Запах Ванили, смешанный с Кровью... 2

Они втиснулись в старенькое такси впятером — Милорадович на переднем, остальные сзади, тесно прижавшись друг к другу. Водитель, молодой парень с усталыми глазами, мельком глянул в зеркало заднего вида на странную компанию, но ничего не сказал — в конце концов, мало ли кто ездит ночью по городу. — Куда едем? — спросил он. Жуковский назвал адрес — одну из старых улиц на Петроградской стороне. Голос звучал глухо, он всё ещё держался за Сашу, бледный и обессиленный. Такси тронулось. В салоне повисла тишина, нарушаемая только шумом мотора и далёким гулом ночного города. Николай достал телефон. Экран загорелся, и у него перехватило дыхание. Сорок семь пропущенных. Сообщения от родителей, от коллег, от заказчиков. «Коля, ты где?», «Коля, с тобой всё в порядке?», «Николай Дмитриевич, мы волнуемся», «Сынок, позвони, мама с ума сходит». Рядом Иванна смотрела на свой телефон с таким же ужасом. Двадцать три пропущенных от мамы, двенадцать от подруги из консерватории, куча сообщений в мессенджерах. — Господи, — прошептала она. — Мама, наверное, уже в полицию заявила… — Сколько дней прошло? — спросил Саша, доставая свой телефон. У него тоже было под тридцать пропущенных от заказчиков и пара от Жуковского, которые, конечно, не могли быть от него, потому что он был рядом. — В нашем времени — три дня, — ответил Бенкендорф, глядя в окно. — Максимум четыре. А здесь… — Здесь прошло больше, — закончил Милорадович. — Временной сдвиг. — Да. Когда прыгаешь, синхронизация сбивается. Может, неделя, может, две… Николай уже набирал маму. Трубку взяли после первого же гудка: «Коля! Коля, ты где?! Мы с ума сошли! Ты пропал, телефон недоступен, мы в полицию звонили, нам сказали ждать трое суток, мы…» — Мам, мам, прости, — Николай старался, чтобы голос звучал ровно. — Я в командировке срочной. За городом, связи не было. Я в порядке, правда. «Какая командировка, ты же ничего не говорил!» — Спонтанно, мам. Прости, что не предупредил. Я завтра позвоню подробно, ладно? Я сейчас очень устал. «Коля, ты точно в порядке? Голос у тебя странный…» — В порядке, мам. Люблю тебя. Пока. Он отключился и выдохнул. Руки дрожали. Иванна тоже звонила маме, и её разговор был не легче: — Да, мам, я жива. Да, прости. У подруги была, за городом. Связь не ловила. Нет, с Сашей. Да, с тем самым. Я потом всё расскажу. Просто прости, пожалуйста. Люблю тебя. Она отключилась и уткнулась лицом в плечо Саши. Саша не звонил — у него из близких никого не было, только заказчики. Он быстро набрал несколько ответов: «Извините, был недоступен, свяжусь завтра», «Простите за задержку, всё сделаю в ближайшие дни». Жуковский сидел молча, глядя в одну точку. Его телефон, который он достал из кармана, вибрировал без остановки. — Василий Андреевич, — осторожно сказал Саша, — может, ответишь? — Не могу, — прошептал тот. — Там… главврач. И ещё куча народа. Я пропал. На работе. Без объяснений. Милорадович обернулся с переднего сиденья: — Дай сюда. Он взял телефон Жуковского, пролистал пропущенные, хмыкнул и набрал номер. Трубку взяли почти сразу. — Слушайте меня внимательно, — заговорил Милорадович своим генеральским, не терпящим возражений тоном. — Я из службы безопасности. Ваш сотрудник, Чижов Виктор Сергеевич, находится под нашей защитой. Он участвовал в секретной операции. Все его пропуски — санкционированы. Если у вас есть вопросы — задавайте их мне. Но предупреждаю сразу: любое разглашение этой информации будет рассматриваться как нарушение государственной тайны. Вы меня поняли? В трубке что-то быстро заговорили, явно испуганным голосом. Милорадович слушал, кивал, потом сказал: — Хорошо. Завтра он выйдет на связь. А пока — никаких звонков, никаких вопросов. Всё. Он отключился и вернул телефон Жуковскому: — Держи. Больше не побеспокоят. — Михаил, — Жуковский смотрел на него с благоговением, — ты гений. — Я знаю, — усмехнулся генерал. — А теперь давай, Коля, давай сюда твой телефон. Сейчас и с твоим начальством разберусь. Николай послушно протянул телефон. Милорадович нашёл последний пропущенный от руководства, набрал и тем же тоном, чуть мягче, но не менее уверенно, объяснил, что Николай Семёнов работал над срочным архитектурным проектом для «одной структуры», и все его отлучки согласованы. Через минуту трубка замолчала, и генерал вернул телефон со словами: — Всё решено. Завтра скажешь, что был на выезде. Поверят. — Откуда ты знаешь, что поверят? — спросила Иванна. — Потому что люди всегда верят, когда им говорят уверенным голосом, — ответил Милорадович. — Особенно если намекнуть на госбезопасность. Это у них в крови. Такси остановилось у старого дома на Петроградской. Жуковский с трудом выбрался наружу, опираясь на Сашу. Милорадович расплатился с водителем, щёдро, чтобы не задавал вопросов, и они вошли в подъезд. Квартира находилась на третьем этаже старого, дореволюционного ещё дома, с высокими потолками и широкими лестницами. Жуковский достал ключи, но Милорадович остановил его руку: — Подожди. Сначала проверю. Он вытащил из кармана какой-то небольшой прибор, похожий на телефон, но с антенной, и начал водить им по двери, по стенам, по косяку. Прибор тихо пищал, иногда загорался красным. — Чисто, — сказал он наконец. — Пока чисто. Они вошли. Квартира оказалась именно такой, какой её описывал Саша — светлая, чистая, с идеальным порядком. Книжные шкафы до потолка, старый рояль в углу, удобные кресла. Пахло деревом и сухими травами. Милорадович, не теряя времени, начал обход — проверил каждую комнату, каждый угол, заглянул под кровать, в шкафы, за шторы. Прибор пищал то чаще, то реже. — Есть! — вдруг сказал он, замирая у подоконника в гостиной. Он отодвинул цветочный горшок и достал маленькое, почти незаметное устройство, прилепленное к раме. — Жучок. Профессиональный. Орден, без вариантов. — Чёрт, — выдохнул Бенкендорф. — Сколько их? — Сейчас проверим. Милорадович методично обыскал всю квартиру. Нашёл ещё два — в спальне под кроватью и на кухне за холодильником. Все аккуратно собрал, сложил в металлическую коробку, которую достал из своего бездонного кармана. — Теперь чисто, — сказал он. — Но на всякий случай будем говорить тихо и не о самом важном. Жуковский опустился в кресло, закрыв глаза. Саша присел рядом на подлокотник, положил руку ему на плечо. — Василий, ты как? — Держусь, — прошептал тот. — Но если сейчас кто-то ещё нападёт… я, кажется, развалюсь. — Не развалишься, — твёрдо сказал Милорадович. — Ты медведя выпил. Ты теперь сильный. Просто отдохни. Иванна подошла к окну, осторожно выглянула на улицу. Ночной город спал, только редкие машины проезжали по набережной. Всё было тихо. — А вдруг они следят снаружи? — спросила она. — Если следят — мы ничего не сможем сделать, — ответил Бенкендорф. — Но Миша проверил дом на жучки. Если бы следили визуально, мы бы заметили. Пока — тихо. — Пока… — эхом отозвался Николай. Они сидели в этой тихой, светлой квартире, и страх медленно отпускал их. Но вместе со страхом уходили и силы. Иванна зевнула, прикрывая рот ладошкой. Саша притянул её к себе, и она прижалась, закрывая глаза. — Надо поспать, — сказал Бенкендорф. — Хотя бы несколько часов. Завтра будет тяжёлый день. — А где спать? — спросил Николай. — Здесь. — Жуковский открыл глаза. — В спальне кровать широкая. На двоих хватит. В гостиной диван раскладной. И кресла удобные. — Распределяемся, — скомандовал Милорадович. — Саня с Николаем — в спальню. Саша с Ваней — на диван. Я на креслах, у входа. Буду караулить. — Миша, тебе тоже надо спать, — возразил Бенкендорф. — Или хотя бы просто подремать. — Я генерал, — усмехнулся тот. — Я могу сутками не спать. Идите уже. Спорить не стали. Все слишком устали. Через полчаса в квартире воцарилась тишина. В спальне Бенкендорф обнимал Николая, который уже проваливался в сон, бормоча что-то неразборчивое. В гостиной Саша и Иванна лежали на разложенном диване, прижавшись друг к другу, её рыжие волосы разметались по подушке. Милорадович сидел в кресле у входа, положив ноги на пуфик, и смотрел в темноту. Рука лежала на оружии — старом, проверенном, готовом к бою. Глаза были открыты, но в них не было страха. Только спокойная готовность солдата, который знает: враг может быть рядом, но пока он здесь, никто не войдёт. Где-то в спальне тихо стонал Жуковский. Тело восстанавливалось, набиралось сил для нового прыжка. Ночь тянулась медленно. За окном шумел город, где-то лаяли собаки, проезжали машины. Обычная ночь в Петербурге. Только для тех, кто прятался в этой квартире, она была последней передышкой перед бурей. А буря обязательно придёт. Они это знали. И готовились встретить её лицом к лицу.

