Запах Ванили, смешанный с Кровью... 2

Воздух в квартире-убежище постепенно перестал быть спёртым от страха. Прошло несколько дней размеренного существования. Александр, которого все теперь называли просто Сашей, начал приходить в себя. Сильнодействующие седативные сменились обычным ромашковым чаем, нервная дрожь в руках утихла, сон стал менее прерывистым. Беспомощность сменилась на осторожную привычку. Он понял правила игры: не выходить один, особенно с наступлением темноты, сообщать, если заметит что-то странное. Взамен ему предоставили относительный покой, еду, и — что было неожиданно ценно — отсутствие давления. К нему не допытывались, не требовали подробностей. Просто были рядом: то Михаил Андреевич с суровым, но честным взглядом и парой крепких шуток, то профессор Бинх, как представился Бенкендорф, с ледяным, но не враждебным спокойствием. Он даже смог наладить подобие работы. Милорадович каким-то чудом организовал доставку цветов, зелени и инструментов прямо в квартиру. И теперь Саша, разложив на кухонном столе целлофан, ножницы и проволоку, погружался в знакомый, целительный ритм: срез под углом, удаление лишних листьев, построение формы. Запах свежесрезанных стеблей, воска и зелени вытеснял из памяти запах ледяного ужаса. В это же время в квартире этажом выше царила иная атмосфера. Когда зазвонил телефон, Николай машинально потянулся к нему, всё ещё погружённый в чертежи. Он поднёс трубку к уху, и через несколько секунд его лицо стало абсолютно каменным. Он медленно опустил трубку, не проронив ни слова. — Кто? — спросил Бенкендорф, мгновенно сфокусировавшись на нём. Николай обернулся. Его глаза, широко раскрытые, сияли таким чистым, безудержным, почти детским торжеством, что Бенкендорф на миг потерял дар речи. — Я… выиграл, — тихо, с придыханием, произнёс Николай. — Конкурс. Мой проект. Они выбрали мой проект… Он сказал это так, будто объявил о чуде. И для него это им и было. Первая большая, самостоятельная победа в этой новой жизни. Подтверждение, что его идеи, его труд, его взгляд — имеют ценность. Здесь и сейчас. Затем торжество прорвалось наружу. Он издал сдавленный, счастливый возглас, подпрыгнул на месте, как ребенок, получивший воздушный шарик и сделал стремительный шаг вперёд, навстречу Бенкендорфу. Тот, не успев ничего сообразить, принял его в объятия. Николай обхватил его с силой, которую Бенкендорф не ожидал, прижался лбом к его плечу, его тело содрогнулось от сдерживаемых рыданий радости. — Я выиграл! — уже громко, почти крикнул он, отрываясь и сияя ему в лицо. В этот момент, как по заказу, с привычным рокотом и грохотом шагов в квартиру ввалился Милорадович. — Что тут у нас? Пожар? — начал он, но замолчал, увидев их лица. Николай, не отпуская до конца Бенкендорфа, протянул руку и к нему, втягивая мощную фигуру бывшего генерала в общее пространство ликования. — Михаил Андреевич, я выиграл! Прошёл! Милорадович сначала опешил от такой фамильярности, но потом его широкое лицо расплылось в искренней, грубоватой улыбке. Он хлопнул Николая по плечу так, что тот чуть не пошатнулся. — Так держать, Ваше Величество-архитектор! Знал, что задавишь этих щёголей своим гранитом! Ну что, Александр Христофорович? Надо отметить! Бенкендорф, всё ещё ощущая на себе тепло и силу объятий Николая, смотрел на эту сцену. В его глазах, поверх холодной радости за победу, была более глубокая, тихая победа. Его Николай — не Император, а человек — сиял от счастья. Он строил своё будущее. И он делился этим с ним. В этот момент вся вековая тяжесть, все муки поиска отступали, растворяясь в простом, человеческом торжестве. Он лишь кивнул в ответ Милорадовичу, не в силах подобрать слов, способных передать эту странную смесь гордости, облегчения и любви. Через пару дней произошла ещё одна, менее шумная встреча. Николай спускался на первый этаж за почтой и столкнулся в полутемном подъезде с Сашей, который выносил мусор. Они кивнули друг другу. Саша попытался пробормотать что-то вроде «здравствуйте», но Николай, всё ещё пребывающий в лёгкой эйфории, улыбнулся ему. — Саша, да? Я твой сосед сверху. Николай. В этот момент, глядя на этого невысокого, курчавого парня с осторожными голубыми глазами, в памяти Николая всплыл образ. Не его, Коли, память. А та, другая. Чёткий, как гравюра, профиль. Взрывная шевелюра. Насмешливый, острый взгляд, который насквозь видел любого. Император видел его лишь мельком, на расстоянии, но запомнил — неугомонный, талантливый, проблемный. Александр Сергеевич. Тень от того, другого, легла на лицо этого испуганного флориста. Совпадение черт было минимальным, но… аура, что ли? Отпечаток? Николай почувствовал лёгкий, почти физический толчок где-то в глубине сознания. Он смутился, улыбка сползла с его лица. — Извини, — пробормотал он. — Просто… — он осёкся, — у тебя очень… выразительное лицо. Саша смутился ещё больше и поспешил прочь. Николай остался стоять, медленно поднимаясь по лестнице. Он больше не чувствовал радости. Теперь он понимал. Понимал, что значит для Бенкендорфа этот запах. Это было не просто сходство. Это было присутствие. Призрачное, неуловимое, но реальное. Тем временем «призрак» бездействовал. Город, который он так тщательно прочёсывал неделями, будто выдохнул и замер. Он затаился. Но Бенкендорф и Милорадович не обманывались этим затишьем. Они по очереди дежурили, их восприятие постоянно сканировало округу, особенно ночью. Они «слушали» тишину, выискивая в ней фальшивую ноту, тот самый холод. Пока — ничего. Ожидание было тягучим и напряжённым. А Саша, чтобы не сойти с ума от этого ожидания и замкнутого пространства, погрузился в работу с головой. Цветы были его терапией. И когда он узнал от Михаила Андреевича о победе Николая: «Твой сосед-архитектор конкурс важный выиграл, молодец!», в нём что-то ёкнуло — признательность за тихое, ненавязчивое участие, за это странное, но безопасное убежище. Он не стал спрашивать разрешения. Он просто взял лучшее из того, что было под рукой: несколько стеблей бордовых, почти чёрных гербер, что значили силу, торжество, веточки эвкалипта с серебристым отливом, мудрость и защита, нежные, кремовые кустовые розы, радость, совершенство, и для дерзкой ноты — несколько ярко-оранжевых ягод гиперкума. Долго и молча работал, собирая не просто букет, а композицию в низкой, широкой керамической плошке. Получилось что-то одновременно строгое, архитектурное по форме и жизнеутверждающее по цвету и фактуре. Он не пошёл сам. Попросил передать Милорадовича, когда тот уходил на своё дежурство. Тот, взглянув на работу, свистнул. — А ты, браток, мастер! Ладно, доставлю. И вот, вечером, когда Николай и Бенкендорф сидели в гостиной, разбирая очередной архив, в дверь постучали. На пороге стоял Михаил Андреевич, а в его огромных руках покоилась эта цветочная композиция. Он протянул её Николаю. — Тебе. От соседа снизу. Говорит, с победой. Николай осторожно принял тяжёлую плошку. Он смотрел на неё, на смелый контраст цветов, на безупречную линию, и его снова, уже по-другому, тронуло до глубины души. В этом было что-то невероятно трогательное и… царственное, в самом глубоком смысле. Дар от одного творца другому. — Передай ему… огромное спасибо, — тихо сказал Николай. — Это невероятно красиво. Бенкендорф, наблюдавший за этим, молча кивнул. В этой хрупкой цветочной композиции, созданной руками «пахнущего Пушкиным» парня, он видел нечто большее. Видел тонкую, живую нить, которая теперь связывала их всех в одну странную, трагическую, но несломленную общность. Они ждали бурю. Но пока — они могли ценить тишину и красоту, созданную в её преддверии.

