неспособная остановить инерцию тонны мышц, костей и ярости, врезалась в скалу. Удар был таким, что по всей пещере прокатился гулкий грохот, и от стены откололись пласты камня. Она застряла, её плечи и рога глубоко вдавились в породу, хвост бессильно дернулся в воздухе. Лололошка материализовался прямо позади неё, в шаге. Его взгляд аналитически скользнул по её спине, оценивая повреждения стены и её собственную кажущуюся невредимость. Прочность феноменальная — отметил про себя. И тогда его взгляд, почти против его воли, опустился ниже. На ту часть её анатомии, которая, даже в этом монструозном облике, была вылеплена с грубой, неоспоримой чувственностью. Массивные, округлые ягодицы, покрытые той же мерцающей тёмной кожей, напряглись от усилия вырваться. Хвост яростно бился из стороны в сторону, словно разгневанный змей. Что-то щёлкнуло в его сознании. Мысль была быстрой и чуждой ему самому. Прежде чем холодный рассудок успел наложить вето, его рука уже двигалась — быстро, почти небрежно. Он не ударил со всей силы — нет, это был резкий, отчётливый, почти оценивающий шлепок ладонью по одной из выпуклостей. Звук получился глухим, сочным, неожиданно громким в каменной тишине. Эффект был мгновенным и электризующим. Хвост замер на месте, вытянувшись в струну. Всё её тело вздрогнуло, как от удара током. Из её горла вырвался не звук, а коктейль из эмоций: высокий, недоуменный визг, тут же перекрытый гневным, смущённым рычанием. Это был крик оскорблённого существа, а не просто монстра. С адреналиновым рыком она вырвалась из каменных объятий, развернувшись с такой скоростью, что воздух захлопал. Её лицо было теперь обращено прямо на него. Она широко раскрыла пасть. Сначала он подумал, что это новый рык, но нет. Из её груди, из того светящегося ядра, что пульсировало у неё внутри, пошла низкочастотная вибрация. Воздух перед её ртом затрепетал и сгустился в видимую, искрящуюся бирюзовым сгусток энергии. Лололошка успел среагировать. Он не телепортировался — он просто резко отклонил корпус в сторону. Звуковой удар пронесся в сантиметрах от его плеча. Он не издавал грохота — лишь резкий, режущий слух визг, который вонзился в дальнюю стену пещеры. Камень раскрошился, оставив после себя гладкое, оплавленное углубление. С потолка посыпались камни, не выдержав резонанса. Лололошка медленно перевёл взгляд со стены обратно на неё. Она стояла, слегка склонив голову, принюхиваясь и вслушиваясь в тишину, пытаясь понять, попала ли. «Интересно...» — подумал он. — «Слепа, но не беззащитна на расстоянии. И... эмоциональна». Он снова хлопнул в ладоши. Она моментально среагировала, повернув голову. Она мгновенно нацелилась на него, её внутреннее свечение вспыхнуло яростным светом. Пасть снова распахнулась, и вторая звуковая волна понеслась к нему, ещё мощнее. На этот раз он не стал уворачиваться. Он просто стоял, скрестив руки. Волна ударила в него в полную силу. Его куртка вздулась от удара, волосы откинуло назад. Он почувствовал давление на грудную клетку, легкий звон в ушах, будто он стоял рядом с колоколом. Это было неприятно — урон был, но это был урон, который его искра, его древнее тело, прошедшее через многое, восстанавливало за мгновение. Для неё это была сокрушительная атака. Для него — раздражающий тактильный сигнал. Он не моргнул, а лишь чуть сильнее прищурил свои светящиеся зелёные глаза, глядя на слепого монстра, который только что выпустил в него всё, что у неё было. И это его молчание, его полная, абсолютная невредимость после прямого попадания, было, пожалуй, самым страшным сигналом для неё. Он телепортировался не просто от, а к. Вспышка зеленоватого света — и он уже позади неё, его рука снова опускалась на ту же округлую, податливую плоть, но теперь не шлепком, а полной ладонью, сжимая, оценивая масштаб. Она взвизгивала, её хвост яростно проносился сквозь воздух там, где он только что был, но он уже материализовался сбоку. Его пальцы скользнули по её ребрам, обнаженным и светящимся изнутри мягким бирюзовым светом. Кожа была неожиданно горячей и под ней пульсировала чужая, мощная энергия. Он коснулся выпуклой, тяжёлой груди — не с нежностью, а с тем же аналитическим давлением, проверяя вес, форму. Она отшатнулась, издав гортанный, смущённый рык, и махнула когтистой лапой. Её удар раскрошил бы камень, но рассек лишь пустоту — Лололошка уже был перед ней. Он протянул руку к её лицу, к завесе из светящихся волос. Не отодвинул их, а просто провёл тыльной стороной ладони по пряди. Волосы оказались невероятно гладкими, шелковистыми, но с едва уловимой вязкостью, как жидкий шёлк. Из-под них пробился более яркий свет её скрытых «глаз», и она огрызнулась, щёлкая острыми зубами в сантиметре от его пальцев. Он отдернул руку и телепортировался выше, схватившись за один из её массивных рогов. Материал был твёрдым, как алмаз, но тёплым. Он повис на нём на миг, заставив её голову дёрнуться вниз от неожиданности. Она взревела от ярости и унижения, пытаясь стряхнуть его, но он уже соскользнул вниз, его ноги на мгновение обвили её широкие бёдра, прежде чем он оттолкнулся и исчез. Он хватал её за хвост у самого основания, чувствуя под пальцами мощные мышцы, и тут же отпускал, провоцируя её на дикий, хлещущий удар. Всё это время он твердил себе: структура, уязвимости, реакции на стимулы, метод контроля. Но где-то после десятого прикосновения, после того как его ладонь в очередной раз впечаталась в её упругую плоть, оставив на тёмной коже мимолетное свечение от соприкосновения с его магией, внутренний монолог начал меняться. Он заметил, как его дыхание, всегда ровное, стало чуть глубже. Как тепло разлилось по его животу. Как его собственное тело, холодное и отстранённое за века, начало отзываться. Это не было страхом или адреналином. Это было что-то древнее, первобытное. Ей, слепому монстру, было не до анализа. Её рыки и визги меняли оттенок. Сквозь ярость всё чаще прорывалось растерянное смущение. Она была создана для того, чтобы ловить звук и крушить. Но этот нечто не крушил. Он трогал, лапал и шлёпал. Он нарушал её каждую границу не атакой, а наглым, неуловимым прикосновением. И она не понимала, как на это реагировать. Её мощные, сокрушительные атаки били в пустоту. Её звуковые волны он игнорировал. А его прикосновения были настойчивыми, унизительными и, что самое странное, не причиняли боли. Лишь вызывали бурю непонятных, чуждых ощущений. Она металась по залу, уже не столько преследуя его, сколько пытаясь защититься от этих внезапных, дерзких касаний. Её движения стали менее скоординированными, более отчаянными. Она рычала, но в этом рыке иногда слышалось что-то похожее на хриплое, сбитое с толку вопрошание. А Лололошка смотрел на неё своими холодными зелёными глазами, и в глубине его зрачков разгорался новый огонь — ему это начало нравиться. Её яростная беспомощность. Её чудовищная, инопланетная привлекательность. Её смущение. Адреналин и что-то другое текли по его венам, заставляя сердце биться чуть быстрее. Он уже не просто изучал монстра — он забавлялся с ним и это его заводило. Внезапная вспышка холодного, расчетливого интереса осветила его разум. Исследование биомеханики и границ допустимого было исчерпано. Теперь ему нужны были данные другого рода. Как это существо, этот слепой инструмент разрушения, реагирует на внутренние, химические стимулы? Зеленоватый портал размером с кулак щёлкнул в воздухе рядом с его плечом. Он просунул руку в него и извлёк небольшой пузырёк из тёмного стекла. Внутри переливалась густая, розовато-перламутровая жидкость — один из множества любопытных образцов, собранных за века. Он телепортировался не просто рядом, а вплотную к ней, в тот момент, когда она, оглушённая очередным шлепком, в ярости щёлкала зубами в пустоту. Его левая рука с силой обхватила её под челюстью, заставив голову запрокинуться. Правой рукой он с лёгкостью, почти небрежно, выбил пробку и влил всё содержимое колбы ей в горло. Действие заняло долю секунды. Прежде чем она успела среагировать на новый вкус и прикосновение, он растворился в воздухе, материализовавшись в метре от неё, скрестив руки на груди в позе бесстрастного наблюдателя. Она сглотнула рефлекторно, затем издала глухое, предостерегающее рычание, тряся головой, словно пытаясь выплюнуть остатки странного зелья. Но было поздно. Сначала ничего не происходило. Она рычала, принюхивалась, пытаясь засечь его местоположение для новой яростной атаки. Но через несколько секунд её рык внезапно оборвался, словно перехватило дыхание. Её могучие ноги, твёрдо стоявшие на камне, вдруг дрогнули. Она неуверенно переступила, и её лодыжки странным, почти кокетливым жестом скрестились, как будто пытаясь удержать равновесие