***

Серый рассвет пробивался сквозь плотные шторы, когда город начал просыпаться. Где-то вдалеке загудел трамвай, залаяла собака, захлопали двери подъездов — обычное утро обычного дня. Но для тех, кто собрался в этой старой квартире на Петроградской, утро не было обычным. Михаил Андреевич не спал — просто сидел в кресле, прикрыв глаза, но каждую секунду контролируя пространство вокруг. Тело затекло, но генерал не позволял себе расслабиться. Он бесшумно поднялся, подошёл к окну, чуть отодвинул штору. Улица была пуста — только редкие прохожие спешили по делам да дворник мёл тротуар. Никаких подозрительных машин, никаких теней в подворотнях. Пока чисто. В гостиной на диване спали Саша и Иванна. Он обнимал её, уткнувшись носом в рыжие волосы, она что-то тихо бормотала во сне. Милорадович усмехнулся — Пушкин и Пущин, через двести лет, в одной постели. История ещё та шутница. Из спальни донёсся тихий звук — скрип кровати, шёпот. Бенкендорф тоже очнулся. Милорадович прошёл на кухню, поставил чайник. В холодильнике Жуковского нашлись яйца, хлеб, немного сыра — запасы мелкие, но для завтрака сойдёт. Генерал привык готовить в полевых условиях, так что через полчаса на столе уже дымилась яичница с тостами. Запах еды разбудил остальных. Первым выполз Жуковский — бледный, с тёмными кругами под глазами, но на ногах держался увереннее, чем вчера. — Михаил, ты наш ангел-хранитель, — прохрипел он, падая на стул. — Ангел, так называли и тебя при жизни, не находишь, Василий Андреевич? — фыркнул Милорадович. — Я скорее демон, но при исполнении. Из спальни вышли Бенкендорф и Николай. Тот всё ещё был сонным, но, увидев еду, оживился. Из гостиной притащились Саша с Иванной, и через пять минут вся компания сидела за столом, жадно поглощая завтрак. — Что будем делать? — спросил Николай, прожевав кусок хлеба. — Для начала — легализоваться, — ответил Бенкендорф с кружкой кофе. — Выйти на связь с работой, разобраться с пропусками. Миша вчера проделал отличную работу, но этого мало. Надо, чтобы нас не искали. — А потом? — Иванна отставила чашку. — Потом — искать Орден. — Бенкендорф помрачнел. — Они знают о нас слишком много. И они не отстанут. Значит, надо бить первыми. — Бить? — переспросил Саша. — Как? Мы даже не знаем, где они. — Зато они знают, где мы, — вставил Милорадович. — Или думают, что знают. Жучки в квартире Васи — это их рук дело. Значит, они следили за нами до прыжка. А после — потеряли. — И теперь ищут, — закончил Жуковский. — По городу, по следам, по эхо. — По эхо, — эхом отозвался Николай. — Вы же говорили, они чувствуют эхо. Сашу, Иванну… меня. — Тебя — особенно, — кивнул Бенкендорф. — Ты — эхо Императора. Для них ты — главный приз. Николай побледнел, но промолчал. Рядом с ним, на границе сознания, шевельнулся Император — тёплое, тяжёлое присутствие, которое последние дни молчало, но теперь снова давало о себе знать. — Значит, нам надо спрятаться там, где они не смогут нас найти, — сказала Иванна. — Но где? В Питере миллион мест, но если они чувствуют эхо… — Чувствуют на расстоянии, — подтвердил Жуковский. — Но не точно. Примерно. Как пеленг. Им нужно подойти ближе, чтобы определить точку. — Тогда нам надо быть в движении, — решил Милорадович. — Не сидеть на одном месте. Менять локации, путать следы. И готовить ответный удар. — Ответный удар? — Саша поднял бровь. — Мы против целой армии? — У нас есть преимущество, — Бенкендорф обвёл взглядом всех. — Мы знаем, кто они. Вернее, догадываемся. Если наша теория верна и Орден — это продолжение цитадели, то их глава — кто-то из старых слуг Высшего. А таких немного. — И мы знаем одного, — тихо сказал Жуковский. — Ламздорф. — Ламздорф остался в прошлом, — возразил Милорадович. — В 1822-м. Он ещё не знает, что будет. И он не мог создать Орден в будущем. — Но мог передать знания, — настаивал Жуковский. — У него были ученики. Последователи. Кого-то он обратил, кому-то рассказал о Клинке. А потом, когда цитадель пала, этот кто-то выжил и продолжил дело. — Значит, нам нужно узнать, кто это, — подвёл итог Бенкендорф. — И для этого нам нужна информация. — Где её взять? — спросил Николай. Все замолчали. Вопрос повис в воздухе. — Я знаю одно место, — вдруг сказал Жуковский. — Старый архив. Ещё с советских времён. Там хранятся документы, которые не попали в официальные архивы. Про вампиров, про цитадель, про Высшего. Если кто-то и знает правду, то это те бумаги. — Где этот архив? — насторожился Бенкендорф. — За городом. В старом бункере, ещё со времён войны. Я был там однажды, когда искал информацию про Орден. Но тогда мне не дали войти — слишком охранялось. — А сейчас? — спросил Милорадович. — Сейчас там, кажется, никого. Развал, запустение. Место заброшено. — Значит, идём туда, — решил Бенкендорф. — Сегодня же. — Подожди, — остановил его генерал. — Сначала надо закончить дела здесь. Разобраться с работой, с родителями, со следами. Чтобы никто не искал. И только потом — в архив. — Михаил прав, — согласился Жуковский. — Если мы сорвёмся сейчас, оставив за собой хвост, нас найдут быстрее. Надо замести следы. — Хорошо, — кивнул граф. — Тогда план такой: сегодня каждый решает свои проблемы. Звонит, объясняет, врёт, если надо. Миша, ты помогаешь. Вечером встречаемся здесь и едем в архив. — А если Орден найдёт нас раньше? — спросила Иванна. — Не найдёт, — твёрдо сказал Милорадович. — Я буду следить. И если что — прикрою. Он говорил уверенно, но в его глазах мелькнула тень. Слишком много неизвестных. Слишком сильный враг. Но выбора не было. Днем они разошлись по своим делам, договорившись встречаться вечером. Милорадович контролировал каждый шаг, оставаясь невидимым, но постоянно находясь рядом. Николай поехал к родителям. Разговор был тяжёлым — мать плакала, отец хмурился, но в итоге поверили в историю про срочную командировку в глушь, где не было связи. Николай обнял их, пообещал звонить чаще и уехал с тяжёлым сердцем. Иванна встретилась с мамой в кафе. Та долго всматривалась в дочь, потом вздохнула: — Ваня, я знаю, ты что-то скрываешь. Но если ты не хочешь говорить — не надо. Только будь осторожна. Пожалуйста… — Буду, мам. Обещаю. Они обнялись, и Иванна ушла, чувствуя, как внутри разрывается сердце. Врать маме было тяжелее всего. Саша разобрался с заказами — клиенты были недовольны, но обещание сделать всё в два раза быстрее и качественнее немного сгладило углы. Он работал как заведённый, собирая букеты, составляя композиции, отвечая на сообщения. К вечеру руки гудели, но чувство выполненного долга грело душу. Жуковский, собравшись с силами, поехал в больницу. Главврач встретил его холодно, но Милорадович, который «случайно» оказался рядом, быстро уладил конфликт, представившись «товарищем из министерства». Жуковский отработал смену, делая вид, что всё нормально, и ушёл, едва дождавшись конца. Бенкендорф провёл день в университете, разбираясь с пропущенными лекциями и недоумёнными коллегами. Его объяснения были краткими и убедительными — сказал, что был на конференции, и все отстали. К вечеру они снова собрались в квартире Жуковского. Усталые, измотанные, но живые. — Все целы? — спросил Бенкендорф, оглядывая каждого. — Целы, — ответили хором. — Тогда — в архив. — Милорадович уже натягивал куртку. — Машина у меня, поедем на ней. Быстро и незаметно. Они вышли в ночь, оставив позади временное убежище. Впереди была неизвестность, опасность и, возможно, ответы на все вопросы. Но они были вместе. И это давало силы идти дальше.