***

Петербург проснулся под тонким, колючим снежком, первым по-настоящему зимним. Он не укутывал город, а лишь серебрил крыши и плечи прохожих, хрустел под ногами. Николай вышел из подъезда, закутанный в тёплое пальто, с портфелем в руке, и почувствовал на лице не холод, а свежесть, бодрящую и чистую. Победа на конкурсе сделала что-то с ним. Страх и неуверенность отступили. Рядом, как тень, но тень не мрачная, а оберегающая, шёл Бенкендорф. Он был в своём обычном длинном плаще, но сегодня без капюшона. Его лицо, обрамлённое тёмными волосами, с отстранённым, наблюдательным выражением, было обращено не столько на Николая, сколько на пространство вокруг. Он сканировал улицу, подъезды, окна, оценивая углы, расстояния, потенциальные укрытия. Это было не паранойей, а высшей степенью профессионализма стража, вошедшего в привычку. Николай к этому уже привык. Более того — в этом была странная безопасность. Он мог позволить себе погрузиться в свои мысли, зная, что другой его зрение и слух распространяются на десятки метров вокруг. В метро Бенкендорф создавал вокруг них тот самый «пузырь», но сегодня это было почти незаметно. Люди просто инстинктивно сторонились его ледяной, величавой фигуры. Николай, прислонившись к стеклу вагона, смотрел на мелькающие в темноте тоннеля огни и чувствовал, как в нём что-то расправляется. Не только радость от победы. Что-то более глубокое, из тех слоёв, что принадлежали не ему одному. Память… она вела себя теперь иначе. Раньше это были яркие, болезненные вспышки, сны-наваждения. Теперь воспоминания приходили тихо. Не целыми картинами, а ощущениями. Звон шпор на паркете. Тяжесть и прохлада мраморной плиты под ладонью на балконе Зимнего. Запах воска, дыма от камина и старой бумаги в кабинете. Чувство безграничной, тяжкой ответственности, лежащей на плечах. Он не «вспоминал» события. Он вдруг начинал понимать мотивы, чувства, логику поступков того, Императора. Почему было принято то или иное непопулярное решение. Откуда бралась эта железная, порой жестокая принципиальность. Как будто он всю жизнь носил в себе чужой дневник, написанный шифром, и вот код наконец-то начал проступать… В офисе его встретили иначе. Не просто как коллегу, а как победителя. Руководитель проекта, пожилой, скептически настроенный архитектор, похлопал его по плечу без обычной снисходительности. — Семёнов, поздравляю. И раз уж ты так тонко чувствуешь историческую ткань, держи. — Он положил на стол Николая новую папку. — Частный заказ. Реставрация и адаптация усадебного флигеля под семейный архив и библиотеку. На Каменном острове. — ткнул пальцем в чертеж. — Владельцы — потомки старинного рода, ценят аутентичность, но хотят современного комфорта. Думаю, это твоя тема. Николай открыл папку. Первая же фотография — вид на небольшой, изящный флигель в стиле классицизма, слегка обветшалый, но с благородными пропорциями — вызвала в нём не профессиональный интерес, а что-то вроде ностальгической нежности. Он знал такие флигели. Не из учебников. Он бывал в них. Сопровождал Императрицу? Приезжал с инспекцией? Нет, детали стирались. Но чувство — оставалось. Чувство уединённого мира, защищённого от столичной суеты, мира книг, тихих разговоров и тенистых аллей. Он проработал над первоначальными набросками весь день с такой лёгкостью и сосредоточенностью, каких давно не знал. Линии ложились сами собой. Он интуитивно понимал, где можно встроить скрытую систему, не тронув лепнину, как организовать свет, чтобы он подчёркивал старинные переплёты книг, а не слепил глаза. Вечером, выходя из офиса, он встретился с Бенкендорфом, который ждал его, как обычно, в тени высокого здания напротив. На улице уже стемнело, снег перестал идти, небо прояснилось, став холодным и звёздным. — Новый проект, — не скрывая удовлетворения, сказал Николай, шагая рядом с ним. — Усадьба на Каменном острове. Флигель под библиотеку. Бенкендорф бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. — Интересно. Там ещё сохранились уголки со старым духом… — Да, — Николай задумался, глядя на собственное дыхание, превращающееся в пар. — Знаешь… когда я смотрю на эти чертежи, я не просто вижу план. Я… Эм… — он хмыкнул, — почти чувствую, как там должно пахнуть. Старым деревом, переплётом книг, воском. И слышу… тишину. Не пустую. А наполненную… Он говорил тихо, Бенкендорф слушал, не перебивая. В его молчании не было недоумения. Было узнавание. — Это не просто фантазия, да? — наконец спросил Николай, останавливаясь, глядя на него прямо. Уличный фонарь освещал его лицо, делая золотые волосы серебристыми, а голубые глаза — тёмными и глубокими. — Я начинаю… помнить. Не события. А суть. Оттенки. Почему мрамор для пола в определённых комнатах выбирали именно такой, холодного оттенка. Зачем делали окна чуть уже, но выше. Это же… — Это опыт, — тихо закончил за него Бенкендорф. — Накопленный и теперь возвращающийся. Ты не становишься им снова. Ты используешь его знания, его чувство стиля и меры, чтобы создавать в настоящем. — Он сделал паузу. — Это дар, Николай. Редкий и странный. Не бойся его… Они шли дальше, по скрипящему под ногами снегу. Город вокруг сиял огнями, но в их двойке была своя, отдельная вселенная. Николай чувствовал лёгкость, которой не знал, кажется, никогда. В нём не было раздвоенности. Было объединение. Его собственные таланты, его современное образование, сливались с этим глубинным, унаследованным пониманием красоты, пропорций и значения пространства. Он был подобен реставратору, который, наконец, нашёл оригинальные чертежи здания, в котором работал вслепую. Когда они подошли к своему дому, Николай остановился у подъезда и посмотрел на тёмные окна квартиры этажом ниже, где жил Саша. — А он… у него тоже дар? — спросил он. — Нет, — твёрдо сказал Бенкендорф. — У него — след. Отпечаток. — Он положил руку на плечо Николая. — Не ищи в нём Пушкина. И не ищи в себе только Императора. Вы — вы. А прошлое… оно теперь служит вам. Обоим. По-разному… Они поднялись в свою квартиру. Тепло встретило их, пахло кофе и старой бумагой — их общий запах. Николай сбросил пальто и сразу подошёл к столу, где лежали эскизы нового проекта. Он смотрел на них уже другими глазами. Глазами человека, который не просто проектирует дом. А вспоминает его.

***

Тишина в квартире-убежище окончательно перестала быть больничной. Теперь её нарушали не вздохи страха, а приглушённые звуки работающего телевизора, запах готовящейся на скорую руку яичницы и периодически доносящийся сверху, через вентиляцию, смех или музыка. Саша постепенно стал оттаивать. Он начал воспринимать своё пребывание здесь не как заключение, а как странную, вынужденную, но всё же передышку. И главным мостиком в нормальность стал Николай. Их дружба завязалась спонтанно и просто. Сначала — вежливые кивки в подъезде. Потом — Николай, возвращаясь с работы, зашёл спросить, не нужны ли продукты. Затем — Саша, в благодарность за компанию в один из особенно тоскливых вечеров, когда даже Милорадович засиделся у них, приготовил всем пельмени, причём оказалось, что лепит он их с почти скульптурной тщательностью. Это сняло последний лёд. Сегодня Николай спустился вниз после работы с папкой под мышкой и бутылкой хорошего безалкогольного сидра. Саша возился на кухне, пытаясь реанимировать слегка подвядшие цветы, привезённые ему утром. — Заходи, — улыбнулся он, в этой улыбке уже не было прежней зажатости. — Выручай, специалист по прекрасному. Вот эти хризантемы — им явно не нравится моё общество, опустили головы… Николай присоединился к нему у стола, заваленного стеблями, лентами и зелёной флористической губкой. Он с любопытством наблюдал за движениями Саши: быстрыми, точными, полными интуитивного понимания материала. — Я тут, скорее, в теории, — усмехнулся Николай, разглядывая эскиз новой композиции, набросанный Сашей на салфетке. — А ты — практик. Это другое чувство пространства. Ты его создаёшь из живого, а я — из камня и бетона… — Зато твоё пространство простоит века, а моё завянет через неделю, — парировал Саша, но без горечи. Скорее, с философской покорностью факту. — Зато твоё — меняется каждый день, дышит, умирает и рождается снова. В этом своя красота, — задумчиво сказал Николай, и в его голосе прозвучала та самая глубина, которая иногда смущала собеседников. Он наклонился к эскизу. — А вот здесь, если добавить не ветку эвкалипта, а что-то вертикальное, с резким изломом… сухоцвет какой-нибудь… — задумался, — будет динамика… Саша посмотрел на него с новым интересом. — Точно. Ты прав. А новый проект твой как? — задался вдруг невзначай. — Говорил, усадьба? Николай оживился. Он раскрыл папку, показал фотографии, чертежи. Говорил об истории флигеля, о пожеланиях заказчиков, о своих идеях по сохранению духа места. Саша слушал, кивая, временами задавая точные, неожиданные вопросы о свете, о том, как люди будут чувствовать себя в этих комнатах. Его взгляд флориста, привыкший создавать настроение, оказался удивительно созвучен подходу Николая. — Здорово, — искренне сказал Саша, когда Николай закончил. — Библиотека… это же место силы. Тишины. Мне бы в такой работать. Я, знаешь, иногда… — Он запнулся, покраснел и махнул рукой, снова погрузившись в цветы. — Да ерунда. Просто мысли вслух… — Что «иногда»? — мягко спросил Николай. Саша не поднимал глаз, возясь с проволокой. — Стишки… Иногда пишу. Чтобы мысли в кучку собрать. Ничего особенного, конечно… — Он произнёс это так быстро и невнятно, словно стыдился признаваться в чём-то постыдном, а не в творчестве. Николай сдержал улыбку. Он не стал делать акцент, не стал расспрашивать. Просто кивнул. — Понятно. У каждого свой способ упорядочить хаос. Разговор потек дальше, о простых вещах: о новых сортах роз, о кошмарах питерского ремонта, о лучших пельменных в городе. Они пили сидр, смеялись. В этой маленькой, безликой кухне, под мягким светом лампы, царила почти что домашняя, мирная атмосфера. Страшные мысли о тени в плаще, о погоне, о безумии, отступили на самый дальний план, стали похожи на плохой сон, который трудно вспомнить наяву. И тут Саша вдруг оживился. — Стой! У меня идея! Для твоего проекта! Он схватил несколько оставшихся материалов: гибкие, покрытые серым лишайником ветки, пару тёмно-бордовых, почти чёрных анемон, которые чудом сохранились, немного серебристой цинерарии и сухоцветов. Его пальцы замелькали. Через двадцать минут на столе родилась не просто композиция, а архитектурная модель в миниатюре. Серая, причудливо изогнутая ветка имитировала старый, величественный ствол дерева (сам флигель), тёмные анемоны у основания были похожи на тень от него, серебристая цинерария создавала эффект лунного света на стенах, а сухоцветы, торчащие вверх, напоминали шпили и остроконечные крыши. — Вот! — с торжеством протянул он это Николаю. — «Библиотека в лунном саду». Для вдохновения… Николай принял хрупкий подарок. Он смотрел на эту маленькую, живую скульптуру, в его глазах светилось неподдельное восхищение. — Саша, это гениально… Это именно то чувство. Спасибо! Они смеялись, шутили, обсуждали, куда поставить этот «шедевр» в квартире наверху. Всё казалось на своих местах: лёгкая, почти братская дружба, творческий обмен, тихий, защищённый вечер. Но не все в этой идиллии чувствовали умиротворение. Наверху, в своей квартире, Бенкендорф стоял у окна, не глядя на улицу. Его внимание было приковано вниз, сквозь перекрытия. Он не слышал слов, но чувствовал эмоциональный фон: лёгкую радость, увлечённость, тепло, исходящее от Николая, и ответную, осторожную, но искреннюю открытость от Саши. И это заставляло его настороженно хмуриться. Его защитный инстинкт видел в этой дружбе не только позитив. Он видел привязанность. Новую точку уязвимости для Николая. И видел в Саше не просто несчастного парня, а носителя призрака. Пусть невольного, пусть пассивного, но — носителя. И пока этот призрак на свободе, любая связь с Сашей была потенциальной мишенью, крючком, на который мог клюнуть безумец. Нет, он не ревновал. Он оценивал риски. И они казались ему растущими… А Милорадович, в это же время, сидел в своём кабинете в главке, уставившись в монитор с отчётами. Его могучее тело было напряжено не от физической работы, а от внутреннего смятения. Он пролистывал донесения из других городов, сводки о нераскрытых делах. Тишина. Полная, гробовая тишина. Ни одного намёка на «призрака» за всю неделю. Ни новых нападений, ни странных наблюдений. Такое затишье после такой активности было неестественным. Оно пугало больше, чем открытая угроза. — Затаился, сволочь, — пробурчал он себе под нос, с силой откидываясь на спинку кресла. — Но зачем? То метался как угорелый, а теперь… будто испарился. Или… присматриваешься… Вычисляешь… Он понимал, что Бенкендорф прав. Эта тишина — не конец. Это затишье перед бурей. И то, что в эпицентре этой грядущей бури теперь находились не только они с Александром Христофоровичем, но и Николай, и этот несчастный, пахнущий прошлым флорист, делало ситуацию в сто раз опаснее. Потому что теперь защищать нужно было не одну точку. Так что чудеса и смех внизу, на кухне у Саши, были обманчивы. Всё было на своих местах лишь на поверхности. А под тонким льдом спокойствия уже змеились тревожные, холодные течения.