против невидимой силы. Её руки, обычно готовые к удару, медленно поползли вверх по собственному телу — одна ладонь прижалась к выпуклой, тяжёлой груди, пальцы вцепились в собственную плоть не для защиты, а словно пытаясь унять внезапный, глубокий зуд или жар, идущий изнутри. Другая рука скользнула вниз, к стыку мощных бёдер, в немой, инстинктивной попытке прикрыться, подавить пробуждающуюся волну совершенно нового, незнакомого ощущения. Сдавленный, хриплый рык вырвался из её горла — не ярость, не боль, а нечто растерянное и навязчивое. Её колени подкосились, и она тяжело опустилась на каменный пол, не падая, а скорее оседая, как подкошенная. Её тело начало корчиться, но не в судорогах боли, а в медленных, волнообразных, почти непристойных конвульсиях. Она выгнула спину, откинув голову назад, так что светящиеся волосы откинулись, обнажив на мигригрирующее лицо, искажённое гримасой между мучением и наслаждением. Из приоткрытого рта сбежал тихий, прерывистый визг. Внутреннее свечение под её кожей вспыхнуло не ровным пульсирующим светом ярости, а беспорядочными, горячими всполохами, пробегавшими от груди к животу и ниже. Её кожа, обычно прохладная на вид, стала излучать ощутимый жар, от которого дрожал воздух вокруг. Её хвост, всегда готовый к удару, теперь беспомощно волочился по полу, лишь кончик судорожно подёргивался. Она тёрлась бёдрами о шершавый камень, её рука, сжавшая грудь, теперь мяла её с новой, жаждущей силой, а пальцы другой руки впивались в кожу у самого интимного места, не в силах ни остановить, ни облегчить нарастающий, невыносимый внутренний шторм. Её дыхание стало частым, прерывистым, похожим на хриплый стон, и каждый выдох сопровождался клубком пара в холодном воздухе пещеры. Она была больше не Хранительницей, а сосудом, переполненным насильно влитой, извращённой чувственностью, слепой и оттого ещё более интенсивной. Лололошка наблюдал. Его аналитический взгляд фиксировал каждую деталь: расширение ноздрей, дрожь в мускулах, изменение ритма свечения. Но холод в его глазах окончательно растаял, сменившись тёмным, жадным интересом. Научный эксперимент окончился, началось нечто иное. Адреналин и нечто гораздо более древнее и липкое смешались в нём в один коктейль. Монстр был обезврежен, но игра только начиналась. Он подошёл неспешно, шаг за шагом, звук его сапог по камню был размеренным, предсказуемым. Её слепые, белые глаза за жидкой завесой волос казалось, следили за этим звуком, но теперь в её позе не было угрозы. Когда тень от его тела упала на неё, она издала низкий, гортанный звук — не рык, а нечто густое, влажное, умоляющее. Лололошка остановился перед ней, склонившись. Его пальцы впились ей в подбородок, приподнимая её лицо. Он почувствовал, как её горячее, прерывистое дыхание опалило его кожу. Другой рукой он медленно, почти нежно, откинул прядь светящихся бирюзовых волос с её лица. Под ними открылось лицо, одновременно пугающее и по-своему прекрасное. Гладкая кожа цвета тёмного лазурита. И глаза — огромные, полностью белые, без зрачков и радужки, как два куска мрамора, залитых внутренним, рассеянным светом. Они смотрели сквозь него, в никуда, но при этом казалось, что они видят что-то иное — волны его тепла, пульсацию его энергии. Он провёл большим пальцем по её высокой скуле, ощущая тонкую, почти невидимую чешую. Затем осторожно натянул кожу вниз, обнажив край рта. Пасть приоткрылась, и он увидел ряды мелких зубов и между ними — длинный, тонкий, гибкий язык, светящийся тем же бирюзовым светом, что и её волосы, словно сделанный из концентрированной энергии. Его палец опустился ниже, коснувшись её нижней губы — мягкой, неожиданно податливой. И тогда случилось нечто. Её губы сомкнулись вокруг его большого пальца, но не для укуса. Её язык, скользкий и невероятно активный, обвился вокруг, начал сосать и вылизывать с сосредоточенной, почти инстинктивной жадностью. Тепло и странное, щекочущее ощущение пробежали по его руке прямо в низ живота. Лололошка замер на мгновение, его дыхание на миг сперло. Затем он резко, но без грубости, выдернул палец из её рта, встал во весь рост. Она промычала — жалобно, потерянно, думая, что он уходит. Но он не уходил — он просто менял позицию. Он обошел её сзади, ухватил за мощные плечи и потянул на себя. Она, ослабленная и охваченная зельем, не сопротивлялась, лишь издала удивлённый гортанный звук. В следующий миг они расположились на полу: Лололошка сидел, прислонившись спиной к холодной скале, а она оказалась у него на коленях, спиной к его груди. Её затылок уперся в его плечо, его подбородок касался её плеча. Он чувствовал ей вес и живую структуру. Его руки медленно, властно скользнули по её бокам, ощущая каждый изгиб, каждую мышцу под горячей кожей. Они обхватили её широкие, мощные бёдра, пальцы впились в упругую плоть. От этого прикосновения её хвост дёрнулся и начал нервно хлопать по камню между его расставленных ног. Руки поползли выше, к её груди. Он отодвинул её собственные руки, которые всё ещё слабо пытались прикрыться. Его пальцы нащупали странные, выпуклые структуры, похожие на рёбра, прикрывавшие её грудь. Он надавил по краям, нашёл едва уловимый зазор — и с лёгким щелчком, подобным открытию замка, эти ребра расступились, сложившись в стороны, как лепестки тёмного цветка. Под ними открылась её грудь — тяжёлая, полная, с тёмными, затвердевшими от возбуждения сосками. Они были крупнее человеческих, того же бирюзово-чёрного оттенка, что и её кожа, и от них исходило слабое, пульсирующее свечение. Лололошка сжал их, растягивал, крутил между пальцами, наблюдая, как её тело вздрагивает в ответ, как из её горла вырываются прерывистые, хриплые стоны. Это были уже не звуки ярости — а что-то глубокое, животное, идущее из самой её сути. Её голова повернулась в его сторону. Слепые белые глаза были направлены куда-то в пространство рядом с его виском. Она принюхивалась, втягивая его запах. Затем её рот приоткрылся. Тот самый длинный, светящийся, невероятно гибкий язык выскользнул наружу. Он был тёплым и на удивление сухим, словно сделанным из шёлка и статического электричества. Язык коснулся его щеки, провёл по линии челюсти, исследуя, а затем скользнул вниз, к шее. Он облизывал его кожу медленными, жадными движениями, будто пытаясь на вкус понять его сущность. Ощущение было сюрреалистичным и невероятно возбуждающим — эта слепая, чудовищная сущность, одновременно пригвождённая к его груди и сама исследующая его с первобытной непосредственностью. Её стоны становились громче, ритмичнее, в такт движению его рук на её груди. Его правая рука, до этого игравшая с её грудью, медленно поползла вниз. Она скользнула по горячему животу, миновала странные светящиеся узоры и наткнулась на её собственную руку, бессильно лежавшую на лобке. Он отодвинул её без церемоний. Его пальцы нащупали там не гладкую кожу, а ещё одну защитную, похожую на ребро, структуру, прикрывавшую её интимное место. Как и на груди, он нашёл точку давления и твёрдая пластинка со слабым щелчком отъехала в сторону, открывая доступ. Под ней оказалась её киска — горячая, невероятно влажная и пульсирующая. Плоть была тёмно-синей, почти чёрной, но с теми же бирюзовыми прожилками, которые теперь светились ярче от притока крови. Он коснулся её большим пальцем, провёл по всей длине щели, ощущая, как она вся вздрагивает в его объятиях. Её длинный, светящийся язык дёрнулся и оторвался от его шеи, но не спрятался обратно в рот. Он застыл в воздухе, извиваясь, как отдельное существо, из его кончика капали светящиеся капли слюны. Лололошка начал работать пальцами. Указательный и средний погрузились внутрь её вагины. Она была невероятно тесной, её внутренние мышцы сжимались вокруг его пальцев с животной, слепой силой. Он начал двигать ими — сначала медленно, исследуя, нащупывая каждую складку, а затем быстрее, глубже, упираясь в какую-то особенно чувствительную точку глубоко внутри, у входа в её матку. Его большой палец тем временем нашел её клитор — выпуклый, твёрдый узелок, и принялся тереть его круговыми, безжалостными движениями. Её реакция была взрывной. Её руки впились в каменный пол и он услышал сухой треск — она не просто сжимала, а дробила камень в пыль. Всё её могучее тело напряглось в одной гигантской судороге, выгнувшись дугой, так что её рога чуть не вонзились ему в лицо. Хвост затрепетал в конвульсиях, дико молотя по полу и стенам, оставляя царапины на камне. Из её приоткрытого рта полился непрерывный, хриплый, захлёбывающийся стон. Он не останавливался. Его левая рука продолжала мять её грудь, сжимая сосок, растягивая его, а правая работала в её киске с жестокой, методичной эффективностью. Он чувствовал, как внутри её