***

Машина Милорадовича — старенький, но надёжный внедорожник, видавший виды — петляла по разбитой лесной дороге уже больше часа. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, корни, торчащие из земли, и редкие кусты. Город остался далеко позади, вместе с его огнями, шумом и суетой. Здесь была только ночь, лес и тишина, нарушаемая лишь урчанием мотора. — Далеко ещё? — спросил Николай, вглядываясь в темноту за окном. — Скоро, — ответил Жуковский с переднего сиденья. Он сидел рядом с Милорадовичем, вцепившись в подголовник — дорога трясла немилосердно. — Ещё километра три. — И откуда ты знаешь это место? — поинтересовалась Иванна, прижимаясь к Саше на заднем сиденье. — Искал информацию об Ордене. Наткнулся на старые карты, потом на документы. Оказалось, в пятидесятых здесь был секретный объект. А в девяностых бросили. Теперь это просто заброшенный бункер, заросший лесом. — И ты думаешь, там есть то, что нам нужно? — спросил Бенкендорф. — Если верить источникам, туда свезли архивы разных организаций, связанных с… нелюдьми. В том числе и документы, касающиеся цитадели. После развала Советского Союза многие бумаги просто сгинули. А часть осела здесь. Машина остановилась. Дальше дороги не было — только густой лес, в котором даже фары терялись, не в силах пробить стену тьмы. — Дальше пешком, — объявил Милорадович, заглушив мотор. — Берите фонарики. Они вышли. Ночь встретила их холодом, запахом прелой листвы и абсолютной тишиной. Где-то далеко ухнула сова — звук прокатился по лесу, многократно отражённый деревьями. — Жутковато, — призналась Иванна, вцепившись в Сашину руку. — Зато безопасно, — усмехнулся Милорадович, включая мощный фонарь. — Никто не следит. Пошли. Они углубились в лес. Тропы не было — только вековые сосны, мох под ногами и редкие просветы звёздного неба над головой. Минут через двадцать Жуковский остановился, осмотрелся, потом подошёл к огромному валуну, поросшему мхом, и отодвинул в сторону несколько веток. — Здесь. Под ветками оказалась металлическая дверь — старая, ржавая, но на вид всё ещё крепкая. На двери висел замок, такой же ржавый, как и сама дверь. — Ломаем? — спросил Милорадович, оценивающе глядя на замок. — Подожди, — поэт подошёл ближе, провёл пальцем по ржавчине, потом нажал на какую-то незаметную кнопку в стене рядом с дверью. Замок щёлкнул и открылся. — Электронный? — удивился Бенкендорф. — Старая система. Ещё с семидесятых. Кто-то её до сих пор поддерживает. — мужчина толкнул дверь, и она со скрипом отворилась, открывая тёмный проём, уходящий вниз. — Василий, откуда ты знаешь код? — насторожился Милорадович. — Я же говорю — искал информацию. Нашёл записи. Там был и код. Они спустились вниз по узкой бетонной лестнице. Ступени были скользкими от сырости, перила — ржавыми. Внизу пахло плесенью, старым железом и чем-то ещё — неуловимым, химическим. Лестница кончилась, и они оказались в длинном коридоре, уходящем в темноту. По бокам виднелись двери с номерами, некоторые — приоткрытые, некоторые — наглухо запертые. — Никого, — констатировал генерал, прислушиваясь. — Тишина. Даже мыши не бегают. — Давно всё заброшено, — отозвался Жуковский. — Архив в конце коридора. Большое помещение. Они пошли вперёд, освещая путь фонариками. Свет выхватывал из темноты обшарпанные стены, торчащие провода, ржавые трубы под потолком. Где-то капала вода — монотонно, убаюкивающе. — Как в фильме ужасов, — прошептала Иванна. — Не каркай, — одёрнул её Милорадович, но сам непроизвольно положил руку на оружие. Последняя дверь в конце коридора была массивной, герметичной, с большим штурвалом посередине. Поэт навалился на штурвал, с трудом провернул — механизм заскрипел, застонал, но поддался. Дверь медленно открылась. За ней оказалось огромное помещение, заставленное стеллажами до потолка. Стеллажи ломились от папок, коробок, свитков, старых книг. Пахло бумагой, плесенью и ещё чем-то древним, почти могильным. — Ничего себе, — выдохнул Саша. — Это ж сколько тут всего… — Архив, — кивнул Жуковский, входя внутрь. — То, что не сожгли, не уничтожили, не спрятали в недрах спецхранов. Всё, что касается нелюдей, вампиров, экспериментов над временем… — И мы должны найти здесь информацию об Ордене? — Николай оглядывал стеллажи с нескрываемым ужасом. — Это же годы работы! — У нас нет лет, — отрезал Бенкендорф. — У нас есть ночь. Ищем то, что связано с цитаделью, с Высшим, с Ламздорфом. И с Клинком. Они разошлись по залу. Милорадович встал у входа — на стреме, на всякий случай. Остальные принялись изучать стеллажи. Иванна первая наткнулась на что-то интересное. Она вытащила с нижней полки толстую папку с надписью «Цитадель. Сводки 1823-1826». — Смотрите! — позвала она. Все сбежались. Жуковский взял папку дрожащими руками, открыл. Внутри были документы — рапорты, донесения, какие-то схемы. На некоторых стоял гриф «Совершенно секретно», на других — личные пометки, сделанные от руки. — Это то, — выдохнул он. — Отчёты агентов, которые следили за цитаделью. Имена, даты, события. Здесь всё. — Ищите, что связано с Высшим и его слугами, — скомандовал Бенкендорф. — Особенно — кто выжил. Они рылись в папках, перебирали бумаги, читали, перечитывали. Часы тянулись бесконечно долго. Где-то за стенами бункера наступила глубокая ночь, но здесь, в этом подземелье, времени не существовало. Саша наткнулся на стопку пожелтевших фотографий — дагерротипов, очень старых. На некоторых были лица — незнакомые, странные, с пустыми глазами. — Это кто? — спросил он, протягивая фото Жуковскому. Тот всмотрелся, и его лицо побледнело ещё сильнее. — Это… это слуги Высшего. Те, кто был в цитадели. Я помню некоторых. — Он перебирал фотографии, и вдруг его пальцы замерли. — А это… На фотографии был мужчина в старомодном сюртуке, с острыми чертами лица и чёрными, бездонными глазами. Ламздорф. — Он, — подтвердил Бенкендорф, заглядывая через плечо. — Матвей Иванович собственной персоной… — А это? — Иванна ткнула в другую фотографию. На ней был молодой человек, очень похожий на Ламздорфа, но с более мягкими чертами и странной, почти детской улыбкой. Жуковский долго всматривался, потом покачал головой: — Не знаю. Не помню такого. Может, родственник? Или ученик? — Или тот, кто продолжил дело, — тихо сказал Николай. Они перевернули фотографию. На обороте было написано от руки: «Дмитрий Ламздорф. 1845 г.». — Дмитрий, — прочитал Саша. — Сын? Племянник? — Если он тоже вампир, — задумчиво произнёс Милорадович, — то к нашему времени он должен быть очень старым и очень сильным… — И очень опасным, — добавил Александр. Дальнейшие поиски принесли ещё больше информации. В одной из папок нашлись документы, датированные началом XX века, — о создании некой организации под названием «Орден Святого Георгия». Целью организации значилось «сохранение древних знаний и артефактов». — Прикрытие, — усмехнулся Милорадович. — Чистой воды прикрытие. В другой папке — уже советского времени — были отчёты о деятельности «Ордена» в послереволюционные годы. Оказалось, они сотрудничали с большевиками, потом с НКВД, потом с КГБ. Всегда оставаясь в тени, всегда получая доступ к нужным архивам и артефактам. — Они везде, — прошептал Саша. — Всегда были везде… — И всегда искали Клинок, — добавил Жуковский, перелистывая страницы. — Смотрите: здесь написано, что после уничтожения цитадели Клинок исчез. Но его следы находили в разных местах — в Москве, в Киеве, даже в Сибири. Каждый раз — ложная тревога, но они продолжали искать. — А кто сейчас глава Ордена? — спросила Иванна. Этот вопрос заставил всех замереть. Они перерыли ещё несколько папок, но нигде не нашли ответа. Только намёки, только обрывки. — Слишком хорошо прячутся, — констатировал Бенкендорф. — Даже здесь нет прямых указаний. — Зато есть вот это. — Милорадович протянул им тонкую папку без названия. Внутри лежал всего один лист — машинописный, на немецком языке, с грифом «Лично. Для главы Ордена». — Немецкий? — удивился Николай. — Почему немецкий? Граф фыркнул и с теплотой посмотрел на парня: — Бенкендорф… Ламздорф… Не понимаешь, Коль? Николай пожал плечами, покраснев. — Потому что корни у них немецкие, Николай, — ответил Жуковский после паузы. — Ламздорф — немецкая фамилия. Да и Высший, говорят, был из немцев. Они перевели письмо. Оно было коротким: «Клинок не найден. Поиски продолжаются. Необходимо активировать программу «Эхо». Найдены носители: Пушкин, Пущин. Ищем остальных. Ждите указаний». — Программа «Эхо», — выдохнул Саша. — Это же мы. Они ищут нас. — И нашли, — мрачно добавил Бенкендорф. — Именно поэтому ты и Иванна оказались на том балу. Именно поэтому они следят за нами. — А кто автор письма? — спросила Иванна. Подписи не было. Только инициалы: «Д.Л.». — Дмитрий Ламздорф, — прочитал Николай. — Он. В зале повисла тишина. Они нашли то, что искали — имя врага. Но вместе с именем пришло понимание, насколько силён этот враг. Старый, опытный, связанный с самыми тёмными страницами истории. И у него была целая армия. — Что теперь? — спросил Саша. — Теперь мы знаем, кого искать, — ответил Бенкендорф. — И где искать. Если этот Ламздорф жив, он должен быть где-то здесь, в нашем времени. Старый вампир, глава Ордена. — Но как его найти? — спросила Иванна. — Он сам найдёт нас, — усмехнулся Милорадович. — Мы же эхо. Мы для него — приманка… — Значит, надо быть готовыми, — подвёл итог Жуковский. — И очень осторожными. Они собрали самые важные документы в одну сумку, оставив остальное на стеллажах. Когда вышли из бункера, на востоке уже занимался рассвет. Лес стоял золотой и розовый, птицы начинали петь, и мир казался почти нормальным. — Надо возвращаться, — сказал Милорадович, садясь за руль. — И думать, что делать дальше. — Нас уже везде эти Ламздорфы преследуют… — буркнул Николай. Машина тронулась, увозя их обратно в город, обратно в опасность, обратно в битву. Но теперь у них было имя. Был враг. Была цель. А значит, война продолжалась.