***

Спустя месяц

Время, как ни странно, лечит. Даже от параноидального ужаса. Месяц тишины. Месяц, в течение которого жизнь для Александра, теперь уже почти исключительно «Саши», свелась к странному, но устойчивому ритму. Работа с цветами на кухне, редкие, но ставшие привычными визиты Николая с эскизами или просто поболтать за чаем, тяжёлые, но не лишённые грубоватого тепла появления Михаила Андреевича, и ледяное, но не враждебное присутствие профессора Бинха. Слежка не прекращалась, но стала менее плотной, менее удушающей. Милорадович не мог держать круглосуточный пост — у него была работа, да и психика Саши требовала хотя бы иллюзии свободы. За ним наблюдали выборочно, дистанционно, через камеры на подъезде и периодические «случайные» встречи в магазине. Он уже привык к тому, что поход за продуктами в соседний супермаркет — это маленькое приключение, после которого он почти машинально отчитывался, что «всё ок». Он даже начал понемногу украшать свою временную квартиру. Сейчас, в предновогодней суете, он решил пройтись чуть дальше, до большого хозяйственного магазина, за гирляндами и небьющимися шарами. Мысль украсить хотя бы маленькую искусственную ёлочку, купленную Николаем, казалась ему радостью. «Скоро Новый год. Всё плохое останется в старом. Николай свой проект защитит — он точно пройдёт, он же гений. И, может… этот кошмар и правда закончится», — наивно, но с горячей надеждой думал он, разглядывая в магазине блестящие шары. Тем временем в главке наверху шла своя, скрытая работа. Бенкендорф и Милорадович сидели за столом, на котором лежали не чертежи, а распечатанные исторические справки, выдержки из архивов и пугающе пустые листы — символ отсутствия ответов. — Связь есть, — мрачно бубнил Милорадович, водя пальцем по списку известных современников Пушкина. — Он кается перед ним… Значит, был близок. Друг? Покровитель? — вопросы сыпались один за другим. — Тот, кто чувствовал ответственность. — Или тот, кто косвенно виноват, — тихо добавил Бенкендорф, взгляд был устремлён в пустоту, но видел далёкое прошлое. — Тот, кто мог повлиять, но не сделал этого. — И тот кто знал о наших секретах… — Тогда круг не так велик… Но чтобы так… сойти с ума от вины на два столетия? И превратиться в это? — Он провёл рукой по лицу. — Хм… Пушкин и вампиры… Они увязли в догадках, их задержка была вызвана не только расследованием, но и нежеланием отпускать Николая одного в эту предпраздничную, полную неожиданных толп, суету. Они договорились, что один из них скоро сменит другого на незримом посту. Николай остался в квартире один. Проект усадьбы «рос» в его чертежах и в мыслях, заполняя собой всё пространство. Он стоял у большого окна в гостиной, глядя на ранние зимние сумерки, окутывающие Петербург сиренево-синей дымкой. Огни города начинали зажигаться, создавая гирлянды из жёлтых и белых точек. В голове роились детали: профиль карниза, текстура дуба для стеллажей… И тогда его взгляд, скользя по крышам противоположного, более низкого здания, дореволюционной постройки, с черепичными скатами и декоративными парапетами, зацепился за что-то… На самом гребне крыши, на фоне светлеющего неба, стоял силуэт. Высокий, неподвижный. Не труба, не антенна — именно человеческая фигура. Николай моргнул, решив, что это игра света и тени, наложение ветки старой липы на линию горизонта. Но нет. Силуэт не исчезал. Он просто стоял. Стоял и, как показалось Николаю, был развёрнут прямо в сторону их окна. Сначала — просто удивление, даже любопытство. «Что за чудак на крыше в такую погоду? Фотограф?» Но почти сразу, из какой-то глубинной, древней кладовой памяти, поднялся холодок. Не страх, но тревожное, леденящее осознание неестественности. — На крыше.? В декабре? В промозглый вечер? Без движения…? Рука сама потянулась к телефону. Он набрал Сашу, отвлекаясь от силуэта всего на секунду, чтобы посмотреть вниз, на тротуар, ожидая увидеть знакомую фигуру с пакетами. — Привет! Ты где? — голос прозвучал чуть более напряжённо, чем он хотел. — Коль! Я как раз иду, — послышался оживлённый, чуть запыхавшийся голос Саши. — Купил игрушек! Будет у нас ёлка не хуже, чем у людей. Домой скоро, на такси, наверное, тяжеловато тащить… — Встретить тебя? Помочь? — Да не, что ты! Я сам. Я уже почти… — Саша замолчал на секунду, его голосе прокралась неуловимая нота. — Я привык один справляться. Родителей-то… нет. Давно… Эта простая фраза, сказанная между делом, ударила Николая с неожиданной силой. Он знал, что Саша одинок, но эта констатация «нет родителей». Сирота. Совсем один в этом мире, если не считать их, таких же странных и повреждённых, «защитников»… — Понял… — тихо сказал Николай, подавив в себе порыв настоять. — Тогда будь осторожен. Дверь не забывай сразу закрывать. — Обязательно. Сейчас поймаю машину и — домой. — Связь прервалась. Николай снова поднял глаза к окну. Силуэт был на месте. И теперь Николаю показалось, нет, он почти уверен — этот силуэт смотрит не просто на их дом. Он смотрит прямо на него. Сквозь стекло, сквозь сумерки, сквозь расстояние. Холодный, безликий, внимательный взгляд. По спине у Николая побежали мурашки, знакомые, леденящие — не страх, а инстинкт. Он не смог отвести взгляд. Замер в странном, тяжёлом противостоянии с этой тёмной фигурой на крыше. Потом, решив, что это игра нервов, он резко, с силой, закрыл глаза. На секунду. Две. Открыл. Крыша была пуста. Ничего. Ни силуэта, ни намёка на движение. Только черепица, трубы и темнеющее небо. Как будто его и не было. Александр, повесив трубку, почувствовал странный холодок, несмотря на тёплую куртку. Беспечное настроение куда-то испарилось. Фраза «будь осторожен» прозвучала в ушах не как обычная вежливость, а как предупреждение. Он оглянулся. Улица была полна предпраздничной суеты, но внезапно все эти люди показались ему чужими, а огни магазинов — слишком яркими, почти враждебными. Он махнул рукой первой же свободной машине. Уселся на заднее сиденье, прижав к себе пакет с хрупкими шарами. Автомобиль тронулся, вливаясь в поток. Саша уставился в окно, бессмысленно следя за мельканием огней. И тут… в окне соседнего автобуса, который на секунду поравнялся с ними, он увидел. Не лицо. Не фигуру. Силуэт. Высокий, тёмный, стоящий в проходе пустого, казалось, салона автобуса. И опять эти два призрачных отблеска — то ли голубых, то ли зелёных — в месте, где должно быть лицо. Смотрящие. На него. Тихий, внутренний вопль застрял у него в горле. Он не крикнул. Он сжался, вжавшись в сиденье, глаза широко раскрыты от ужаса. Он здесь! Он везде! Он следит! — Водитель, — голос Саши сорвался на хриплый шёпот, который он тут же попытался сделать нормальным. — Можно… поскорее, пожалуйста? Я опаздываю очень. — Он соврал, но ложь звучала убедительно от нахлынувшей паники. Водитель что-то буркнул, но прибавил газу. Автобус скрылся из вида на повороте. Саша сидел, не дыша, вцепившись пальцами в пакет так, что хрустнул один из шаров. Он не оборачивался. Он боялся, что увидит это же лицо — или не-лицо — в заднем стекле, бегущее за машиной по крышам, по тротуарам, растворяющееся в тенях… Он довёз себя до дома на грани истерики. Выскочил из машины и почти бегом кинулся к парадной. Его пальцы дрожали так, что он с трудом вставил ключ в скважину. За спиной ему чудились шаги, шёпот, холодное дыхание на шее. Он ворвался в подъезд, захлопнул дверь и прислонился к ней, закрыв глаза, пытаясь отдышаться. Наверху, в безопасности, был Николай. Рядом, возможно, были эти двое странных, но сильных людей. Он был в клетке. Но клетка, похоже, была единственным, что отделяло его от того, что ждало снаружи. И эта мысль не приносила покоя. Она приносила лишь леденящее осознание: затишье кончилось. Он снова здесь. И на этот раз он не просто ищет. Он показывает себя.