всё сильнее сжимается, пульсирует, готовясь к разрядке. И она кончила. С громким, пронзительным визгом, в котором смешались боль, растерянность и невыносимое наслаждение. Из её вагины хлынула струя горячей, вязкой жидкости, пропитав его пальцы и брюки. Её внутренности сжались вокруг его пальцев в серии сильных, отчаянных спазмов, будто пытаясь выжать из него последнюю каплю. Её язык вытянулся до предела, застыв в немом крике. Голова откинулась ещё сильнее, упираясь затылком ему в плечо, обнажая всю длину её шеи. Хвост напрягся, затвердел как камень, и замер, указывая в потолок. А затем — спад. Всё напряжение разом ушло из её тела. Оно обмякло, стало тяжелым и безвольным в его объятиях. Хвост бессильно шлёпнулся на камень между его ног. Голова вернулась в прежнее положение, язык медленно, лениво втянулся обратно в рот. От неё шёл пар, а её внутреннее свечение теперь лишь слабо мерцало, как тлеющие угли. Она тяжело, прерывисто дышала, её слепые глаза были закрыты. Лололошка медленно вытащил мокрые пальцы из её киски. Он поднёс их к своему лицу, разглядывая блестящую на свету жидкость, затем медленно облизал. Вкус был странным — металлическим, с оттенком озона и чего-то дикого, первобытного. Он смотрел на бесчувственную тушу монстра на своих коленях, на её обнажённую, дышащую грудь, на размякшую плоть между ног. Адреналин все ещё гудел в его ушах, но теперь к нему примешивалось иное, тёмное, властное удовлетворение. Эффект зелья не иссяк. Оно лишь затихло после шоковой волны оргазма, оставив после себя тлеющие угли. Они не давали ей отключиться, держали каждую её нервную окончание в состоянии обострённой, но уже не панической чувствительности. Выносливость, дарованная её природой, не позволила телу отключиться — оно требовало продолжения, пусть и в ослабленном, растерянном состоянии. Она пошевелилась на его коленях — медленно, неуверенно. Затем, опираясь на его грудь, начала разворачиваться всем своим массивным телом. Лололошка не удерживал её. Он лишь следил, как она, когтистыми лапами цепляясь за каменный пол, встаёт на четвереньки перед ним. Теперь она оказалась в сантиметрах от его лица. Её горячее, прерывистое дыхание, пахнущее озоном и чем-то сладковато-горьким, обдавало его. Её слепые белые глаза были направлены куда-то в область его рта. Он приготовился к новой атаке, к попытке укуса в отместку. Но её поведение снова оказалось непредсказуемым. Она снова высунула свой длинный, светящийся язык. Приблизив свою морду, она начала водить языком по его лицу. Тёплый, шершавый, почти как у крупной кошки, кончик скользил по его скуле, щеке, подбородку, шее. Это была слепая ласка существа, которое не умеет целовать, но инстинктивно ищет близости, контакта, вкуса. Она вылизывала его, как котёнок, но с грубой, неосознанной силой, за которой стояла вся её чудовищная мощь. Затем она рухнула на него. Не нападая, а обмякнув всем телом, как переутомлённый зверь. Её грудь прижалась к его груди, живот к животу. Когти на её лапах сжались и разжались, чтобы не поранить, и её мощные предплечья обхватили его плечи. Её голова упала ему на плечо, а зубы — острые, как иглы — закрылись на мышце у основания его шеи. Но это не был укус. Это было прикусывание. Сексуальное, требовательное, но лишённое силы, чтобы прокусить его кожу. Она скорее держала его так, как держат добычу, но без намерения убить. Её язык снова выскользнул и принялся водить по тому месту, которое она прикусила, лаская и стимулируя одновременно. Вся её огромная масса давила на него. Он чувствовал её горячую кожу, биение её сердца, ритмичные сокращения мышц живота. Её хвост обвился вокруг его ноги с неожиданной нежностью. Она была слепой, огромной, инопланетно привлекательной тушей, охваченной химическим вожделением и ищущей источник этого странного, мучительного удовольствия в нём. Лололошка сидел, приняв её вес. Его тело было крепче скалы, и он не чувствовал боли от её прикусывания — лишь лёгкое, щекочущее давление. Его руки медленно обняли её спину, ощущая могучие мышцы и шрамы от древних битв под кожей. Он наклонил голову, его губы коснулись основания одного из её рогов, где твёрдый материал переходил в горячую кожу. Он почувствовал, как она вздрогнула и прижалась к нему ещё сильнее, издав глубокий, довольный гул. Разумное, сокрушительное существо уступило место этому — слепому, жадному, нуждающемуся зверю. И это было даже интереснее. Контроль был полным и эксперимент вступил в новую, куда более личную фазу. Пространство вокруг них дрогнуло, сжалось и развернулось заново. Вместо шершавого камня, пыли и скрежета — абсолютная тишина. Тишина иного рода, не подземная, а пустотная. Звуки пещеры, её собственное тяжёлое дыхание, даже отдалённый гул земли — всё исчезло, сменившись гнетущим, идеальным безмолвием. Хранительница замерла. Её тело, всё ещё прижатое к нему, напряглось. Она оторвала голову от его плеча, её слепые глаза за поволокой волос забегали, хотя и не видели ничего. Её ноздри расширились, жадно ловя запахи, но здесь пахло только ничем. Чистотой пустоты и едва уловимым, чужим запахом. Она издала растерянный, почти испуганный звук — тихое гортанное бульканье. Её инстинкты, настроенные на эхо и вибрации, остались без точки опоры. Лололошка молчал. Он позволил ей этот миг дезориентации, наблюдая, как её чудовищная уверенность тает в непривычной среде. Затем он действовал. Его руки, сильные и точные, схватили её. Он перевернул её на спину с такой лёгкостью, будто она весила не больше подушки. Она упала не на камень, а на нечто невероятно мягкое, податливое, проваливающееся. Пружинный матрас его личной кровати в этом карманном убежище. Её спина погрузилась в него, а тело от неожиданности вздрогнуло. Её когти вцепились в ткань, порвав простыню, но не найдя привычного сопротивления камня. Она повернула голову, тычась мордой в подушку, обнюхивая ткань, пытаясь понять эту новую, обманчивую среду. Но он не дал ей исследовать. Его левая рука резко впилась в один из её массивных рогов, не причиняя боли, но с абсолютной властностью повернув её голову наверх, к себе. В тот же миг его правая рука легла ей на лоб, откинув пряди светящихся волос, и закрыла ей глаза — его ладонь на её веках. — Не двигайся, — прозвучал его голос, первый звук в этой тишине, низкий и спокойный. Её тело напряглось, но не сопротивлялось. Под его ладонью её кожа под веками была горячей. И тут его пальцы засветились мягким, но проникающим зелёным светом. Свет длился пару секунд, затем погас. Он убрал руку и её веки дрогнули. Медленно, неуверенно, она открыла глаза. Впервые за всю её существование в её полностью белых, мраморных сферах появились точки. Небольшие, сузившиеся от нового ощущения, но явные — зрачки. Он не дарил ей зрение — он встраивал в её нервную систему новый, чужеродный интерфейс, заставляя её слепые фоторецепторы научиться генерировать образы. Сначала они беспорядочно метались, не фокусируясь, залитые непривычным светом. Здесь не было полной темноты её родной пещеры — мягкий, рассеянный свет исходил от нескольких магических светильников, встроенных в «стены» этого пустотного карманного измерения. Она прищурилась, её новообретённые зрачки сузились в щёлочки. Она моргала, пытаясь смочить глаза, привыкшие быть сухими и бесполезными. Затем её взгляд начал цепляться за очертания. За тёмный, неопределённый «потолок» пустоты. За края огромной кровати. За складки разорванной простыни. И наконец, её взгляд — острый, сфокусированный, полный немого изумления — поднялся и встретился с его. Он смотрел на неё сверху, его собственные глаза, обычно скрытые очками, теперь были открыты. Карие, глубокие, не светящиеся, но несущие в себе отражение тысяч других миров. В них не было ни злобы, ни насмешки — только спокойное, изучающее внимание. Они смотрели друг на друга. Слепой охотник и мироходец. Теперь она видела того, кто только что доводил её до исступления. — Привет... — тихо сказал он, и его голос в тишине измерения прозвучал громко и ясно. Её реакция была мгновенной и чисто инстинктивной. Её руки, лежавшие по бокам, поднялись, но для удара. Её большие, когтистые ладони медленно, почти робко, потянулись к его лицу. Она коснулась его скул, его щёк, его подбородка, как будто проверяя реальность того, что видит. Её прикосновения были неуклюжими, но нежными. Она видела и сопоставляла этот визуальный образ с тактильными воспоминаниями — с его запахом, с ощущением его кожи под её языком. Лололошка не отстранился — он позволил ей это. Его собственные руки поднялись и накрыли её ладони, прижимая их к своему лицу. Физический и визуальный контакты были совершены. Теперь между ними не было тьмы и непонимания. И в её новом, ясном