***

Они вернулись на рассвете, усталые, пропахшие сыростью подземелья, с тяжёлой сумкой документов и ещё более тяжёлыми мыслями. Город просыпался — за окнами движение, первые трамваи звенели на поворотах, люди спешили на работу. Но не здесь. Жуковский разложил на столе самые важные бумаги. Бенкендорф принес ноутбук, подключился к интернету. Милорадович, не доверяя цифровым следам, разложил перед собой карты и старые справочники. Саша с Иванной сидели на диване, вцепившись друг в друга, и смотрели на всё это с надеждой и страхом. Николай стоял у окна, глядя на город, и внутри него, на границе сознания, шевелился Император. — Итак, — начал Бенкендорф, потирая уставшие глаза. — Дмитрий Ламздорф. Что мы о нём знаем? — Почти ничего, — ответил Жуковский, перебирая документы. — Вот тут, в письме, только инициалы. На фотографии — молодой человек, очень похожий на Матвея Ивановича. Сын? Племянник? Внук? — Вампиры не стареют, — напомнил Милорадович. — Если он был обращён молодым, то мог сохранить эту внешность навсегда. Значит, фотография могла быть сделана в любое время. И он мог быть кем угодно — сыном, братом, просто учеником… — Давайте искать в интернете, — предложил Саша. — Сейчас всё есть в сети. Бенкендорф застучал по клавишам. Через минуту он нахмурился: — Странно. Дмитрий Ламздорф — имя нередкое. Но конкретно этот… пусто. Ни биографии, ни упоминаний. Как будто его не существовало. — Или он тщательно заметал следы, — заметил Жуковский. — Вампиры, живущие долго, обычно так и делают. Меняют имена, документы, страны. — Но связь с Матвеем Ивановичем должна быть, — настаивал Николай, отворачиваясь от окна. — Если он продолжатель дела, значит, он был рядом. Знал цитадель. Знал Высшего. — Матвей Иванович Ламздорф, — Милорадович открыл старую книгу, которую притащил из архива. — Вот, смотрите. Его биография. Воспитатель великих князей, приближённый ко двору, умер в 1828 году. По официальной версии. — А по неофициальной? — спросила Иванна. — По неофициальной — обратился в вампира задолго до этого. Служил Высшему. Участвовал в создании цитадели. Экспериментировал с людьми, с эхо. — Михаил перелистнул страницу. — Здесь даже есть упоминание о его близких. О семье. — Семья? — Бенкендорф подался вперёд. — У вампиров не бывает семей в обычном смысле. — У него был приёмный сын, — тихо сказал Милорадович. — Дмитрий. Родился в 1805 году. Мать неизвестна. Воспитывался при дворе, потом учился за границей. В 1825 году вернулся в Россию. А после 1826-го исчез из всех записей. — 1826-й, — выдохнул Жуковский. — Год цитадели. Год, когда мы… когда Высший был уничтожен. — Думаете, он был там? — спросил Саша. — Должен был быть. — Бенкендорф встал, начал ходить по комнате. — Но я его не помню. Если он сын Матвея Ивановича, если он знал о делах отца, если его обратили… Он должен был быть в цитадели. И мог выжить. — Как мы, — тихо добавил Жуковский. — Как Михаил. Как те, кто сбежал. Николай вдруг вздрогнул. Император внутри него заговорил — чётко, ясно, впервые за долгое время: «Я помню этого мальчика, — произнёс голос. — Дмитрий Ламздорф. Он был при дворе. Тихий, незаметный, всегда в тени отца. Я думал, он просто придворный. Но теперь… теперь понимаю — он наблюдал. Смотрел. Ждал». — Коля? — Бенкендорф подошёл к нему, взял за руку. — Что с тобой? — Он говорит, — прошептал Николай. — Император. Он помнит Дмитрия. Тот был при дворе. Наблюдал. Все замерли. Это было неожиданно и страшно — память двухсотлетней давности, ожившая в сознании Николая. — Что ещё он помнит? — спросил Жуковский. Николай закрыл глаза, прислушиваясь. Голос внутри звучал тихо, но чётко: «Он всегда смотрел на Бенкендорфа. С интересом. С завистью. Я думал — ревнует к отцовской любви. А теперь понимаю — он видел в нём образец. Хотел стать таким же сильным. Таким же преданным. Только преданным не мне, а своему делу». — Он завидовал тебе, — сказал Николай, открывая глаза и глядя на Бенкендорфа. — Смотрел на тебя. Хотел быть таким же. Бенкендорф побледнел: — Я помню его. Мельком. Молодой человек, всегда в углу, всегда молчит. Я думал, он просто… никто. А он, выходит, всё это время… — Копил ненависть, — закончил Милорадович. — Копил силы. Ждал своего часа. — И дождался, — добавил Жуковский. — Цитадель пала. Высший погиб. Матвей Иванович, его слуга, тоже. А Дмитрий выжил. И создал Орден. Свой Орден. Где Высшим является он сам. — Чтобы продолжить дело отца? — спросила Иванна. — Чтобы найти Клинок, — ответил Бенкендорф. — Чтобы закончить то, что начал Высший. Чтобы получить власть над временем. В комнате повисла тишина. Только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, минуты, часы — время, которое для них стало главным врагом. — Значит, он охотится за нами, — тихо сказал Саша. — За мной, за Ваней, за Колей. Потому что мы — эхо. Мы — ключи к прошлому. — И к Клинку, — подтвердил Жуковский. — Если верить документам, Клинок Узурпатора не просто артефакт. Он связан с душами тех, кто был в цитадели. С их эхо. Чтобы найти Клинок, нужно собрать всех, кто там был. Или их отражения. — Сколько нас? — спросила Иванна. — Сколько эхо? — Не знаем. — Бенкендорф покачал головой. — Пушкин, Пущин, ты, Коля… Данзас? Может, ещё кто-то. Мы не знаем. — Но Дмитрий знает, — заметил Милорадович. — И он собирает вас. Как коллекционер. — Или как жертвоприноситель, — мрачно усмехнулся Жуковский. Николай вдруг резко обернулся к окну. Его лицо напряглось, глаза расширились. — Что? — Бенкендорф мгновенно оказался рядом. — Мне показалось… — прошептал Николай. — Там, на улице… тень. Мелькнула и исчезла. Милорадович рванул к окну, отдёрнул штору. Улица была пуста — только редкие прохожие, машины, деревья. Ничего подозрительного. — Может, показалось, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. — Или нет, — ответил Бенкендорф. — Мы должны быть готовы к тому, что они следят. Всегда следят. — Что будем делать? — спросил Саша, прижимая к себе дрожащую Иванну. — Для начала — не паниковать. — Жуковский поднялся, подошёл к столу, собрал документы. — У нас есть информация. Есть имя. Есть цель. Значит, есть шанс. — Шанс на что? — горько спросила Иванна. — Мы против целой армии. Против древнего вампира, который охотится за нами сотню лет. Что мы можем? — Мы можем быть вместе, — ответил Милорадович, и в его голосе вдруг не осталось ни капли обычной шутливости. — Мы можем не сдаваться. Можем биться. И можем победить. — Откуда такая уверенность? — спросил Николай. — Потому что я уже видел, как рушатся империи, — усмехнулся генерал. — И знаю: любая армия уязвима, если у неё есть слабое место. А у Дмитрия Ламздорфа оно есть. — Какое? — Он один. — Бенкендорф понял мысль Милорадовича. — Да, у него армия, но он — один. Один древний вампир, который боится, что его дело провалится. Который зациклен на Клинке. Который не видит ничего, кроме своей цели. — И мы можем использовать это, — закончил Жуковский. — Найти его. И ударить. — Найти? — переспросил Саша. — Как? Николай вдруг замер. Его глаза стали пустыми, чужими — и в то же время наполненными глубокой, древней мудростью. «Я знаю, где искать, — произнёс голос Императора его устами. — Место, где Ламздорфы всегда собирались. Где Матвей Иванович принимал решения. Где Дмитрий, скорее всего, прячется до сих пор». — Коля? — Бенкендорф шагнул к нему. — Ты… это ты? — Это я, — ответил Николай, но голос звучал иначе — глубже, властнее. — И я знаю, где он. Имение Ламздорфов под Петербургом. Старая усадьба. Там, где Матвей Иванович проводил свои… эксперименты. Где Дмитрий вырос. Это место до сих пор существует. Я видел его на картах. — Ты уверен? — спросил Жуковский. — Абсолютно. Императорская память не врёт. Все переглянулись. Впервые за долгое время у них появилась цель. Конкретная, ясная, достижимая. — Значит, едем туда, — решил Бенкендорф. — Сегодня же. — Подожди, — остановил его Милорадович. — Сначала надо подготовиться. Разведать, вооружиться, продумать план. Врываться сломя голову — верный способ погибнуть. — И взять с собой самое главное, — добавил Жуковский, глядя на Сашу, Иванну и Николая. — Эхо. Они — ключ. Без них мы не откроем дверь. — А если это ловушка? — спросила Иванна дрожащим голосом. — Значит, мы попадём в ловушку, — ответил Бенкендорф. — Но попадём вместе. И будем биться вместе. До конца. Он посмотрел на Николая. Тот — уже обычный, без следа Императора — кивнул. Саша сжал руку Иванны. Жуковский выпрямился, чувствуя, как силы возвращаются к нему. Милорадовиц проверил оружие. — Тогда готовимся, — сказал генерал. — У нас есть несколько часов до вечера. Используем их с толком. За окнами разгорался день. Город жил своей жизнью, не подозревая о том, что в одной из старых квартир на Петроградской стороне горстка бессмертных и их спутников готовится к последней битве. Битве, которая решит судьбу всех.