***

Страх не ушёл. Он затаился в углах комнаты, смешался с запахом хвои от искусственной ёлки и впитался в стены. Саша сидел на кухне, пытаясь силой воли унять дрожь в руках, но стоило ветру завыть в вентиляции, как он вздрагивал всем телом. Он снова чувствовал себя той загнанной дичью, как в первую ночь. Праздничные огоньки на гирлянде казались насмешкой. И тогда воздух в комнате сдвинулся. Не было ни звука открывающегося окна, ни скрипа двери. Просто пространство у окна сгустилось, и из этой тени материализовался Он. Тот самый силуэт. Но теперь не на крыше, а в трёх шагах от него. Саша замер, парализованный, не в силах даже вскрикнуть. — Тихо… тише, мальчик… — голос был таким же, как тогда: печальным, бархатным, с придыханием усталого дворянина. Но в нём не было прежней растерянности. Была твёрдая, скорбная решимость. — Я не опасность для тебя. Опасность — те, наверху. Они скрывают от тебя правду… Силуэт сделал шаг вперёд. Свет от настольной лампы упал на него, но лица по-прежнему не было видно. Видны были только длинные, бледные пальцы, сложенные перед собой. — Запах… он ещё сильнее… Ты и есть он. Не полностью, но… суть. Я искал так долго… Саша, помня наставление Михаила Андреевича: «Если заговорит — говори. Ты единственный, кто отвечал ему», с трудом выдавил из себя: — Кто я?.. Что за связь? Почему я?.. — Ты — отголосок. Эхо великой души, — призрак прошелся по комнате, его плащ бесшумно скользил по полу. Он остановился у стола, где лежали наброски стихов на салфетках — те самые, о которых Саша стыдливо упоминал Николаю. Длинный палец коснулся бумаги. Последовало тихое, беззвучное хмыканье, а потом — короткий, горький смешок, больше похожий на стон. — Строчки… корявые. Но попытка есть. Искра. Не та, конечно… но всё же… Этот смешок, полный непередаваемой тоски и странной нежности, слегка ослабил хватку страха. Это не злорадство. Это было… узнавание чего-то жалкого и дорогого одновременно. — Ты должен мне довериться, Александр. Я не причиню тебе вреда. Клянусь… И он сделал ещё шаг. Теперь их разделяло не больше метра. Запах, исходивший от призрака, был странным — старые книги, морозный воздух и что-то металлическое. — Нет! Не подходи! — Саша отпрянул, ударившись спиной о стену. Паника вернулась с утроенной силой. — Где они? — выдохнул он, оглядываясь. — Где охранники?! Вот когда они так нужны! В этот момент в дверь раздался яростный, тяжёлый стук. Голос Николая, полный беспокойства: — Саша! Ты там? Открой! Саша рванулся к двери, но призрак оказался быстрее. Он не преградил путь физически, но стало ощутимо, как воздух перед дверью вдруг сгустился. — Отпусти! — закричал он. Холодные, невероятно сильные пальцы сомкнулись вокруг его запястья. Но не чтобы причинить боль. Скорее, чтобы ощутить. Прикосновение было ледяным, но осторожным, почти изучающим. Саша почувствовал, как по его жилам пробежала странная волна — не страха, а чужой печали. За дверью Николай, не дождавшись ответа, в ужасе набрал номер Бенкендорфа. — Александр! Он вернулся! Он у Саши! — крик в трубку был отчаянным. Призрак услышал это. Он тяжело, безнадёжно вздохнул. — Царские псы… Уже тут. Всегда они… Всегда скрывают, охраняют свой покой. – Он повернул голову к Саше, в глубине капюшона на мгновение вспыхнули те самые, полихромные глаза. — Они — опасность. Для тебя. Для памяти. Они заточат эту искру в свою тюрьму спокойствия… Он приоткрыл губы, Саша, застыв, увидел клыки. Длинные, острые, неестественно белые. Весь мир перевернулся. Сумасшедший? Нет. Чудовище. Настоящее. От этой осознанной, физической реальности ужаса Саша затрясся так, что зубы выстукивали дробь. — Что… вы такое? Почему? — простонал он сдавленно. Снизу донёсся визг тормозов, хлопанье дверей машины. Бенкендорф и Милорадович мчались вверх по лестнице. Бенкендорф, уже на первом этаже, почувствовал его. Не запах. Холод. Особый, пронизывающий холод пустоты и старой, незаживающей боли. Холод вампира, но искажённый до неузнаваемости идеей. — Пойдём со мной, — торопливо, почти умоляюще, зашептал призрак. — Пока они не ворвались. Они не дадут нам поговорить. Они… псы. Заглушат твой голос, как заглушили когда-то его! — Нет! Нет, я не пойду! — закричал Саша, вырываясь. — Отпустите! Дверь содрогнулась от мощного удара. Замок треснул. Призрак обернулся на звук, его плечи сгорбились под тяжестью невыносимой досады. Он издал звук, похожий на тихий, надломленный плач, полный бессильной ярости и отчаяния. — Так не должно было быть… Когда дверь с грохотом распахнулась, впустив в квартиру разъярённого Милорадовича и ледяного Бенкендорфа, в комнате никого не было. Только распахнутое окно, хлопающее на зимнем ветру, и пропавшая куртка Саши со стула.

***

Ветер свистел в ушах, рвал дыхание. Саша не бежал — его несли. Призрак держал его одной рукой, двигаясь с нечеловеческой скоростью и лёгкостью по скользким, скатным крышам старого Петербурга. Кирпичные трубы, острые шпили, ледяные карнизы мелькали в полутьме, как в кошмаре. — Не брыкайся, не заставляй… не заставляй меня идти на крайние меры, — прошипел он ему в ухо, в шипении впервые прозвучала опасность, животная, готовая вырваться наружу. Саша, сжавшийся в комок под наброшенной на плечи собственной курткой, почти плакал от ужаса и бессилия. — Отпустите… пожалуйста… я ничего не сделал… — Отпустить? Теперь? Нет. Теперь я должен спасти тебя. От них. Ты не понимаешь, что они такое! Сзади, на соседней крыше, возникли две другие тени. Они двигались не с безумной скоростью призрака, но с пугающей, хищной грацией и абсолютной координацией. Бенкендорф и Милорадович. Они не бежали — они преследовали, отсекая пути к отступлению, загоняя в угол. Саша увидел их. И призрак увидел. Он замер на коньке высокой крыши, обернулся. Михаил, тяжело дыша, больше от ярости, чем от усталости, крикнул, перекрывая вой ветра: — Отпусти парня! Сейчас же! Призрак, всё ещё держа Сашу, смотрел на Милорадовича. В позе было странное замешательство. — Михаил Андреевич…? — продохнул он почти неслышно, с лютым удивлением. — Живой? Но как же… тогда… цитадель… обвал… Тебя же завалило… Голос Милорадовича стал опасным и холодным, он сощурился, цитадель? — Мы знакомы? Призрак фыркнул, коротко и горько. — А то, генерал… — Последний раз — отпусти его, — теперь раздался голос Бенкендорфа. Он стоял в десяти метрах, с другой стороны. Его фигура была абсолютно неподвижна, но от него исходила такая концентрация готовой к взрыву силы, что даже воздух вокруг, казалось, трещал. — И мы поговорим. Вампир сжал губы и тяжело выдохнул, так сдавленно и горько… — Боже… Как я не хочу с вами биться… Мне это не нужно, поймите… — сказал он, в голосе снова прозвучала та же усталая, вселенская скорбь. — Я устал. Я просто хочу… объяснить. — Но руки его не разжимались. Саша вскрикнул от боли и страха. — Александр Христофорович сказал — отпусти, — рявкнул Милорадович, делая шаг вперёд. И тут в призраке что-то сорвалось. Вся его печаль, всё накопленное за века безумие, вся ярость, которую он пытался сдержать, вырвалась наружу и была направлена на того, кто стоял перед ним. — Ты… — его голос взорвался тихим, леденящим душу рёвом. — Как ты смеешь что-то говорить после всего, что сделал?! Он двинулся. Не к Милорадовичу. К Бенкендорфу. Это был взрыв. Он сбросил Сашу на снег крыши и в следующее мгновение оказался перед Бенкендорфом, обрушив на него всю тяжесть своего отчаяния и силы. Удар был лишённым техники, но наполненным чистой ненавистью. Бенкендорф, не ожидавший такого яростного и прямого натиска, не удержался на скользком карнизе. Он полетел вниз, в тёмный разрыв между домами. — Александр Христофорович! — закричал Михаил Андреевич, бросаясь к краю. Но призрак уже вернулся к Саше, подхватил его, и прежде чем Милорадович успел выхватить оружие или броситься в атаку, фигура призрака испарилась. Не убежала, не спрыгнула — растворилась в воздухе с короткой, синей вспышкой, похожей на холодное пламя. В последний момент Саша услышал прямо в сознании шёпот, полный мрачного торжества и боли: — Всё покажу… Всё объясню… На этот раз успею… Милорадович, добежав до края крыши, увидел внизу, в сугробе, уже поднимающуюся фигуру Бенкендорфа. Падение с такой высоты могло убить смертного, но вампир лишь отряхнулся, лицо в лунном свете было искажено не болью, а ледяной, абсолютной яростью. Он поднял голову, встретился взглядом с Милорадовичем. — Цел? — крикнул генерал Александру просто ради приличия. Что с Бенкендорфом будет? — Саня, мы его упустили! — Diable… — лишь буркнул граф в ответ.