взгляде, поверх изумления и остатков химического возбуждения, начинало проступать нечто иное — осознание того, кто перед ней. Он медленно, без резкости, убрал свои руки с её ладоней, разорвав на мгновение их зрительную и тактильную связь. В её глазах, теперь ясных и осознающих, мелькнула тень растерянности. Затем он протянул руку в сторону, и в воздухе снова щёлкнул небольшой портал. Оттуда он извлёк ещё одну колбу. Стекло было тёмным, но жидкость внутри отливала серебристым перламутром. Он приподнёс сосуд к её губам. Она смотрела на него, её новый взгляд сканировал его лицо, колбу, снова его лицо. Инстинкт должен был кричать об опасности. Но что-то иное — остаточная связь от дарованного зрения, химическая тяга от первого зелья, подавляющая воля его присутствия — заставило её повиноваться. Она открыла рот, обнажив острые зубы и блестящий язык. Лололошка аккуратно вылил содержимое ей в глотку. Эффект был почти мгновенным и радикально иным, чем от первого зелья. Каждая нервная окончание на её коже словно обнажилась, сбросила защитный слой. Ощущения, которые были просто сильными, стали огненными, пронзительными, невероятно детализированными. Ткань простыни под её спиной превратилась в море из тысяч отдельных щетинок, каждая из которых отправляла в её мозг отдельный сигнал. Прохладный воздух пустоты стал осязаемым потоком, ласкающим каждую чешуйку. Собственное дыхание в лёгких — как движение наждака. И каждое его предыдущее прикосновение, каждый шлепок, каждый след его пальцев на её груди и между ног вспыхнул в памяти не воспоминанием, а живой, ноющей болью-наслаждением. Её тело вздрогнуло, выгнувшись на кровати. Из её горла вырвался не стон, а тихий, переломленный визг перегруженных чувств. Лололошка видел это, как её кожа покрылась мурашками, как соски стали твёрдыми, как камень, и засветились ярче. Также видел, как вздрагивает каждый мускул. Он медленно наклонился к её шее — его губы коснулись кожи, там, где она была особенно тонкой и горячей. Поцелуй был мягким, почти невесомым, но для её обострённых чувств он ощущался как раскалённая печать. Она вздрогнула всем телом, издав короткий, перехваченный звук. Его левая рука обхватила её грудь. Пальцы сомкнулись вокруг тяжёлой железы, сжимая с той же властной силой, что и раньше. Но теперь это было не просто давление. Это была целая симфония ощущений: жар его ладони, точное приложение силы, лёгкое трение кожи о кожу, глубокое сжатие самой плоти. Его правая рука опустилась на её ягодицу, сжимая массивную, упругую плоть. Каждое движение его пальцев, каждый сдвиг мышцы под кожей отзывался в её тазу горячей, пульсирующей волной. Боль от сжатия смешивалась с пронизывающим, сладким наслаждением, создавая в её голове вихрь противоречивых сигналов, который сводил сознание на нет, оставляя только чистую, животную чувствительность. Её собственная рука, почти бессознательно, потянулась вниз, к своему тлеющему огню между ног, который теперь разгорался с новой, невыносимой силой. Ей нужно было прикоснуться, облегчить, контролировать это нарастающее безумие ощущений. Но он был быстрее. Его рука, сжимавшая её грудь, отпустила её и стремительно перехватила её запястье, прижав его к простыне над её головой. В тот же миг он отпустил её ягодицу и поймал вторую руку, делающую то же движение. Теперь её руки были зафиксированы над головой в одной его мощной ладони. Она слабо дернулась, но его хватка была абсолютной. Он продолжил целовать её шею, перемещаясь ниже, к ключице, оставляя влажные, горячие следы. Его свободная рука вернулась к её груди, но теперь движения были иными — не просто сжатия, а лёгкие пощипывания соска, круговые движения вокруг ареолы. Каждое прикосновение было словно удар крошечной молнии, прямой путь от кожи к перегруженному мозгу. Она была полностью в его власти. Видела его, чувствовала с невероятной, мучительной остротой, но не могла ничего сделать. Потребность в стимуляции, в разрядке нараставшего в её лобке напряжения становилась физической болью, тупым, ноющим гулом, перекрывающим всё остальное. Она застонала — длинно, жалобно, её хвост забил по матрасу, а ноги судорожно изогнулись. Он не позволял ей мастурбировать, лишал её даже этой примитивной формы контроля над собственным телом, и в этом была особая, изощрённая мука. Он дарил ощущения, но диктовал, как и когда она будет их получать. Он был и источником её наслаждения, и причиной её страдания. И в её новом, ясном взгляде, помимо тумана возбуждения, теперь читалась молчаливая, животная мольба. Он закончил так же внезапно, как и начал. Его губы оторвались от её кожи, руки отпустили её. Он отстранился, оставив её лежать на простыне, сотканной из огненных ощущений. Она дышала прерывисто, с хрипом, её тело всё ещё извивалось от остаточных волн чувствительности. Свет в её глазах, только что обретённых, был затуманен чистым, животным перевозбуждением. Лололошка без спешки поднялся с кровати. Его лицо снова было бесстрастным, но в глубине карих глаз тлело тёмное, удовлетворённое любопытство. Он сделал шаг, затем ещё один, направляясь к невидимому «краю» этого пустотного пространства, будто собираясь раствориться в нём. Она проводила его взглядом, и в нём, сквозь туман, пробилась новая, острая нота — паника. Животный ужас перед тем, что источник этих мучительных, прекрасных ощущений исчезнет, оставив её одну в этой пустоте с неутолённым пожаром под кожей. С мучением, преодолевая слабость в конечностях и головокружение, она приподнялась. Её когти впились в матрас, и она, почти падая, поползла к краю кровати вслед за ним. В тот миг, когда его нога коснулась «пола» пустоты, её рука стремительно метнулась вперёд. Большая, когтистая лапа обхватила его запястье не с силой атаки, а с отчаянной цепкостью утопающего. Лололошка обернулся. Она лежала на животе у самого края ложа, её мощное тело вытянулось, грудь тяжело опиралась на матрас. Голова была высоко поднята, светящиеся волосы растрёпаны. Дыхание хрипело в её горле, а в её глазах, теперь таких ясных, была немое, отчаянное моление — не уходи. Он посмотрел на свою руку в её хватке, затем медленно, но твёрдо освободил её. Её пальцы слабо сжались в пустоте. — Успокойся, — сказал он, и его голос в тишине прозвучал как приказ и как обещание одновременно. — Я не ухожу. Затем он начал раздеваться. Без стыда, без спешки, с той же методичностью, с какой исследовал пещеру. Куртка, шарф, футболка, штаны — всё легло бесшумным грузом на «пол» пустоты. Наконец он снял и нижнее бельё, оставаясь абсолютно обнажённым перед её пристальным, изучающим взглядом. Его тело было подтянутым, с рельефом древних мышц, не бросающимся в глаза, но ощутимым в каждой линии. И между ног, уже наполненный кровью от долгой игры, стоял его член. Твёрдый, уверенный, вполне человеческий на вид, но на его коже тоже лежал лёгкий отсвет внутренней энергии. Он подошёл к краю кровати, прямо к её лицу. Она замерла, её взгляд скользнул вниз, к его возбуждению. В её глазах читалось чистое, незнающее любопытство, смешанное с остатками химического влечения. Она не понимала, что с этим делать, но её тело реагировало — внутренние мышцы сжались в ожидании. Лололошка аккуратно поднёс свой член к её лицу, почти касаясь её губ. Затем его свободная рука коснулась её рта. Пальцы провели по её нижней губе, затем по верхней, мягко надавливая, приоткрывая его — немой намёк. Она, кажется, догадалась. Её губы разомкнулись, и длинный, светящийся язык медленно выскользнул наружу. Она осторожно, как пробуя что-то неизвестное, провела тёплым, шершавым кончиком языка по всей длине его ствола, от основания до головки. Ощущение было сюрреалистичным и невероятно возбуждающим — эта первобытная, чуждая ласка. Затем она открыла рот шире и начала медленно, неумело, поглощать его. Её губы обхватили его, а язык обвился вокруг. Но затем — щелчок. Острый, как игла, зуб зацепил его кожу у основания головки. Не прокусывая — его плоть была слишком прочной — но с непривычной, опасной силой. Лололошка не вздрогнул, но его рука молниеносно впилась в её рог, мягко, но недвусмысленно останавливая её движение. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Нельзя, — сказал он просто. Затем пальцы его другой руки снова коснулись её губ, мягко провели по ним, а затем осторожно просунулись к зубам, касаясь острых кончиков. Немой урок: губы — да, язык — да, зубы — нет. Она замерла, осознавая. Затем, медленно, её челюсти ослабли. Острия зубов отодвинулись, освобождая пространство. Теперь её рот был безопасной, тёплой, влажной пещеркой, идеально обхватывающей его член, но лишённой своего самого опасного оружия. Лололошка почувствовал, как её язык снова задвигался, уже без угрозы, и глубже, властнее погрузил себя в эту новую, инопланетную нежность. Лололошка не просто позволил — он начал направлять. Его пальцы, вцепившиеся в основание её массивных рогов, стали не ограничителями, а инструментом управления. Они были его рулём, его рычагами. Сначала он позволил ей исследовать. Её длинный, невероятно гибкий и шершавый язык обвил его член, скользя от мошонки к самой головке, вылизывая каждую жилку, каждую каплю уже выступившей смазки. Ощущение было чудовищно интенсивным — эта тёплая, живая наждачная бумага, действующая с почти хирургическим вниманием. Она сосредоточенно вылизывала его, как дикий зверь, утоляющий жажду, её слепые-не-слепые глаза теперь были прикрыты, всё её внимание сосредоточено на вкусе и текстуре в её рту. Затем он слегка надавил на рога, направляя её голову вниз. Её губы, мягкие и удивительно податливые, обхватили его головку, а затем и часть ствола. Её рот был невероятно горячим и влажным. Она начала двигаться, медленно и неумело, просто поглощая и отпуская его длину. — Глубже, — прозвучал его низкий голос, не приказ, а констатация. Он сильнее потянул её за рога, направляя. Её челюсти, лишённые теперь угрозы зубов, разомкнулись шире, и она, с лёгким хриплым стоном, приняла его ещё глубже. Её язык прижался к нижней части ствола, продолжая свои волнообразные движения, пока её горло сжималось вокруг него в тесном, спазматическом объятии. Слюна, густая и слегка светящаяся, капала с её губ на его лобок и яйца. Лололошка закинул голову назад, чувствуя, как нарастающее наслаждение скапливается внизу живота. Он начал двигать бёдрами навстречу ей, задавая ритм. Его хватка на рогах стала твёрже, почти грубой. Он вёл её голову вверх-вниз по своему члену, контролируя глубину и скорость. То медленно, заставляя её чувствовать каждый сантиметр, то резко и глубоко, загоняя свой ствол ей в глотку, ощущая, как её тело вздрагивает, а из ноздрей вырывается хрип. Она отдалась этому полностью. Её руки сжимали его бёдра, её когти впивались в его кожу, уже не оставляя царапин, но оставляя следы. Её собственный таз непроизвольно двигался, тёрся о край кровати в такт его толчкам, её хвост судорожно бил по матрасу. — Хорошая девочка, — прошептал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как её язык особенно активно заработал на чувствительной уздечке. Ритм ускорялся. Звуки стали громче: его тяжёлое дыхание, её хлюпающие, захлёбывающиеся всхлипы, влажные шлепки кожи о кожу. Он дёргал её за роги уже без всякой нежности, просто используя их, как ручки, чтобы яростнее трахать её рот. Слюна и предэякулят текли по её подбородку и капали на её собственную грудь. Он чувствовал, как напряжение достигло пика. Его яйца сжались, спина напряглась. — Готовься, — выдохнул он и, с последним мощным движением бёдер, вогнал свой член ей в горло по самую базу, крепко держа её голову на месте. Оргазм накрыл его волной. Он кончил ей прямо в глотку, толчками, выплёскивая тёплую сперму глубоко внутрь. Она вздрогнула, её горло сжалось в рефлекторном глотании, её тело затряслось в мелкой дрожи. Она не отстранилась, позволив ему полностью опустошиться в себя, её язык лениво водил по его уже чувствительному стволу, вылизывая остатки. Когда последние спазмы прошли, он медленно, с лёгким шипением, вытащил из её рта свой член. Он был блестящим от её слюны и его семени. Она тяжело дышала, её губы опухли, по подбородку стекали струйки. Она смотрела на него снизу вверх, её глаза, теперь привыкшие к свету, были мутными от подчинения и остаточного шока. На её языке, который она лениво высунула, ещё блестели капли. Лололошка отпустил её рога, на коже которых остались отпечатки его пальцев. Он провёл рукой по её светящимся волосам, почти ласково. — Неплохо, — произнёс он, и в его голосе звучало тёмное, глубокое удовлетворение. Это был лишь первый акт. Её обучение продолжалось. Лололошка поднялся на кровать и начал обходить её, двигаясь к задней части её массивного тела. Она, всё ещё лежащая у края, повернула голову, её ясный теперь взгляд следил за ним с немым вопросом. Что дальше? Он остановился за ней. Она лежала на животе, её могучие ягодицы, массивные и округлые, были приподняты, слегка расставлены. Её хвост, всё ещё нервно подёргивавшийся от пережитого, лежал на одном из её бедер. Лололошка аккуратно взял его у основания — кожа здесь была особенно горячей и бархатистой — и отодвинул в сторону, открывая взгляду всё пространство между её ног. Её вагина, всё ещё влажная от её собственных соков и, возможно, капель его спермы, проглоченной минуту назад, слегка пульсировала. Она повернула голову, пытаясь понять его намерения, её новообретённое зрение не давало полной картины. Но сомнений не оставалось, когда он обеими руками с силой сжал её ягодицы, раздвигая их, а своим членом нащупал вход. И почти резко, одним мощным движением бёдер, он вогнал свой ствол в её киску по самую головку. Она взревела. Не от боли —а от шока и невероятной, амплифицированной интенсивности ощущения. При обычных условиях это было бы просто плотное, тёплое объятие. Но под действием зелья чувствительности каждый миллиметр его члена, входящего в неё, был подобен раскалённому ножу наслаждения. Она почувствовала каждую прожилку на нём, каждый толчок, как он раздвигает её внутренние складки, как упирается в самую глубину. Её тело дёрнулось в судорожной дуге, когти порвали простыню, а из горла вырвался протяжный, хриплый вопль, в котором ярость растворилась в чистом, перегружающем сознание удовольствии. Лололошка замер на секунду, давая ей и себе привыкнуть к новой тесноте. Её вагина сжимала его с невероятной, слепой силой, её внутренние мышцы судорожно пульсировали вокруг его члена, словно пытаясь его вытолкнуть и втянуть одновременно. Затем он начал двигаться. Он выбрал не быстрый, а глубокий, размеренный ритм. Медленно выходил почти полностью, чувствуя, как её влажная плоть неохотно отпускает его, а затем с таким же медленным, неумолимым напором входил обратно, до самого упора. Каждое движение отзывалось в её теле огненной волной. Она стонала непрерывно, её лицо уткнулось в матрас, плечи тряслись. Её хвост, который она не могла контролировать, дёргался и бил его по ногам и бокам, мешая сосредоточиться. В конце концов, это ему надоело. На одном из глубоких вхождений, когда её хвост снова хлестнул его по бедру, его свободная рука метнулась вперёд и схватила хвост у самого основания, там, где он был толще всего. Его пальцы впились в мускулистую плоть. И он резко, с силой, потянул его на себя, одновременно выходя из неё. Эффект был мгновенным. От неожиданного болезненного растяжения в самом чувствительном месте и потери заполненности она дико дёрнулась, инстинктивно вскочив на четвереньки. Теперь она стояла перед ним на коленях и ладонях, её спина выгнулась, а задница, с её раздвинутыми от удивления ягодицами, была выставлена прямо перед ним. Её вагина, блестящая от смазки, пульсировала в воздухе. Лололошка не стал ждать. Он встал на колени прямо за ней, не отпуская её хвост, который он теперь использовал как поводок, чтобы удерживать её на месте. Его другой рукой он направил свой член и, с коротким, властным толчком бёдер, снова вошёл в неё. На этот раз глубже, жёстче, с хлюпающим звуком. И начал её трахать по-настоящему. Он отбросил всякую осторожность. Его бёдра двигались с силой и скоростью молота. Каждый удар его члена в её мокрую киску был резким, точным, заходящим максимально глубоко. Он трахал её так, как будто хотел пробить её насквозь. Звуки заполнили пустоту: громкие, влажные шлепки его живота о её ягодицы, её захлёбывающиеся, воющие стоны, хриплое, учащённое дыхание самого Лололошки. Её тело колыхалось от каждого толчка. Её грудь тяжело болталась в такт, соски задевали простыню. Слюна капала с её открытого рта. Она пыталась упираться, но его хватка на хвосте была железной, он дёргал её на себя на каждом вхождении, загоняя свой член ещё глубже. Чувствительность, обострённая зельем, превратила эту жёсткую траху в нечто запредельное. Каждый удар был одновременно невыносимым и блаженным, сводя её сознание к нулю, оставляя только животные реакции: стоны, судороги, бессильные попытки отодвинуться и в то же время податься навстречу. Лололошка смотрел, как его член то исчезает в её тёмной, влажной щели, то появляется снова, блестящий от её соков. Он чувствовал, как её внутренности сжимаются вокруг него в отчаянных, нескоординированных спазмах, предвещающих новый оргазм. И он гнал её к нему безжалостно, ускоряя темп, вгоняя в неё себя с каждой долей секунды, наслаждаясь и её мукой, и её наслаждением, и своей абсолютной властью над этим слепым, могущественным существом.