***

Они сидели над картами, схемами и распечатками уже третий час. Милорадович чертил маршруты, Бенкендорф помечал точки возможной засады, Жуковский листал старые записи, пытаясь вспомнить детали об имении Ламздорфов. План обретал очертания — рискованный, почти безумный, но единственно возможный. — Значит так, — Милорадович ткнул пальцем в карту. — Выезжаем на двух машинах. Я и Бенкендорф — первыми, разведка. Вы, — он кивнул на Жуковского, — с эхо — через полчаса, держитесь в тени. Если что — уводите их. Вася прыгает. — А если ничего не выйдет? — спросил Жуковский. — Тогда будем импровизировать. — Генерал усмехнулся. — Я в этом деле спец. Николай поднялся, разминая затёкшие ноги. — Я схожу за продуктами. У нас здесь шаром покати, а воевать на пустой желудок — последнее дело. — Я с тобой, — Саша тоже встал. — Вань, пойдёшь? Развеемся немного. Иванна, сидевшая до этого в углу с ноутбуком, кивнула: — Да, проветриться не помешает. А то уже голова кругом от этих карт. Бенкендорф поднял голову, и в его взгляде мелькнула тревога. — Коля, будьте осторожны. На улице не задерживайтесь. И смотрите по сторонам. — Будем, — пообещал Николай, наклоняясь и целуя — быстро, но тепло. — Мы быстро. Час — и обратно. Они вышли. Дверь закрылась, и в квартире стало тихо. — Люблю их, — вдруг сказал Милорадович, глядя на закрытую дверь. — Дураков этих. И Сашку, и Ваньку, и Колю. Сам не знаю, как так вышло, но люблю. Как семью. — У нас теперь одна семья на всех, — ответил Бенкендорф, возвращаясь к карте. — И мы её не отдадим. Жуковский молчал, но в его глазах читалось то же самое. А через пять минут зазвонил телефон Милорадовича. Он глянул на экран — номер был служебный, из его отдела в полиции. Он нахмурился, ответил: — Михеев слушает. Голос в трубке был взволнованным, чуть сдавленным: «Михаил Андреевич, тут такое дело… На Вас и на Вашего… знакомого, Александра Ивановича Бинха, поступила информация. В ФСБ. Документы всплыли — старые, предоставляете, ещё с конца девятнадцатого века! Девятнадцатого! Мы ничего не понимаем… Паспорта, поддельные удостоверения, смена личностей… Нас предупредили, что могут быть задержания. Вы будьте осторожны…» Милорадович замер. Бинх — псевдоним Бенкендорфа, один из многих, которые он использовал в разные годы. Документы с конца девятнадцатого века… Кто-то тщательно копался в их прошлом. — Понял, — ответил он как можно спокойнее. — Спасибо за предупреждение. Он отключился и посмотрел на Бенкендорфа с Жуковским. В его глазах было то, что бывает у солдат перед самым страшным боем — спокойная готовность. — Нас слили, — сказал он. — Орден. Документы на Бенкендорфа всплыли. Столетней давности. И на меня тоже. Бенкендорф побледнел, но не дрогнул: — Сколько у нас времени? — Не знаю. Может, час. Может, минута. Жуковский уже встал, подошёл к окну, выглянул. Внизу, у подъезда, никого не было. Пока. — Надо уходить, — сказал он. — Сейчас же. — А ребята? — Бенкендорф рванул к двери. — Коля, Саша, Иванна… — Они в магазине. Мы не знаем, где именно. — Милорадович схватил его за руку. — Саша, не глупи. Если ты выйдешь сейчас, тебя возьмут сразу. А они вернутся — мы их встретим. — А если их тоже… — Не каркай. Телефон Жуковского зазвонил. Он глянул на экран — больница. Ответил, и голос главврача, истеричный, злой, ударил по ушам: «Чижов! Вы вообще с ума сошли?! На вас заявление! Поддельные дипломы, липовые сертификаты, работа по чужим документам! К вам выехали! Я не знаю, что вы там натворили, но…» Жуковский отключился, не дослушав. — И меня, — сказал он глухо. — Больница. Тоже нашли. — Орден, — выдохнул Бенкендорф. — Они всё подстроили. Одним махом — всех троих. — А ребята? — спросил Милорадович. — Саша, Ваня, Коля? Их почему не тронули? — Они люди, — ответил Жуковский. — У них есть документы, биографии, родители. Их сложнее подставить. А мы… мы призраки. Всегда ими были. Внизу, у подъезда, взвизгнули тормоза. Михаил выглянул — две чёрные машины без опознавательных знаков, люди в штатском, быстрые, профессиональные. — Выходите с поднятыми руками, — скомандовал он. — Не сопротивляться. Иначе пристрелят. — А Коля? — Бенкендорф рванул было к двери, но генерал перехватил его. — Вернутся — увидят записку. Я оставлю. Встретятся с нами потом. Если мы выживем. — А если нет? — Тогда они будут сами. В дверь застучали — громко, требовательно: — Открывайте! Полиция! Бенкендорф смотрел на дверь, и в его глазах была такая мука, что Милорадович на секунду отвернулся. — Коля, — прошептал Бенкендорф. — Прости меня… — Идём, — Жуковский взял его за руку. — Идём, Саша. Мы ещё вернёмся. Они открыли дверь. Люди в штатском вошли быстро, профессионально, скрутили, надели наручники. Бенкендорф успел оглянуться на стол, где Милорадович уже писал записку — торопливо, крупными буквами: «Ребята, нас забрали. Орден. Не ищите. Сидите тихо. Мы вернёмся. М.». Дверь захлопнулась. В квартире стало тихо. А Николай, Саша и Иванна вышли из супермаркета с двумя тяжёлыми пакетами. Настроение было странное — тревожное, но с оттенком надежды. План казался реальным, враг — осязаемым, победа — возможной. — Как думаешь, у них получится? — спросила Иванна, прижимая к себе багет. — У них всегда получается, — ответил Саша. — Они же вампиры. Почти бессмертные. — Почти, — эхом отозвался Николай. Они прошли полквартала, и вдруг Николай остановился. На другой стороне улицы, у подъезда их дома, стояли чёрные машины. Люди в штатском заталкивали в одну из них троих — он узнал бы эти фигуры из тысячи. — Нет… — выдохнул он, роняя пакеты. — Нет! Саша и Иванна тоже увидели. Иванна вскрикнула. Саша побелел как полотно. Машины тронулись, проехали мимо них, даже не сбавив скорости. В одной из них, через тонированное стекло, Николай успел увидеть лицо Бенкендорфа — бледное, но спокойное, смотрящее прямо перед собой. — Саша! — закричал он, бросаясь за машиной, но куда там — автомобили уже скрылись за поворотом. Он хотел побежать, но споткнулся, упал. Люди обходили его, кто-то оборачивался, кто-то качал головой — молодой человек, видно, плохо с девушкой поссорился. Никто не знал, что у него только что отняли всё. Иванна подбежала, попыталась поднять его, но он не двигался. — Коля, Коля, вставай, — шептала она сквозь слёзы. — Надо в квартиру, надо понять, что случилось… Саша подхватил его с другой стороны. Втроём они кое-как дотащились до подъезда, поднялись на лифте. Дверь в квартиру была распахнута настежь — видимо, чтобы показать, что скрывать нечего. Они вошли. Внутри был хаос — стулья перевёрнуты, бумаги разбросаны, но на столе лежала записка, придавленная кружкой. Саша схватил её, прочитал вслух: «Ребята, нас забрали. Орден. Не ищите. Сидите тихо. Мы вернёмся. М.» — Вернутся, — эхом повторила Иванна. — Они вернутся? — Должны, — ответил Саша, но в его голосе не было уверенности. Николай подошёл к окну, за которым уже темнело. Где-то там, в этом огромном городе, везли его Бенкендорфа. Вези в неизвестность, в тюрьму, может быть, на смерть. А он ничего не мог сделать. Только стоять и смотреть. Император внутри молчал. Впервые за долгое время — абсолютно, мертво молчал. — Что будем делать? — спросила Иванна. Саша посмотрел на неё, на Николая, на разгромленную квартиру. В голове было пусто, только одна мысль билась, как птица о стекло: «Они обещали вернуться. Они всегда возвращались. Значит, надо ждать». — Ждать, — сказал он вслух. — И верить. — А если не вернутся? — прошептала Иванна. Николай обернулся. В его глазах не было слёз — только сталь. — Тогда мы пойдём за ними. Хоть в ад.