***

В квартире Николай метался по гостиной, то и дело подходя к окну, как будто мог увидеть в темноте хоть намёк на знакомую куртку Саши. Бенкендорф стоял неподвижно у камина, но его неподвижность была обманчивой — каждый мускул был напряжён, а глаза, устремлённые в огонь, видели не пламя, а мгновенное, унизительное падение в сугроб и синюю вспышку исчезновения. Милорадович, сняв куртку, сидел на краю дивана, растирая ладонью подбородок в глубокой, тяжёлой задумчивости. — Растворился, — сквозь зубы, будто пробуя на вкус невозможное, произнёс Милорадович. — Не спрыгнул, не убежал в тень. Вспышка — и нету! — он развел руками, сжав зубы, — то не просто скорость… И он знал меня. Назвал генералом. Упомянул цитадель. Обвал! Бенкендорф медленно повернул голову. Во взгляде бушевала внутренняя буря. — Он был там. Слугой Высшего. Или может… кем-то ещё. И выжил. Как и ты… — Но как он мог знать о цитадели, если не был одним из нас? — вскипел Милорадович. — Если бы он был слугой, мы бы его чувствовали. А от него — нет. От него шла только эта… безумная тоска. И холод! Николай остановился посреди комнаты, сжимая виски пальцами. — Подождите. Он же не просто напал. Он сначала пытался… убедить Сашу. Сказал, что мы — опасность. Царские псы. Что мы скрываем правду. Он пытался его защитить. От нас… Это наблюдение, высказанное вслух, повисло в воздухе тяжёлым, неудобным вопросом. Бенкендорф фыркнул, но это был звук не отрицания, а крайнего раздражения. — Безумец видит опасность в том, что ему противостоит. Его логика искривлена манией. — Но его способности, Александр Христофорович, — настаивал Милорадович, вставая. — У нас с тобой — чувства. Я могу вытащить из памяти деталь, которую человек видел мельком, даже не осознавая. Ты можешь учуять душу за милю, прочувствовать намерение. Это всё… внутреннее. А у него? Он появляется из ниоткуда. Исчезает в никуда. Он был на крыше, потом в квартире, потом снова на крыше… и потом — вспышка! Как будто он не бежит, а перескакивает через пространство. Или… Он запнулся, не решаясь договорить. Николай договорил за него, голос его звучал неуверенно, почти боязливо: — …или через время? — предположил он. — Он говорил Саше, что всё покажет. Что объяснит. А что он может показать, кроме… прошлого? Своего прошлого? Того, в чём он виноват?.. — Время? — Бенкендорф произнёс это слово с ледяным презрением, но в карих глазах промелькнула тень сомнения. — Это из области мистических сказок, Николай. Даже для нашего вида… Мы — бессмертны. Мы существуем в времени. Но не владеем им… — А кто сказал, что не владеем? — возразил Милорадович, снова принимаясь ходить по комнате. Его солдатский ум, столкнувшись с необъяснимым, начал искать аналогии в старых легендах и полузабытых слухах. — Я не раз слышал от старых… от других, с кем сталкивался до встречи с тобой. Болтали в минуты затишья. Говорили о вампирах, у которых способности были не к чувствам, а к… материи что ли.. К стихиям, например. — Он вдруг стал перебирать. — Кто-то мог сгущать туман до непроницаемости, кто-то — заставлять камень крошиться прикосновением. Один старый поляк-вампир, болтал про сородича, который умел «сжимать расстояние» — выглядело, будто он двигается с невероятной скоростью, но на самом деле он… деформировал пространство вокруг себя… — Бенкендорф нахмурился. — Что, если наш… призрак не прыгает во времени, а прыгает через него? Короткие, мгновенные скачки? Он пропадал на месяц. Где он был? — снова посыпались вопросы. — Может, не «где», а «когда»? Может, он уходил в другое время, чтобы… я не знаю… набраться сил? Успокоить свою боль? Николай слушал, его собственный опыт подсказывал, что невозможного в этом мире гораздо больше, чем кажется. — Он говорил о запахе, — тихо вставил он. — Так же, как ты, Александр, говорил о моём запахе. Ваниль. Для тебя это был ориентир. А для него ориентир — запах Пушкина. Хвоя, ягоды. Он нашёл Сашу по этому запаху. Не по внешности даже. А по… сути. Значит, Саша для него — не случайный человек. Он особый. Как я был особый для тебя… Бенкендорф закрыл глаза. Эта параллель была слишком точной, чтобы её игнорировать. И слишком пугающей. — Да, — прошептал он. — Ориентир. Но в твоём случае душа пробудилась. В случае этого парня… душа отсутствует. Есть только её… аромат. Как одеколон на пустой вешалке! Зачем безумцу искать пустую вешалку? — Потому что он сам пуст, — мрачно заключил Милорадович. — И надеется, что, найдя этот запах, он найдёт хоть что-то, что заполнит его пустоту. Или искупит его вину. Он же каялся! «Виноват перед тобой… не сумел…» Он считает себя виновным в смерти Пушкина. И теперь он нашёл его «эхо» и пытается… что? Исправить? Защитить его теперь, когда уже поздно? Это патология, Александр Христофорович. Опасная патология… — он тяжело покачал головой. Наступила тяжёлая пауза. Логика, хоть и безумная, начала вырисовываться. — Значит, он не хочет убивать Сашу, — медленно сказал Николай. — Он хочет его… спасти. От нас. От той участи, которая постигла Пушкина. В его извращённой реальности мы — угроза. Царские псы, которые допустили гибель поэта. А он — рыцарь, который не допустит гибели его «эха». — Но что он с ним сделает? — Бенкендорф разжал кулаки, и его голос был безжалостно холодным. — Будет держать в какой-нибудь дыре, убеждать, что защищает? Кормить его страхами и своими безумными речами? Парень сойдёт с ума. Или… этот вампир, в конце концов, поймёт, что перед ним не Пушкин, а бледная тень. И тогда его разочарование может обернуться яростью. Он уже показал клыки… Мысль о Саше, запертом в неизвестности с этим страдающим, сильным и непредсказуемым существом, была невыносимой. Николай снова подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло. — Надо его найти. Быстрее. — И как? — спросил Милорадович, разводя руками. — Он не оставляет следов! Он призрак в буквальном смысле. — буркнул мужчина. — Мы не можем нюхать пространственно-временные аномалии, Александр Христофорович! Бенкендорф оторвался от камина. В позе появилась решимость, жестокая и беспощадная. — Он оставил след. Один. Эмоциональный. Его ненависть ко мне. Его ярость. «Как ты смеешь после того…» После чего? Я не понимаю… — он прикусил губу. — После цитадели? После гибели Пушкина? Он связывает меня с этой гибелью. Значит, я — его большая, живая мишень. — Он повернулся к ним, в глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Мы не будем искать его. Мы заставим его прийти к нам. Он хочет «спасать» Сашу от меня? Что ж, — его губы исказились в ухмылке. — Тогда я стану для него такой явной, такой неотразимой угрозой, что он не сможет устоять. Он явится. Чтобы защитить своё «сокровище» от «царского пса». И когда он явится… — Он обменялся долгим, понимающим взглядом с Милорадовичем. — …мы будем готовы. Не на крыше. На своей территории. Это был опасный, почти безумный план. Приманить безумца, сделав себя приманкой? Но другого выбора не было. Оставалась только провокация. — А что с Сашей пока? — тихо спросил Николай. — Если я прав, и он видит в нём объект для защиты, то… жив, — сказал Бенкендорф. — Но каждый час в его компании — это пытка. Так что мы не будем тянуть… Он подошёл к столу, взял старый, потёртый блокнот — тот самый, в котором когда-то вёл наблюдения за Колей. — Михаил Андреевич, тебе нужно копать. Глубже. Всё, что связано со смертью Пушкина. Все, кто был рядом. Все, кто мог исчезнуть вскоре после или иметь мотив для вечной вины. Ищи необычное. Исчезновения, странные смерти, слухи о привидениях в тех местах, где бывал поэт. — А я? — спросил Николай. Бенкендорф посмотрел на него. Его взгляд смягчился на долю секунды. — Ты, Николай, будешь моей тенью. Моей второй парой глаз. И моим камертоном… Если этот безумец связан с прошлым, твоя память может уловить то, что ускользнёт от нас. Будь готов. — Николай кивнул. — Потому что когда он придёт, это будет не охота. Это будет война за душу того, кто уже и так почти её лишился.