***

После той жёсткой трахи сзади, когда её ноги подкосились, он перевернул её на бок, прижав спиной к своей груди. Она была огромна и тяжела, но он удерживал её без усилий. Его рука обвила её шею, не душа, а просто фиксируя, ладонь лежала на её горле, чувствуя вибрацию её стонов. Его ноги зацепились за её, раздвинув их. Её верхняя нога была закинута назад за его бедро, открывая доступ. Его член, всё ещё твёрдый, скользнул сзади в её разомкнутую, перевозбуждённую киску. Он вошёл медленно, до упора, чувствуя, как её тело вжимается в него. Он не двигал бёдрами. Вместо этого его рука, лежавшая у неё на горле, сползла вниз, к её животу, а затем ниже, к её клитору. Пальцы нашли выпуклый, пульсирующий узелок и начали тереть его быстрыми, точными кругами. Другой его рукой он сжал её грудь, крутя сосок. Он трахал её не толчками, а стимуляцией. Заставлял её кончать от одних лишь прикосновений, пока его член просто лежал в ней, как живая, тёплая пробка, заполняющая её. Она выла, её тело выгибалось в его объятиях, её ягодицы давили на его лобок, а хвост бессильно бился о его ноги. Он контролировал каждый её вздох, каждую судорогу, доводя её до оргазма одной рукой, в то время как сам оставался почти неподвижным наблюдателем.

***

Он заставил её встать на колени на краю кровати, затем встал сам сзади. Но это не была обычная поза «раком». Он одной рукой снова вцепился в основание её хвоста, заставив её выгнуть спину ещё сильнее, почти болезненно. Другой рукой он обхватил её шею, прижимая её голову к матрасу. Только после этого он вошёл в неё. И начал трахать её стоя, с силой, от которой вся кровать скрипела и сдвигалась по пустотному «полу». Он использовал хватку за хвост и шею как рычаги, контролируя глубину и угол. Он заставлял её принимать его абсолютно, до самого горлышка матки, с каждым ударом. Её тело, более крупное и сильное, полностью подчинялось его балансу, силе и воле. Она висела на нём, как тряпичная кукла, оглушённая каскадом ощущений, её крики глушились матрасом, а её мощные ноги подкашивались от каждого его мощного толчка. Он доминировал не просто физически — он доминировал над самой её позой, её устойчивостью, её способностью хоть как-то сопротивляться.

***

Он позволил ей занять позицию сверху, усевшись на его бёдра. Для неё это была новая возможность — видеть его, двигаться самостоятельно. Но иллюзия контроля быстро развеялась. Его руки лежали на её талии не для помощи, а как тяжёлые гири. Когда она попыталась двигаться, он с силой приподнял её и резко опустил на свой член, диктуя ритм и глубину. Его взгляд, холодный и оценивающий, был прикован к её лицу, наблюдая за каждой гримасой. Затем он перехватил инициативу полностью. Лёжа на спине, он начал мощно двигать бёдрами снизу вверх, буквально подбрасывая её на своём члене, как на штопоре. Она могла только держаться за его плечи, её тело взлетало и с силой насаживалось обратно, её грудь отчаянно тряслась. Её попытки задать свой темп разбивались о неумолимую механику его толчков. Он доминировал, даже лёжа под ней, используя её тело как инструмент для собственного удовольствия, заставляя её принимать его на свою глубину с силой, которую она не могла контролировать.

***

Он перевернул её на спину. Казалось бы, классическая миссионерская поза, где женщина снизу. Но Лололошка не дал ей ни шанса на пассивность. Он резко поднял её мощные ноги, закинув их себе на плечи так высоко, что её бёдра почти оторвались от матраса, а спина выгнулась неестественной дугой. Вся её вагина, уже растянутая и блестящая от смазки, была выставлена под максимально глубокое проникновение. Он не просто вошёл — он вбил себя в неё, упёршись лобком в её ягодицы. Каждое движение теперь достигало самой шейки её матки. Он держал её ноги на своих плечах одной рукой, словно держал оружие, а другой прижимал её за талию к матрасу, не давая ускользнуть. Она была сложена пополам, обездвижена, и он методично, с размашистыми толчками, долбил её в эту неудобную, но невероятно глубокую точку. Её стоны превратились в высокие визги на каждом входе.

***

Он сел на край кровати, спина прямая. Затем поставил её перед собой на колени, спиной к себе. Он заставил её опереться спиной на его грудь, её голова была у него на плече. Его руки обхватили её: одна снова легла на горло, не сдавливая, а просто лежала, как ошейник, вторая схватила её за оба запястья, скрестив их у неё на животе. Затем он поднял её бёдра и, направляя своим членом, посадил её на себя. Она была полностью на нём, но не контролировала ни одного движения. Он поднимал и опускал её силой своих рук и бёдер, диктуя каждый сантиметр. Он целовал её шею, её рог, шепча команды. Когда он почувствовал кульминацию, он просто сильнее прижал её к себе, встал с кровати, всё ещё держа её навесу, насаженной на него. Стоя, с её ногами, обвившими его бёдра, он начал яростно трахать её снизу вверх, его член выходил почти полностью и с силой вгонялся обратно. Он кончил в неё на ходу, его семя било в неё в такт этим последним, неистовым толчкам, пока он просто держал её на себе, и она чувствовала, как каждый выброс горячей жидкости наполняет её, а его член внутри ещё пульсирует, продолжая движение, словно пытаясь залить её до самых краёв. Она обвисла в его руках, её тело вздрагивало от перегрузки, пока он, наконец, не опустил её на кровать, его член выскользнул из неё, и струйки его спермы потекли по её внутренней стороне бедра.