***

Бенкендорфа ввели в маленькую комнату без окон, залитую резким белым светом. Голые стены, металлический стол, привинченный к полу, два стула — один для следователя, другой для допрашиваемого. На столе — ноутбук, папка с документами, стакан воды. В углу, на стене, камера — маленький красный глаз, равнодушно наблюдающий за происходящим. Следователь был молод, лет тридцати, с острым, цепким взглядом и тонкими губами. Он уже сидел за столом, листая какие-то бумаги, когда конвой втолкнул Бенкендорфа внутрь. Наручники сняли, но за спиной остался охранник — на всякий случай. — Садитесь, — кивнул следователь на стул напротив. Бенкендорф сел. Молча. Спокойно. Слишком спокойно для человека, которого только что арестовали по подозрению в подделке документов и мошенничестве в особо крупных размерах. — Меня зовут майор Соколов, — представился следователь, не поднимая глаз от бумаг. — А вы, значит, Александр Иванович Бинх? Или, может, Бенкендорф? Или ещё кто-то из вашего богатого послужного списка? Он поднял взгляд — холодный, изучающий. Бенкендорф молчал, глядя прямо перед собой. — Молчим? — усмехнулся Соколов. — Ну-ну. У нас есть время. Целая ночь впереди. Он открыл папку, вытащил несколько документов — пожелтевших, старых, с дореволюционными печатями. — Вот это, например, — он помахал одной бумагой. — Паспорт, выданный в 1893 году на имя Адриана Пегга. Здесь ваша фотография. Поразительное сходство, надо сказать. И вот это, — ещё одна бумага, — удостоверение личности 1912 года. Тоже ваше фото. И это, 1924-й, уже советский паспорт. И это, 1941-й. И это, 1956-й. И так далее, и так далее. Целая коллекция… Он разложил документы веером на столе. — Не хотите объяснить, откуда у вас паспорта за полтора века? И как вам удаётся так хорошо сохраняться? — Хорошая генетика, — ровно ответил Бенкендорф. Соколов усмехнулся: — Генетика, говорите? А может, вы просто очень талантливый мошенник, который наловчился подделывать документы разных эпох? И заодно присвоил себе имя исторической личности? Бенкендорф, шеф жандармов, личность известная. Хороший псевдоним, ничего не скажешь. — Это не псевдоним, — так же ровно ответил Бенкендорф. — А кто же? — Соколов подался вперёд. — Сам Бенкендорф, воскресший из мёртвых? Существо, которое живёт двести лет? — Он расхохотался, но смех был невесёлым. — Вы в каком веке живёте, любезный? Сейчас двадцать первый на дворе. Такого не бывает. А мошенники — бывают. И сидят они за такие фокусы лет по двадцать, а то и больше. Бенкендорф промолчал. Соколов откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на него. — Знаете, что самое интересное? — сказал он. — Все эти документы — подлинные! Экспертиза уже бегло посмотрела — бумага та, чернила те, печати настоящие. Как будто их действительно выдали в те годы… — он подался вперёд, вглядываясь в лицо напротив. — Как будто вы реально существовали всё это время. Это невозможно, но факт. Вы гений, Бинх. Или Бенкендорф. Чёрт вас разберёт! Он встал, подошёл к стене, прислонился к ней спиной, скрестив руки. — Кто на вас работал? Кто делал эти документы? Целая лаборатория, наверное? Старинные технологии, уникальные материалы. Это не просто мошенничество, это искусство. И я хочу знать, кто за этим стоит. — Я за этим стою, — ответил Бенкендорф. — Один. — Один? — Соколов рассмеялся. — Один человек не может сделать такое. Тут работа поколений. Целая организация. Назовите имена, и, возможно, мы договоримся о смягчении приговора. Бенкендорф молчал. Соколов подождал, потом вздохнул. — Ладно. У нас ещё есть ваши друзья. Михеев и Чижов. С ними тоже беседуют. Посмотрим, кто заговорит первым. Он кивнул охраннику, и Бенкендорфа увели. В соседнем кабинете Милорадович сидел на стуле с таким видом, будто находился не на допросе, а на светском рауте. Нога на ногу, руки сложены на коленях, на лице — лёгкая, чуть насмешливая улыбка. Следователь напротив — женщина лет сорока, с усталыми глазами и крепко сжатыми губами — уже битый час пыталась вытянуть из него хоть что-то, но безрезультатно. — Михеев Михаил Андреевич, — прочитала она из папки. — Или правильнее будет — Милорадович? Как вас называть? — Как вам удобнее, мадемуазель, — галантно ответил Михаил. — Я откликаюсь на оба имени. — Прекрасно. — Женщина отложила папку. — Тогда объясните мне, Михаил Андреевич, откуда у вас документы, датированные 1812 годом? Удостоверение офицера русской армии, между прочим. Или вот тоже самое, но 1948 года! — Сувениры, — пожал плечами Милорадович. — Люблю историю. — Сувенир, на котором ваша фотография? Которая, кстати, идентична вашему нынешнему облику? Вы в 1948-м выглядели так же, как сейчас? — Хорошо сохранился, — улыбнулся Милорадович. — Здоровый образ жизни, спорт, никакого алкоголя. Следовательница заскрежетала зубами, но сдержалась. — У нас есть документы за 1904-й, 1916-й, 1930-й, 1958-й, 1987-й, … — перечислила она. — Сплошная коллекция. Вы что, бессмертный? — А что, похож? — Милорадович подмигнул и улыбнулся, обнажив белые зубы. — Если я скажу, что да, вы поверите? — Нет, — отрезала