***

Мир перевернулся, завертелся, сжался в тугой, болезненный комок в солнечном сплетении и снова распрямился — но уже совсем другим. Это не было похоже на шок. Это было физическое ощущение проскальзывания сквозь что-то плотное, вязкое и невероятно холодное. Воздух вырвался из лёгких Александра вместе с беззвучным криком. Запах. Не петербургская смесь выхлопов, мороза и сырости. А совсем другой. Древесный дым, но не уголь, а именно дрова, запах навоза, мокрого камня, какой-то простой, грубой еды и… чего-то неуловимого, старого. Очень старого. Он лежал на полу, всё ещё вцеплённый в руку вампира, но тот уже отпустил его. Саша отполз, ударившись спиной о стену, и огляделся. Маленькая комната. Низкий потолок с темными балками. Стены из грубой штукатурки. Сквозь маленькое, мутное стекло окна лился холодный, серый свет зимнего дня. Он не спрашивал, где он. Он не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел в окно. За окном была улица. Но не его улица. Мостовая из крупного, неровного булыжника. По ней, скрипя, ехали не машины, а повозки, запряжённые лошадьми. Лошади фыркали, выпуская клубы пара. Люди… люди были одеты странно. Длинные, темные пальто, высокие шапки, плащи, кринолины у женщин… Это был не карнавал. Это было… обыденно. Словно так и должно быть. И доносившаяся с улицы речь… не русская, не знакомая. Жёсткая, гортанная. Немецкая. «Schnell, die Post wartet nicht!» «Meine Güte, ist das kalt heute…» «Zwei Pfund Mehl und ein Stück Seife, bitte.» Где он? Что происходит? Сзади раздался лёгкий шорох. Призрак вернулся из глубины квартиры. Он сбросил свой длинный плащ, и под ним оказалась простая, но добротная одежда тоже странного покроя: жилет, рубашка с высоким воротником, темные брюки. Его лицо по-прежнему было скрыто тенью, но руки были видны — бледные, с тонкими, нервными пальцами. В них он держал грубый, но тёплый шерстяной плед и несколько поленьев. Он молча подошёл к небольшому камину, сложил дрова, чиркнул огнивом. Вскоре в камине затрещали языки живого огня, наполняя комнату теплом и запахом горящего дерева. — Где… мы? — наконец выдавил из себя Саша, голос его сорвался на шепот. Он обращался на «вы», инстинктивно чувствуя разницу в возрасте, силе и… статусе этого существа. Призрак не ответил сразу. Он поправил поленья кочергой, потом развернул плед и молча протянул его Саше. Тот, всё ещё дрожа от холода и ужаса, машинально принял его, накинул на плечи. Шерсть была колючей, но тёплой. — Сядь. Ты продрог, — сказал призрак. Голос здесь, в этой обстановке, звучал ещё более естественно, ещё более «на месте». — Деваться тебе некуда. Пока. — Я спрашиваю, где мы?! — в голосе Саши прозвучала истеричная нота. Он не двигался с места, прижавшись к стене. Призрак обернулся. Казалось, он смотрел прямо на него сквозь тень капюшона. — Германия. Вольный город Франкфурт. Год от Рождества Христова — тысяча восемьсот сорок пятый… Слова не складывались в смысл. Они врезались в сознание тупыми обломками. 1845. Саша замер. Его мозг отказывался обрабатывать. Это шутка. Кошмар. Галлюцинация после стресса. — Нет… нет, это невозможно… — простонал он. — Возможно. Для меня. И теперь — для тебя тоже, раз уж ты здесь, — ответил призрак без эмоций. Паника, холодная, острая, как лезвие, вонзилась в Сашу с новой силой. Он оттолкнулся от стены, сбросил плед и рванулся к двери. Та поддалась легко. Он выскочил на узкую, темную лестницу, слетел вниз и вывалился на ту самую, незнакомую улицу. Холод ударил в лицо, настоящий, пронизывающий до костей зимний холод XIX века. Его лёгкая современная куртка была ничем. Его трясло так, что зубы выбивали дробь. Он озирался. Повозки. Лошади. Газовые фонари, ещё не зажжённые. Здания с остроконечными крышами и ставнями. Люди в одежде из музея. И все смотрели на него — на его странную, короткую куртку, джинсы, современную обувь — с любопытством, а некоторые с откровенным неодобрением. «Was ist denn mit dem los? Sieht aus wie ein Vagabund.» «Vielleicht ist er krank? Sieh nur, wie er zittert.» Куда бежать? Что этот призрак сделал? Где Питер? Где его время? Отчаяние, острее любого холода, сжало горло. Слёзы, предательские, жгучие, хлынули из глаз. Он прислонился к холодной стене дома и зарыдал, тихо, безнадёжно, потеряв всякий стыд. Его быстро и без лишнего шума подхватили за локоть. Он не сопротивлялся — сил не было. Призрак почти протащил его обратно по лестнице, затворил дверь и усадил на край простой деревянной кровати, стоявшей в углу. Саша сидел, сгорбившись, всхлипывая, тело била крупная дрожь — от холода, голода, он не ел с утра, и абсолютного, всепоглощающего ужаса перед крахом реальности. — Успокойся… тебе нужно согреться и поесть, — сказал призрак, в голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее заботу, но такая забота была страшнее угрозы. — Зачем… ты это сделал?.. — всхлипнул Саша, не поднимая головы. — Потому что там, в твоём времени, тебе грозит опасность. От тех… кого ты считаешь защитниками. Они — царские псы. Что допустили гибель Александра… — О каком Александре речь идёт?! — крикнул Саша, поднимая заплаканное лицо. — О Пушкине, — произнёс призрак. Имя прозвучало с такой невыразимой болью и нежностью, что Саша снова почувствовал ледяной укол в грудь. — Александр Сергеевич Пушкин. Мой друг. Ты пахнешь им. Его смех, его гнев, его лесная, дикая суть… всё это в тебе. Они убили его. А теперь… они нашли тебя. Его эхо. И я не позволю им погубить и это… Саша смотрел на него, не веря своим ушам. Безумие. Полное, абсолютное безумие. Сумасшедший! Поехавший на голову! Какой Пушкин? — Я не Пушкин! Я Александр Крылов, флорист из Питера! 21 век! Я не знаю никаких царских псов! Николай и другие… они помогают мне! — Они притворяются, — настойчиво, почти фанатично прошептал он. — Они всегда притворялись. Особенно… один из них. Тот, с холодными глазами… — Кто ты? — выдохнул Саша, в отчаянии пытаясь ухватиться хоть за какую-то точку опоры. Призрак замер. Потом, медленно с выдохом, на прекрасном, беглом французском языке, на котором когда-то говорило всё высшее общество, произнёс: — Je suis un vampire, mon ami.. А потом, уже по-русски, с ледяной, страшной простотой: — Тебе нечего бояться… Всё внутри Саши окоченело. Вампир. Не метафора. Не психоз. Реальный вампир, который украл его и перенёс в 1845 год. Невозможное стало фактом. С криком, в котором смешались ужас и отчаяние, он отпихнул призрака окоченевшими пальцами. — Не трогай меня! Отпусти! Верни меня назад! Вампир не рассердился. Он лишь вздохнул, устало и печально. — Не стоит так кричать. Не заставляй меня… Но Саша уже не контролировал себя. Он забился, закричал, пытаясь вырваться, ударить. Сопротивление было жалким, детским против его силы. Тот легко, почти без усилий, уложил его на кровать, прижав одной рукой. Саша рыдал, кричал в подушку, выкрикивая обрывки фраз: — Нет! Я не хочу! Верни! Я не он! Я не он! Это ошибка! Ты сумасшедший! — Тихо, Александр… тихо, — монотонно повторял вампир, держа его. — Всё будет хорошо. Я защищу тебя. На этот раз я успею… Борьба длилась несколько минут, но силы быстро иссякли. Истощение, холод, голод и шок сделали своё дело. Саша обмяк, его рыдания стали тихими, прерывистыми всхлипами. Он просто лежал, уставясь в потолок, по щекам текли слёзы. Призрак, убедившись, что он успокоился, ослабил хватку, но не отпустил полностью. Он сел на край кровати, всё ещё держа его за плечо. — Спи. Отдохни. Потом поешь. Ты в безопасности. Здесь они не найдут. Здесь… другая эпоха… Саша не отвечал. Он был сломан. Его мир раскололся на «до» и «после», и «после» было настолько чудовищно, что разум отказывался в это верить. Он лишь чувствовал ледяное прикосновение руки на своём плече и слышал тихий, навязчивый шепот вампира, в котором мелькали знакомые имена: Пушкин, Дантес… И иногда, когда тот особенно волновался, в полутьме комнаты на мгновение обнажались те самые, длинные, острые клыки, напоминая, в чьих руках и в каком времени он теперь находится. В плену у безумного, скорбящего, который принял его за призрак давно умершего поэта и унёс сквозь время, чтобы совершить акт искупления, который уже изначально был обречён на провал…