***

Она вылизывала его шею, грудь, вновь затвердевшие соски, и в её неуклюжих, но настойчивых действиях была слепая преданность ученика. Лололошка наблюдал за этим несколько мгновений, а затем мягко, но твёрдо взял её за подбородок, заставив поднять голову. Он посмотрел в её теперь зрячие глаза, где плескалась смесь подчинения и неосознанного ожидания. — Не так, — тихо сказал он. — Вот так. Он наклонился и прижал свои губы к её. Сначала просто, статично, дав ей почувствовать форму, мягкость, тепло. Она замерла, не понимая. Затем он слегка приоткрыл рот, провёл кончиком языка по линии её губ, намекая. Она повторила движение своим длинным, гибким языком, но это было похоже на удар кнута. Он сдержанно усмехнулся в поцелуй, сжал её затылок и показал медленно, влажно, втягивая её нижнюю губу, затем позволяя ей сделать то же самое. Постепенно её движения стали менее резкими, более подражательными. Она научилась не вылизывать, а целовать — и в этом новом, интимном действии, отличном от всего, что она знала, было что-то, что заставило её тихо застонать прямо ему в рот. Это была первая вещь, которой он научил её, что не причиняло боли и не вело к оргазму, но ощущалось как самая странная и глубокая форма обладания.

***

Лололошка вёл внутренний отсчёт — прошло больше земных суток. Циклы возбуждения, напряжения, разрядки и коротких пауз повторялись с монотонной, почти ритуальной настойчивостью. Его собственная выносливость была парадоксом его силы — он мог бы продолжать вечно, черпая силу из искры. Но её выносливость была иной. Сначала он списал это на остатки зелья. Но эффекты давно рассеялись, оставив лишь чистую, незамутнённую физиологию. А она не останавливалась. Её тело, созданное для бесконечного патрулирования и мгновенных взрывов ярости, оказалось наделено титанической выносливостью. Она принимала его, отвечала, искала контакта снова и снова, её энергия казалась бездонной. Слепая ярость сменилась слепой, но теперь осознанной, жаждой. Это заинтересовало его сильнее, чем её нечеловеческая анатомия. Холодный аналитик внутри него проснулся вновь — ему нужно было найти её пределы. Так начался новый, безмолвный эксперимент. Он перестал просто использовать её для удовольствия. Он начал испытывать её. Сознательно продлевая акты, меняя позы, чтобы задействовать разные группы мышц. Он наблюдал, как её реакция меняется от жадного восторга к глубинному, животному сосредоточению, а затем — к автоматизму, когда её тело двигалось уже по инерции, управляемое лишь базовыми инстинктами. По его расчётам, три полных земных дня непрерывной, изматывающей близости. И лишь тогда он начал видеть настоящие признаки. Её дыхание, всегда мощное и ровное, стало сбиваться. В моменты наивысшего напряжения она начала задыхаться — её грудная клетка работала как кузнечные меха, но воздуха, казалось, не хватало. Её движения, хоть и всё ещё сильные, потеряли былую точность и стали запаздывать. В её ясных теперь глазах, помимо покорности и возбуждения, появилась туманная пелена глубочайшей усталости. Она достигла предела. Не своего желания — его ещё хватало, в нём горел тот же огонь, — но физических возможностей. Лололошка остановился. Резко, посреди очередного глубокого толчка. Он просто замер, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг его члена в конвульсивном, последнем спазме. Она не протестовала — а просто обмякла под ним, как тряпичная кукла, её тяжёлое, хриплое дыхание было единственным звуком в пустоте. Он медленно выскользнул из неё и откатился на спину. Она пролежала так несколько секунд, затем, из последних, невероятных сил, приподнялась. Не на руки, а просто оторвала голову и плечи от матраса. Её движения были замедленными, как в тяжёлой воде. Она доползла до него, её тело рухнуло ему на грудь, а её голова нашла привычное место у его плеча. Она была горячей, влажной от пота, и каждый её вдох давался с усилием. Затем она снова подняла голову. Её глаза, потухшие от усталости, встретились с его. И она, медленно, неуверенно, но совершенно сознательно, наклонилась и коснулась его губ своими. Это был не страстный поцелуй, а что-то простое и невероятное одновременно. Слабое, сухое прикосновение. Благодарность? Признание? Прощание перед сном? Он не понял. Но прежде чем он успел что-то обдумать или ответить, она снова обрушилась ему на грудь. И на этот раз её тело полностью расслабилось, тяжёлое и безвольное. Хриплое дыхание почти сразу сменилось глубоким, ровным. Она заснула — мгновенно, полностью, как выключенный механизм, чьи ресурсы наконец исчерпаны до дна. Лололошка лежал неподвижно, чувствуя под собой холод пустоты, а на себе — тёплый, живой груз уснувшего монстра. В его голове, обычно занятой расчётами и планами, воцарилась непривычная тишина. Интерес из холодного превратился в сложный, многогранный. Он нашёл её предел. И в момент, когда она этот предел достигла, она не зарычала и не сдалась — она его поцеловала. Он медленно поднял руку и осторожно, почти невесомо, провёл пальцами по её спутанным, светящимся волосам. Эксперимент был окончен. А что началось — он ещё не знал.