она. — Я поверю, что вы — глава преступной группировки, которая на протяжении десятилетий занималась подделкой документов и сменой личностей. И что ваши сообщники — Бинх и Чижов — такие же аферисты. — Сообщники? — Милорадович сделал удивлённое лицо. — Мы просто друзья. Встречаемся по пятницам, играем в покер, пьём виски. Никакого криминала. — Пьёте виски уже полтора века? — съязвила следовательница. — Хороший виски, — кивнул Милорадович. — Нам нравится. Женщина откинулась на стуле, устало потирая виски. — Знаете, Михеев, — сказала она, — вы мне напоминаете моего деда. Тот тоже всё шутил, когда его в сорок пятом допрашивали. Только тогда немцы допрашивали, а шутки у него быстро кончились. Милорадович на мгновение посерьезнел, но тут же снова надел маску беззаботности: — К счастью, вы не немцы. И у нас не война. Так что я могу позволить себе немного юмора. — Юмор у вас своеобразный, — буркнула она. — Ладно. Посидите пока, подумайте. Вернусь через час. Она вышла. Милорадович остался один, но даже в одиночестве продолжал улыбаться. Только глаза оставались холодными и расчётливыми. А Жуковский сидел, опустив голову, и молчал. Напротив него — следователь, пожилой мужчина с сединой в висках и умными, усталыми глазами. Он не давил, не кричал, просто ждал. — Виктор Сергеевич Чижов, — прочитал он из папки. — Или поэт Василий Андреевич Жуковский? Как вы предпочитаете? — Какая разница, — тихо ответил Жуковский. — Действительно. — Следователь отложил папку. — Знаете, я просмотрел ваши документы. Там есть диплом врача, выданный в 1978 году. Есть аттестат 1943-го. Есть свидетельство об окончании гимназии в 1916-м. И есть вот это. Он протянул Жуковскому пожелтевшую фотографию. На ней был молодой человек в студенческом мундире XIX века — и это был он. — Вы узнаёте себя? — спросил следователь. — Узнаю, — ответил Жуковский. — Это я. — В 1885 году? — Да. Следователь вздохнул: — Понимаете, Чижов, если бы вы сказали, что это ваш дед или прадед, я бы, может, и поверил. Но экспертиза показала — на всех документах один и тот же человек. Вы. Как это объяснить? Жуковский молчал. Следователь ждал. Тишина тянулась бесконечно долго. — Знаете, — вдруг сказал следователь, — я в этой системе тридцать пять лет. Видел всякое. Мошенников, убийц, маньяков. Но такое — впервые… Целая жизнь, прожитая задом наперёд. Или наоборот — слишком долго. Я не знаю, кто вы на самом деле. Но я знаю, что вы не преступник в обычном смысле. Он подался вперёд, понизив голос: — Если вы мне расскажете правду — настоящую правду — я, возможно, смогу помочь. Не как следователь, как человек. Жуковский поднял глаза. В них была такая бездна боли и усталости, что следователь на мгновение отшатнулся. — Правда? — переспросил Жуковский. — Вы хотите правды? Хорошо, — он кивнул и выпалил. — Я — поэт. Я родился в 1783 году. Я был другом Пушкина. Я стал вампиром в середине девятнадцатого века. И я до сих пор жив. Мои друзья — Бенкендорф и Милорадович — такие же, как я. А те документы, которые вы нашли — настоящие. Потому что мы действительно жили всё это время. Следователь слушал, не перебивая. Потом медленно кивнул: — Похоже на правду. Самую безумную правду, которую я слышал. — Он усмехнулся. — Жаль, что я не могу в неё поверить. Ересь! Потому что если я поверю, мне придётся признать, что мир гораздо сложнее, чем я думал. А я уже стар для таких потрясений. — Я понимаю, — тихо сказал Жуковский. — Я и не ждал, что вы поверите. Следователь вздохнул, поднялся: — Посидите пока. Завтра продолжим. Он вышел. Жуковский остался один. А потом их поместили в разные камеры, но через систему вентиляции можно было переговариваться. Милорадович, как всегда, нашёл способ. — Саша, Вася, вы там? — раздался его приглушённый голос. — Здесь, — отозвался Бенкендорф. — И я, — добавил Жуковский. — Ну что, допросики? — Милорадович усмехнулся. — Мне дама симпатичная попалась. Всё пыталась узнать, кто я на самом деле. Я сказал — генерал. Она не поверила. — Мне тоже, — ответил Бенкендорф. — Документы наши нашли. Столетней давности. Теперь думают, что мы мошенники. — А что нам грозит? — спросил Жуковский. — Пожизненное, — весело ответил Милорадович. — Если, конечно, они не додумаются до правды. Но до правды они не додумаются. Никто не верит в вампиров. — И слава богу, — тихо сказал Жуковский. — Что делать будем? — спросил Бенкендорф. — Ждать, — ответил Милорадович. — Ребята на воле. Они что-нибудь придумают. А пока — отдыхаем. Давно я в тюрьме не сидел. Последний раз в 1984-м, когда КГБ меня арестовало. Смешно было. — Миша, ты неисправим, — вздохнул Бенкендорф. — А зачем исправляться? — философски заметил генерал. — Мы и так хороши. А теперь — спать. Завтра новый день, новые допросы. Надо быть в форме. В камерах стало тихо. Где-то далеко гудела вентиляция, лампы под потолком горели ровным, безжалостным светом. Бессмертные сидели в клетках, как когда-то сидел Жуковский, как когда-то сидел Бенкендорф. История повторялась — но на этот раз они были не одни. На воле оставались те, кого они любили. И это давало надежду.