***

Сон был тяжёлым, кошмарным, но он принёс не отдых. Саша проснулся в темноте. На мгновение ему показалось, что это его комната в Питере. Потом обрушилась память. Грубая шерсть пледа. Запах старого дерева и дыма. 1845 год. В комнате было пусто. Того, призрака, не было. Тишину нарушало лишь потрескивание догорающих углей в камине и завывание ветра за окном. В сердце забилась бешеная, отчаянная надежда. Побег. Он медленно поднялся с кровати. Глаза, привыкшие к темноте, выхватили на простом столе около камина нож для резки хлеба — грубый, с толстым деревянным черенком и коротким, но широким лезвием. Это было не оружие. Это была возможность. Он схватил его, ощутив холодную тяжесть в руке. И тут дверь бесшумно открылась. Вошёл призрак. Он был без плаща, в одном жилете и рубашке, в руках держал глиняную миску, от которой шёл пар, и кусок чёрного хлеба. Он остановился, увидев Сашу на ногах, его взгляд, Саша почувствовал его, даже не видя глаз, скользнул к ножу в его руке. — Проснулся. Я принёс еду… — процедил он, после пробегаясь вновь по руке парня. — Опусти, ты себя поранишь… Саша не слушал. Он закричал — вопль отчаяния — и бросился на него. Замахнулся ножом, целясь в грудь, в горло, во что угодно, лишь бы пробить эту ледяную плоть, лишь бы сломать эту кошмарную реальность. Удар был сильным. Но вампир даже не уклонился. Он лишь слегка отвел корпус, и лезвие со скрежетом прошло по воздуху, едва задев ткань его рубашки. В следующее мгновение его свободная рука мелькнула, и Саша с болезненным хрустом в запястье выронил нож. Сила, с которой его отбросили, была не яростной, а скорее… усталой. Он отлетел к стене, ударившись плечом. — Глупо, — прозвучал спокойный, печальный голос. — Это не поможет тебе вернуться. Это лишь привлечёт лишнее внимание. А здесь, в этом времени, внимание — последнее, что нам нужно… Саша, рыча от боли и ярости, поднялся. Он видел дверь, приоткрытую, за ней — тёмный провал лестницы. И снова — инстинкт. Бежать. Он рванул к выходу, проскользнул мимо неподвижной фигуры и помчался вниз по скрипучим ступеням. Тот не стал его сразу ловить. Лишь вздохнул, поставил миску на стол и, накинув плащ, последовал за ним. Улицы Франкфурта ночью в 1845 году были иными. Не в романтическом, а в жёстком, практичном смысле. Газовые фонари, зажжённые фонарщиком, создавали не сплошное освещение, а островки жёлтого, дрожащего света, между которыми лежали густые, почти непроглядные тени. Воздух был чистым от машинных выхлопов, но пах гниющими отбросами в сточных канавах и угольным дымом. Мостовая под ногами была скользкой от недавнего снега и чего-то липкого. Изредка проезжали поздние повозки, скрип колёс оглушительно громко разносился в ночной тишине. Из-за ставней доносился приглушённый смех, звон посуды, чьи-то ссоры. Это была жизнь без электричества, без постоянного фонового шума, жизнь, где ночь была по-настоящему тёмной и таяла реальные, не придуманные опасности. — Неужели, это правда?.. Саша бежал, не разбирая дороги. Холод пронизывал его тонкую куртку насквозь. Он плакал, слёзы тут же замерзали на щеках. Он ловил на себе взгляды редких прохожих — подозрительные, осуждающие. Он выделялся. — Как вернуться? Как?! — шептал он сам себе, захлёбываясь рыданиями. — Боже, это сон… это должно быть сном! Он свернул в более узкую, тёмную улицу и почти столкнулся с двумя фигурами в шинелях и треуголках — ночные сторожа, городничие. — Halt! Wer da? — раздался грубый окрик. Саша, не понимая слов, отпрянул и попытался проскочить мимо. Один из них схватил его за рукав. — Was treibst du hier so spät? Siehst verdächtig aus… Саша вырвался, оттолкнув его со всей силы отчаяния. Стражник заворчал, и оба бросились за ним. Паника придала новые силы. Он нырнул в первую попавшуюся арку, пробежал через двор и выскочил на другую улицу. За спиной крики стихли. Выбившись из сил, он прислонился к стене, тяжело дыша. Перед ним, выйдя из трактира, показалась небольшая группа мужчин — подвыпивших бюргеров в сюртуках и цилиндрах. Они увидели его — заплаканного, в странной одежде, дрожащего. На их лицах отразилось брезгливое недоумение. Один из них фыркнул, что-то сказал своим на непонятном Саше диалекте, и они, обогнув его широкой дугой, пошли прочь, бросив на него последний, полный презрения взгляд. И тогда сзади, из тени, раздался голос. Тот самый. Спокойный, но теперь с лёгкой, ледяной ноткой упрёка. — Довольно, Александр. Пора домой… Саша вздрогнул и рванулся было бежать, но на его пути внезапно возник другой человек — крупный, растрёпанный, от которого разило дешёвым шнапсом. Какой-то пьяница. Тот, пошатываясь, ухватился за плечо Саши. — He, du! Was is’n? So eilig? Призрак сделал шаг вперёд. Его тень легла на них обоих. — Entschuldigen Sie. Lassen Sie den jungen Mann bitte gehen. Wir müssen. Пьяница обернулся, недовольно сощурившись. — Was? Wer bist’n du? Wir unterhalten uns hier! Саша попытался вырваться, пробормотав: — Отстаньте… пожалуйста… не говорите… Уходите… — Wir müssen gehen, — повторил призрак, и в его голосе появилась сталь. — Verzeihung, aber wir gehen jetzt. Мужик, разозлённый и обнаглевший от хмеля, минул расстояние и ткнул толстым пальцем в грудь призраку. — Hör mal, Kerl, verpir dich! Sonst gibt’s Ärger! Он не успел договорить. Движение призрака было непостижимо быстрым. Не удар, а просто короткий, резкий толчок открытой ладонью в центр груди. Раздался глухой, кошмарный хруст. Тело, словно кукла, отлетело через всю узкую улицу и с глухим стуком и воплем ударилось о каменную стену противоположного дома, на стене возникла трещина. Затем осело на мостовую. Пара диких вздохов боли вырвались из горла. А после тело обмякло и затихло. Совсем. Саша вскрикнул, отпрянув, упираясь спиной в стену. Его глаза были прикованы к тому, что лежало в десяти шагах от него. Убийство. Тихое, мгновенное, без всякого пафоса. И совершённое с такой пугающей легкостью… — Нет… нет… — забормотал он. Вампир подошёл к нему. Его дыхание оставалось ровным. — Бог мой, как же я… — сокрушаясь, проговорил он мрачно. — Я не хотел его убивать… Я ненавижу это делать… — он глянул на побелевшего парня. — Но эта смерть… на твоей совести, Александр. Зачем ты побежал? Зачем заставил меня выйти на улицу? Теперь полиция… лишние вопросы. — В его голосе не было злобы. Была лишь усталая, бесконечная досада. — Вы… монстр… — прошептал Саша, содрогаясь. — Нет, Александр… Нет. — парировал призрак. — Даже если ты этого не понимаешь. Идём… Саша снова попытался бежать, вырвавшись и схватив с земли обломок кирпича. Он замахнулся, но вампир, а у парня не осталось сомнений, просто поймал его руку на лету, вывернул, выбив кирпич, и прижал Сашу к себе спиной, обхватив так, что тот не мог пошевелиться. Борьба была бесполезной. Сила, сжимавшая его, была нечеловеческой. — Нет… нет… умоляю… пожалуйста… — Саша задыхался, слёзы снова потекли по его лицу. — Я буду слушаться… Пожалуйста… отпустите… Он умолял, обращаясь на «вы», как к высшей, карающей силе. Призрак наклонил голову к его обнажённой шее, куда сполз воротник куртки в борьбе. Саша почувствовал ледяное дыхание на коже и забился в истерике. — Не кусайте! Пожалуйста, не кусайте! Я буду хорошим! Не надо! — Довольно, Александр! — голос над ухом прозвучал резко, властно. — Я устал от тебя… Это не наказание, нет. Я хочу, чтобы ты успокоился, mon ami… И прежде чем Саша успел издать новый крик, он почувствовал укус. Не грубый, разрывающий. Точечный, точный, как две ледяных иглы, вонзившихся в бок шеи. Боль была острой, но короткой. Её сменило странное, распространяющееся по телу тепло, а за ним — накатывающая волна тяжести и слабости. Мир поплыл перед глазами. Мускулы обмякли. Воля, ярость, страх — всё это куда-то утекло. Ноги подкосились. Он повис на руках, способный теперь только тихо хныкать. Призрак оторвался, аккуратно, беззвучно облизав крошечные ранки, которые тут же начали затягиваться. — Вот и хорошо… Теперь ты будешь спокоен. И будешь слушать… – Он подхватил парня на руки, как ребёнка. Тот уже не сопротивлялся. Он лишь смотрел пустыми, полными слёз глазами на тёмное небо, пока его несли обратно в ту самую квартиру, где на столе остывала миска похлёбки. И в ушах у него ещё звучал тот леденящий душу, вежливый голос, произнёсший на идеальном немецком смертный приговор пьянице, и его собственный, полный ужаса шёпот: «Я буду слушаться…»