***

Время в пустоте текло странно, но эксперимент, потеряв первоначальную чёткую цель, продолжался. Ей требовалось всего несколько часов этого глубокого, животного сна, чтобы восстановить чудовищные силы. И просыпалась она с той же неутолимой жаждой — но теперь это была не только жажда плоти. Она лезла к нему, обнимая своими мощными руками, прижимаясь всем телом, целуя неумело, но с настойчивостью, не желая отпускать даже на шаг. Лололошка, привыкший к одиночеству и дистанции, сначала пытался её успокоить и отстраниться. Но её абсолютное упорство, лишённое агрессии, брало верх. Он сдавался, позволяя ей висеть на себе, чувствуя странное тепло от этого немого, тотального обладания с её стороны. Он пытался учить её говорить. Но её голосовые связки, созданные для рыков и стонов, не могли воспроизвести человеческую речь. Максимум — отрывистые, гортанные звуки, похожие на «Ло…» или «Нет…», но чаще это были просто интонации. Зато её глаза, теперь зрячие, научились говорить. В них читалось любопытство, нетерпение, спокойствие, просьба, ревность, когда он надолго сосредотачивался на чём-то другом. Она понимала его слова, его приказы и даже намёки с пугающей быстротой. Они провели несколько дней, он показал ей другие свои карманные измерения — библиотеки, залы с трофеями, пустые ландшафты, созданные для размышлений. Она изучала всё с безмолвным, сосредоточенным любопытством, но всегда возвращалась к нему, как к единственной точке опоры во вселенной, которая была ей теперь доступна. Затем он решился вывести её «наружу», в реальный мир. Используя маскировку и манипуляции пространством, он водил её по лесам, горам, даже краю пустынь — всегда невидимые для других. Свет солнца заставил её в первые дни щуриться и прятать лицо у него на плече, но она адаптировалась. Крепко держалась за его руку или обвивала его талию, не отходя ни на шаг, её хвост нервно подрагивал, улавливая незнакомые вибрации мира. Она была как огромный, пугающий, но бесконечно преданный щенок, для которого он был целым миром. Она трогала песок, нюхала странные цветы, прислушивалась к шепоту инопланетного ветра. И всегда, всегда возвращалась, чтобы коснуться его, как будто он был её якорем в этом огромном, непонятном мире. Именно во время этих странствий он составил полную картину её биологии. Она ела плоть — любую, свежую, протухшую, не брезговала падалью, перемалывая кости своими острыми зубами. Но делала это редко, словно из любопытства или ритуала, а не от голода. Воду и другие жидкости игнорировала полностью. Её тело, казалось, синтезировало всё необходимое из магии самой земли, из той тёмной энергии, что пульсировала в её ядре. Потребность в пище и воде была у неё настолько низкой, что граничила с её отсутствием. И затем, спустя время, он заметил изменения. Сначала — едва уловимые. Её живот, всегда плоский и мускулистый, начал терять чёткость пресса, округляться. Не сильно, но для его глаза, подмечавшего каждую деталь, это было очевидно. Её аппетит к плоти чуть усилился, стала разборчивее — искала свежее мясо. А потом, через три месяца по его внутренним часам, всё стало ясно. Её живот округлился явно, приобретя мягкую, женственную выпуклость. И сквозь полупрозрачную кожу на её животе, в области того самого светящегося ядра, можно было разглядеть неясные очертания. Пульсацию, отличную от ритма её сердца. Она была беременна. Лололошка остановился и долго смотрел на неё, пока она, не замечая его пристального взгляда, пыталась поймать на песчаном берегу краба. Удивления не было — с их неистовой, беспрерывной близостью и тем количеством раз, когда он кончал в неё, это было почти неизбежно. Было логическое заключение эксперимента по изучению её биологии. Но то, что он чувствовал, глядя на её округлившееся брюхо и на тот крошечный, светящийся зародыш внутри, было далеко от логики. Это была сложная, тяжёлая смесь: холодное любопытство учёного, странное чувство собственности, первобытная ответственность и что-то ещё, тёплое и тревожное, чего он не мог назвать. Он подошёл к ней. Она отпустила краба и посмотрела на него, уловив перемену в его настроении. Её взгляд стал вопросительным, слегка настороженным. Лололошка медленно опустился на колени перед ней на песке и положил свою ладонь на её тёплый, округлившийся живот. Его пальцы слегка надавили, и он почувствовал под кожей не только пульсацию её энергии, но и слабый, ответный толчок — крошечное движение. Она вздрогнула, положив свою большую руку поверх его, прижимая его ладонь к себе. В её глазах не было страха — было понимание и какая-то глубокая, тихая уверенность. Эксперимент продолжался, но его природа снова изменилась. Теперь Лололошку терзали не физиологические, а экзистенциальные вопросы. Они крутились в голове во время их молчаливых странствий, пока она спала, уткнувшись ему в бок, или внимательно, как ученик, наблюдала, как он что-то мастерит. Существуют ли самцы её вида? Они все такие же? Или она — аномалия, единственная в своём роде? Были ли другие вариации? Виды, что патрулируют иные глубины? Делятся ли они на возраста? Или появляются из тьмы полностью сформированными, как этот, призванные крикуном? Была ли у неё молодость? Старость? И главный, гложущий вопрос: сколько ей лет? Является ли она древней расой или молодой? Мысль о том, что всё, что он с ней делал с самого начала, могло быть совершено с существом, по меркам её вида являющимся ребёнком, леденила его душу. Он, ненавидевший богов и их мораль, впервые за бесконечно долгое время испытал приступ чего-то, очень похожего на угрызения совести. Он даже, мысленно, с горькой иронией, обратился к небесам её мира, мольба атеиста от отчаяния: «Если ты есть, то пусть она будет взрослой.» Он дал ей имя. Чтобы отделить её от понятия «монстр» и «она». Чтобы в его мыслях она обрела индивидуальность. Он назвал её Вэйла. Это имя звучало для него как эхо пещерного ветра и отблеск её бирюзового свечения. Он редко произносил его вслух, но в своих размышлениях она была только так. И вот, в один из дней, в карманном измерении, воссоздававшем тихий, туманный лес, он услышал звук — горловой, мучительный, влажный. Звук, которого не должно было быть в этом искусственном раю. Он знал его и знал, что здесь, кроме них, никого нет. Сердце его сжалось не от страха, а от тревоги. Он нашёл её недалеко от ручья. Она стояла на четвереньках, её могучее тело было сгорблено в судорожной позе. Голова низко подвешенная над лужей, из её приоткрытого рта капала вязкая темноватая жидкость, а по тёмной коже щёк текли светящиеся бирюзовые полосы — слёзы, состоящие из её внутренней энергии. Её чужеродная биология, переплетённая теперь с его человеческим семенем, давала сбой, отторгая что-то, вызывая мучительную тошноту — токсикоз. Лололошка быстро подошёл и опустился рядом с ней на колени. Он осторожно взял её за плечи, его пальцы коснулись её подбородка, мягко приподнимая её голову от жалкой лужицы. — Вэйла, — произнёс он тихо, впервые назвав её вслух этим именем. Голос его был непривычно мягким, без привычной стальной прослойки. — Ты как? Она подняла на него взгляд. Её глаза, обычно ясные и сосредоточенные, были затуманены болью и тем самым животным, беспомощным страданием, которое не знает слов. Светящиеся слёзы текли по её скулам, смешиваясь с тёмной жидкостью на губах. Она смотрела на него не как на повелителя или источник наслаждения, а как на единственную возможную опору в этом новом, непонятном мучении. Он не ждал ответа. Он наклонился и мягко поцеловал её в лоб, прямо у основания массивного рога. Затем обнял, притянув её тяжёлую, дрожащую голову к своему плечу. Она мгновенно откликнулась, её руки обвили его спину, вцепившись в его куртку с той же силой, что и в моменты страсти, но теперь это была хватка утопающего. Она прижалась к нему всем телом, её тихое, прерывистое рычание было больше похоже на плач. Лололошка сидел на холодной земле искусственного леса, качая её на руках, как ребёнка. Мысль о её возможной незрелости снова кольнула его, но сейчас она была неважна. Важно было то, что она страдала. И это страдание было связано с ним. Впервые за долгие века его бесстрастное, аналитическое сердце дрогнуло от чего-то, что было очень похоже на вину и странную, болезненную нежность. Он гладил её по спутанным светящимся волосам и шептал бессмысленные утешения в тишину их личного мира. Эксперимент окончательно перестал быть экспериментом. Он стал чем-то гораздо более сложным и опасным.

***

Они лежали в тишине его личной спальни в пустоте, Вэйла — её тяжёлой, тёплой спиной к его груди, а его рука покоилась на округлившемся, твёрдом животе, чувствуя под ладонью тихую пульсацию чужой жизни. Её голова лежала у него на плече, а лицо было повёрнуто к его щеке. Он ощутил знакомое движение — тёплый, шершавый кончик её языка медленно провёл по его скуле. Нежно, но настойчиво. Потом ещё раз. В её движениях не было прежней неумелости, только чёткое, выученное намерение. Она просила — вернее, она намекала, зная, что слов у неё нет. Лололошка понял. Её потребность, и без того титаническая, с беременностью, казалось, только усилилась, превратившись в одержимость. Гормоны? Чужеродная биология? Или просто её сущность, требовавшая постоянного подтверждения связи таким, единственно понятным ей способом? Он не знал. Но знал другое — несколько раз за последнее время он улавливал этот намёк и твёрдо отказывал. Боялся навредить зародышу, этой хрупкой тени внутри её светящегося ядра. И она не сопротивлялась и не злилась. Она просто отступала, но не сдавалась, как будто выжидая момент слабости. Он снова почувствовал её язык. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо, не отстраняясь. — Нельзя. Язык замер, затем медленно убрался. Вместо него раздалось низкое, глубокое урчание, идущее из самой её груди. Это был не рык — а звук предельной, почти детской мольбы, полный непонятной для неё самой тоски. Она прижалась к нему сильнее. Лололошка закрыл глаза на секунду, чувствуя странное сжатие в груди. Это было гораздо тяжелее, чем отражать её атаки. — Нет. — повторил он ещё мягче, проводя пальцами по её животу. Она не стала настаивать. Её взгляд, который он чувствовал на своей коже, отвелся. Она затихла, но в её молчании была не обида, а глубокая, покорная печаль. Лололошка выдохнул. Затем наклонил голову и прижал губы к её щеке — поцелуй был коротким, но нежным. — Это максимум. — прошептал он ей, как будто объясняя сложное правило. И, кажется, ей этого было достаточно. Не для утоления той жажды, что горела в ней, а для понимания и подтверждения, что он здесь. Что он не отвернулся и связь есть, пусть и в другой форме. Она медленно повернула голову, и её губы, тёплые и удивительно мягкие, нашли его губы. Не в страстном порыве, а в том самом, медленном, выученном поцелуе, который он когда-то показал. Она целовала его осторожно, почти благодарно, её огромное тело полностью расслабленное и доверчивое в его объятиях. Он ответил на поцелуй, обнимая её крепче. Конфликт желания и заботы никуда не делся. Но в этой тишине, в этом простом обмене нежностью, была своя, новая глубина. Он всё ещё не знал, что она такое и что растёт внутри неё. Но он знал, что отказывает ей не из отстранённости, а из защиты. И она, слепая ярость, научившаяся видеть и целовать, похоже, понимала это на каком-то глубинном, невербальном уровне. Она приняла его «нет», как приняла когда-то его «да». И в этом, возможно, и заключалась самая странная и прочная форма их союза.