***

Они сидели втроём посреди разгромленной квартиры, и тишина давила на уши. Иванна свернулась калачиком на диване, уткнувшись лицом в подушку — плечи её вздрагивали, но она старалась не всхлипывать вслух. Саша сидел рядом, обхватив голову руками, и смотрел в одну точку на полу. Николай метался по комнате, как зверь в клетке, от окна к двери, от двери к окну. — Твою мать, — прошептал он в сотый раз. — Коля, перестань, — тихо сказал Саша, не поднимая головы. — Ты себе не помогаешь. — А что помогает?! — взорвался Николай, останавливаясь. — Они забрали их! Бенкендорфа, Михаила, Василия! Увели прямо у нас из-под носа! А мы сидим тут и... и ничего не делаем! — А что мы можем сделать? — Иванна подняла заплаканное лицо. — Пойти в полицию и сказать: «Отпустите наших друзей-вампиров»? Нас самих упекут в психушку. — Ваня права, — Саша наконец поднял голову. — Нам нужно думать. Понять, что делать. А для начала — убираться отсюда. — Убираться? — Николай остановился. — Куда? — Куда угодно. Эта квартира засвечена. Орден знает о ней. Полиция знает. Здесь нельзя оставаться. — А если они вернутся? Если Миша, Саша и Вася выйдут и придут сюда, а нас нет? — Мы оставим записку. Новый адрес. — Саша уже встал, начал собирать разбросанные вещи. — И телефоны надо сменить. Симки выбросить. Купить новые, на которые не выходили. — Ты думаешь, за нами следят? — испуганно спросила Иванна. — Не думаю — знаю. Если Орден смог подставить троих бессмертных с документами за полтора века, значит, у них везде руки. И они знают о нас. Николай замер, прислушиваясь к себе. Император внутри молчал. Но вдруг — резко, как удар током — заговорил: «Ты что, собираешься бежать? — голос был полон презрения. — Твой Бенкендорф в тюрьме, а ты бежишь?» — Не твоё дело, — прошептал Николай сквозь зубы. «Моё. Потому что я — это ты. И если ты трус, то я трус. А я не трус. Я Император». — Заткнись. «Не смей со мной так говорить. Ты должен идти к ним. Вызволять. А не прятаться по гостиницам». — Как? — рявкнул Николай вслух. Саша и Иванна уставились на него. — Как я их вытащу? Я человек! У меня нет сил, нет способностей, нет ничего! Только ты, который только и умеет, что комментировать! «Я — это твоя сила, — тихо ответил Император. — Твоя воля. Твоя власть. Используй меня. Дай мне выйти — и я вытащу их. Я Император, меня должны слушаться». — Ты император мёртвой империи, — горько усмехнулся Николай. — Сейчас другие времена. Другие правила. «Правила не меняются. Власть — это власть. Воля — это воля. Ты можешь больше, чем думаешь». — Хватит, — оборвал его Николай. — Я сам решу, что делать. Он повернулся к Саше и Иванне, которые смотрели на него с тревогой. — Император внутри, — объяснил он. — Ругает меня за трусость. — А ты не трус, — тихо сказала Иванна. — Ты просто человек, который потерял любимых. Это нормально — бояться. — Нормально — не нормально, — Николай покачал головой. — Но он прав в одном — мы не можем просто сидеть. Надо действовать. — Сначала — сменить место, — твёрдо сказал Саша. — Потом — думать. Пошли. Они быстро собрали вещи — минимум необходимого, документы, деньги, которые Милорадович предусмотрительно оставил в тайнике. Саша написал записку: «Мы в „Золотом якоре“ под Выборгом. Комната 12. Приходите. Ваши». Сунул под подушку на случай, если вампиры вернутся. Вышли через чёрный ход, петляли дворами, несколько раз меняли направление. Купили на первом попавшемся вокзале три дешёвых телефона и сим-карты, старые выбросили в разные урны по пути. Ночной город укрывал их — равнодушный, тёмный, полный опасностей и возможностей. На такси доехали до Выборга, там пересели на местный автобус, потом ещё раз — до маленькой гостиницы на берегу залива. «Золотой якорь» оказался двухэтажным деревянным зданием с облупившейся краской и скрипучими половицами. Хозяин, пожилой финн, даже не спросил документы — взял наличные и выдал ключи. — Здесь тихо, — сказал он на ломаном русском. — Никто не найдёт. Комната 12 оказалась на втором этаже, с видом на тёмную воду и редкие огни на том берегу. Две кровати, старый шкаф, умывальник в углу. Тесно, но безопасно. — Ваня, ложись, — сказал Саша, заметив, что девушка едва держится на ногах. — Тебе надо отдохнуть. — А вы? — Мы с Колей покараулим. Поспи. Она послушно забралась под одеяло, свернулась калачиком и почти сразу провалилась в сон. Саша сел на подоконник, глядя в темноту. Николай опустился на вторую кровать, уставившись в потолок. — Что будем делать? — спросил он. — Пока не знаю. Но придумаем. — А если не придумаем? Саша посмотрел на него долгим взглядом: — Придумаем. У нас нет выбора.

***

В маленькой, уютно обставленной квартире на последнем этаже старой хрущёвки было тепло и тихо. На стене висели детские рисунки, на полке стояли книжки, в углу — гитара. Мужчина лет сорока, с усталыми глазами и сединой на висках, сидел за столом и смотрел на спящего сына. Мальчику было лет пятнадцать — темноволосый, с живыми, даже во сне, чертами лица. Он что-то бормотал, ворочался, и вдруг резко сел на кровати, распахнув глаза. — Пап? — позвал он. — Я здесь, Костя, — тихо ответил мужчина. — Опять сон? — Ага. — Мальчик потёр глаза. — Снилось, что я на войне. Стреляют, дым, лошади... А рядом какой-то мужчина в мундире, говорит: «Держись, Данзас, не трусь». Кто такой Данзас? Мужчина вздрогнул, но взял себя в руки. — Не знаю, сынок. Просто имя. Приснилось и приснилось. — А почему он так на меня смотрел? — Костя нахмурился. — Как будто знает меня. Как будто я... это он. — Спи, — мягко сказал мужчина, погладил сына по голове. — Завтра расскажешь подробнее. — Ладно. — Мальчик послушно лёг, но через минуту снова открыл глаза. — Пап, а ты чего не спишь? Работа? — Работа, — кивнул мужчина. — Думаю. — Ты всегда думаешь. — Костя улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое... старинное, что у отца сжалось сердце. — Ты только не уходи надолго, ладно? А то я без тебя скучаю. — Не уйду, — пообещал мужчина, хотя знал, что врёт. — Спи. Костя закрыл глаза и через минуту задышал ровно. Мужчина долго сидел, глядя на него, потом подошёл к окну, за которым начинался рассвет. Он работал на Орден. Давно, очень давно (на Орден работают и люди, и вампиры) — ещё с девяностых, когда его завербовали, запугав, пообещав защиту. Он делал то, что приказывали, — следил, докладывал, иногда... иногда делал вещи, о которых страшно было вспоминать. Но он был человеком. И не мог это терпеть. Но Костя... Костя появился поздно, когда он уже не надеялся. Жена ушла, оставив мальчика, когда тому был год. И с тех пор он растил его один, скрывая от всех, особенно от Ордена. Если они узнают, что в его сыне просыпается эхо — эхо Константина Данзаса, друга Пушкина и Пущина, участника тех событий, — они заберут его. Будут использовать, мучить, превратят в инструмент. Как этих троих, которых сегодня забрали. Он помогал им. Чем мог — предупреждал, когда можно было предупредить, сливал информацию, заметал следы. Он был их тенью, невидимым союзником в стане врага. Потому что знал: если Орден доберётся до всех эхо, Костя тоже будет в опасности. А теперь они в тюрьме. И он не знает, чем помочь. Но знает, что должен. — Костик, — прошептал он, глядя на спящего сына. — Ты даже не представляешь, кто ты. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не узнал... Он отошёл от окна, сел за стол и начал писать — длинное письмо, адресованное тем, кто сейчас прячется в гостинице под Выборгом. Он знал о них — следил, но не докладывал. Сохранил адрес, запомнил номера новых телефонов. Теперь придёт время передать информацию. «Я знаю, где держат ваших. Я помогу. Ждите сигнала. Друг». Он запечатал конверт и вышел на улицу — бросить в ящик в другом районе, чтобы не вычислили. Начинался новый день. День, когда всё могло измениться...