***

Саша лежал на жесткой кровати, уставясь в потолок, затянутый паутиной теней от огня в камине. Тело его было странно тяжёлым, ватным, будто налитым свинцом. Внутри царил полный, оглушающий диссонанс. Одна часть сознания кричала, металась, пытаясь осмыслить невозможное: он в XIX веке. Его похитило, унесло сквозь время чудовище. Другая часть, та, что подчинилась тому ледяному укусу, была апатичной, покорной, почти что сонной. Слёзы текли из его глаз тихими, горячими ручьями, не встречая сопротивления. Он даже не пытался их смахнуть. Рядом, в кресле у камина, сидел он. Призрак. Вампир. Он говорил что-то тихим, бархатным голосом, обращаясь к пустоте больше, чем к своему пленнику. — …он всегда любил такие метафоры. Лесные. Дикие. Говорил, что стихи должны пахнуть не чернилами, а дождём по листьям… Саша не отвечал. Его мысли бились, как птицы о стекло. «Я не он. Я не Пушкин. Я не поэт. Я учусь составлять букеты и боюсь темноты. Я из будущего. Почему я? Почему этот запах? Зачем я ему? Чтобы заменить того, кого он потерял?» Это было так нелепо и так страшно, что хотелось рассмеяться. Но смех застревал в горле комком, превращаясь в новый приступ беззвучных рыданий. Он чувствовал, как желание бороться, тают под гнётом ужаса и этой странной физической слабости. Бежать? Куда? В этом времени он — чужой, подозрительный, немой идиот без гроша и документов. Его либо посадят в сумасшедший дом, либо убьют в первой же подворотне. А этот… он силён. Он может перемещаться во времени. Сопротивляться — бессмысленно. Остаётся только одно: слушаться. Выжить. И ждать возможности. Любой возможности. Вампир умолк, почувствовав, наверное, что его не слушают. Он поднялся и подошёл к кровати. Саша замер, но не отпрянул. Просто смотрел на него мокрыми, пустыми глазами. — Ты должен поесть, Александр. Тебе нужны силы. — Не хочу, — тихо, надрывно выдохнул Саша. — Мне не больно. Тело… оно как не моё. Что вы со мной сделали? — Успокоил только. Чтобы ты не навредил себе снова… Саша медленно сел, опираясь на дрожащие руки. Он посмотрел на вампира, на этот скрытый тенью профиль, на длинные, изящные пальцы, сложенные на коленях. — Не кусайте меня больше. Я… буду слушаться, — повторил он, в словах была лишь горечь и мольба. — Но… — вампир поднял на него глаза, — скажите мне ваше имя. Хотя бы имя… — выделил он. — Не могу же я называть вас «вампир» или «призрак». Вампир замер. Казалось, он прислушался не к словам, а к тому, что за ними стояло. К попытке выведать информацию, зацепиться за что-то человеческое. Он медленно покачал головой. — Имя… оно ничего не значит сейчас. Оно принадлежит человеку, которого больше нет. Как и твоё, в каком-то смысле. — Моё? Моё имя — Александр Крылов! — в голосе Саши снова вспыхнула искра протеста, тут же погасшая. — Александр… — повторил вампир, и в его голосе снова зазвучала та старая боль. — Да. Александр… В этот момент Саша заметил нечто странное. Дыхание вампира, обычно бесшумное, стало слышным — тихим, но хриплым, прерывистым. Его плечи слегка подрагивали, как будто от внутреннего напряжения или… слабости. — С вами… что-то не так? — осторожно спросил Саша, в тоне не было заботы, а лишь любопытство к состоянию своего тюремщика. Вампир вздохнул, вздох был полон усталости. — Проницательный, конечно… Перемещение… во времени. Оно не даётся даром. Каждая секунда здесь, в прошлом, съедает силы. Я не могу оставаться здесь долго. Мы скоро вернёмся… Эти слова ударили по Сашу сильнее любого удара. Они вернутся. В его время. Там Николай, профессор, Михаил Андреевич… Но что изменится? Этот безумец не отступит. Он не отпустит его и там. Он будет таскать его с собой, как свою живую реликвию, свой талисман вины. — А что будет… когда мы вернёмся? — тихо спросил Саша. — Я защищу тебя, — ответил вампир с той же фанатичной уверенностью. — От них. Особенно от… профессора. Того, кто с холодными глазами… — он скривился. — Если нужно, я протащу тебя сквозь время ещё и ещё… Но не посмею, чтобы он вновь коснулся тебя… — Профессора? Бинха? — Саша нахмурился, не веря. — Значит… они… они тоже вампиры? И Николай?.. — Мысль о том, что единственный человек, проявивший к нему искреннюю доброту, тоже оказался чудовищем, была невыносимой. Вампир снова покачал головой, и в этом движении была странная, почти учёная печаль. — Нет. Их новый… Император… не вампир. Он человек. — Новый Император…? — повторил парень. Вампир кивнул. — Но он под их влиянием. Под влиянием того самого пса, что когда-то допустил гибель Александра… Они одурманили его, привязали к себе… Саша слушал, и его мозг, затуманенный шоком, с трудом переваривал эту чушь. Но в одном вампир был прав: профессор Бинх был… необычным. Слишком холодным, слишком всё видящим. А Михаил Андреевич — слишком сильным и живучим для обычного полицейского. И Николай… в нём тоже было что-то иное. Но вампиром он не был. Это чувствовалось. Пока вампир говорил, Саша пристальнее всматривался в него. Тот действительно казался ослабленным. Его обычно безупречная, неестественная осанка слегка ссутулилась. Движения стали чуть более резкими, менее плавными. Внутри Саши что-то ёкнуло. Не сострадание. Нет. Надежда. Если он ослабел… если у него есть предел… Но снаружи, глядя на этот скорбный профиль, на тень страдания, лежащую на невидимых чертах, Саше вдруг стало его… жалко. Это была извращённая жалость к тюремщику, но она была. Этот безумец, этот монстр — тоже страдал. Бесконечно. Он был заперт в своей вине так же, как Саша теперь заперт в его власти. — Почему? — вдруг спросил Саша, не удержавшись. — Почему вы… стали таким? Что с вами случилось?.. Вампир резко повернул к нему голову. Тень на его лице сгустилась. — Со мной случилось то, что бывает с теми, кто переживает свою жизнь… Дважды. Второй раз — в кошмаре. — Он встал, его фигура на мгновение пошатнулась, и он ухватился за спинку кресла. — Достаточно вопросов. Ешь. Потом отдохнём. А на рассвете… мы вернёмся. И всё наконец закончится… Он говорил о конце, но в его голосе не было торжества. Была только изнуряющая усталость. Он отвернулся. Саша медленно потянулся к остывшей миске. Он не хотел есть. Но «слушаться» означало выполнять приказы. Он зачерпнул ложку безвкусной похлёбки. Его мысли кружились вокруг одного: «Он слаб. Мы возвращаемся. Там будут другие. Что я сделаю? К кому побегу?» И ещё одна мысль, тихая и страшная: «А что, если… он прав? Что, если они тоже что-то скрывают?» Но тут же он вспоминал смех Николая, его восхищение букетом, его искреннюю тревогу. Нет. Там, в будущем, у него был шанс. Здесь, в прошлом, у него был только этот безумный, страдающий призрак и бесконечный, чужой 1845 год, тихо шумящий за тонким стеклом окна. Он должен был выжить. До рассвета. До «возвращения».

***

Тишина в комнате была густой, почти осязаемой, но её нарушало теперь не только потрескивание углей. Дыхание вампира. Оно стало ещё более неровным, с хрипотцой. Он сидел в кресле, откинув голову, и казалось, что сама тень, скрывавшая его лицо, стала менее плотной, дрожащей, обнажая на мгновение контур резкого, худого профиля с запавшими скулами. Саша наблюдал за ним украдкой, ложка с похлёбкой застыла в его руке. Жалость и страх боролись внутри него с холодным, расчётливым любопытством. Этот монстр, этот похититель — его единственная связь с реальностью, пусть и искажённая. И он слабел. Парень медленно поставил миску на стол. Звук, тихий, но резкий в этой тишине, заставил вампира слегка вздрогнуть. — Вам… совсем плохо, — не вопрос, а констатация. Голос Саши был тихим, но уже не надломленным. В нём была странная, осторожная настойчивость. — Это пройдёт, — отрезал вампир, не открывая глаз. — Когда мы вернёмся… — А если не успеете? Если силы кончатся здесь? — Саша сделал паузу, собираясь с духом. — Вы же не хотите умирать. И… мне с вами тут не выжить одному… Вампир приоткрыл глаза. В их глубине, в тех двух точках света, что иногда проступали сквозь тень, мелькнуло раздражение, смешанное с усталостью. — Ты хочешь сказать, что беспокоишься обо мне? — Я беспокоюсь о себе, — честно ответил Саша. — Вы — мой… транспорт. И моя защита, как вы считаете. Если вы выйдете из строя, я останусь здесь один. В 1845 году. С трупом вампира. Или с полубессознательным вампиром, которого кто-нибудь найдёт и… сожжёт на костре, как в сказках. — Он сделал глоток воздуха. — Зачем нам враждовать? Вы хотите защитить… эхо Пушкина. Они, там, хотят защитить меня от вас. Может… вам стоит просто поговорить? Объяснить профессору… то, что вы мне объясняете?.. Идея, высказанная вслух, показалась ему почти разумной в своём безумии. Но реакция была мгновенной и страшной. Вампир вскипел. Он не закричал. Он резко встал, его фигура, казалось, выросла, наполнившись не силой, а ледяной, бешеной яростью. — Говорить? С ним? — его голос, обычно бархатный, сорвался на низкий, скрежещущий рык, в котором слышались столетия ненависти. — Ты ничего не понимаешь, мальчик! Ты думаешь, это диалог возможен? С тем, чьи руки по локоть в крови невинных? Он шагнул к кровати, и Саша инстинктивно отпрянул. Тень от камина плясала на его теперь ясно видимом лице — это было лицо немолодого мужчины, измождённое, с глубокими морщинами скорби и гнева у рта, с горящими лихорадочным блеском глазами. В них не было безумия в привычном смысле. Там была правда, вывернутая наизнанку и доведённая до абсолюта. — Он — орудие системы, что раздавила Александра! Он и ему подобные! Они душили свободу, творчество, жизнь! Они создали атмосферу, где поэт стал мишенью! И теперь… теперь они нашли тебя. Новую искру. Чтобы что? Я не позволю! Он тяжело дышал, каждое слово, казалось, стоило ему невероятных усилий. Его бледность стала ещё более мертвенной. — Не говори мне о диалоге! Только отмщение за всё, что было погублено! Он отвернулся, схватившись за край каминной полки, чтобы удержаться на ногах. Гнев быстро сменился изнурением, ещё более глубоким, чем до этого. Саша сидел, прижавшись к стене, сердце бешено колотилось. С этим диалог действительно был невозможен. — Я просто предложил… — тихо прошептал Саша, чувствуя, как надежда на хоть какой-то рациональный выход тает. — Чтобы не было больше крови… — Кровь уже пролита, — хрипло сказал вампир, не оборачиваясь. — Много крови. И моя вина в том, что я не смог её остановить. Больше я не допущу ошибки. Ни с тобой. Ни с ним… Он сделал шаг от камина и почти пошатнулся. Саша невольно протянул руку, но тут же отдернул её. Помогать ему? Нет. Но и дать ему упасть сейчас… что тогда? Вампир выпрямился с видимым усилием. — Отдыхай. Рассвет близко. — Он снова скрылся в тени, отойдя в дальний угол комнаты, где слился с темнотой, оставив Сашу одного с холодной миской, треском огня и леденящей душу уверенностью: возвращение в будущее не принесёт свободы.