Пересвет: Пять Даров

Я уже стоял внутри и пути назад не было. Не потому что зверь была закрыта, а потому что я не мог отступить. Воздух внутри стал вязкой смолой которая сжимала кости сковывая и не давая пошевелиться в полную силу. Факела висели везде но от них не было тепла а лишь холодное ощущение от опасного пламени. Я чувствовал рядом Рому, Юру и Славу — их дыхание, их напряжение, их страх, который они пытались спрятать, но он всё равно выдавал себя мелкими жестами: как Рома чуть сильнее сжимал пальцы, как Юра незаметно переносил вес с пятки на носок, будто собирался рвануть, а Слава, бледный, как бумага, будто бы уменьшился в росте, но стоял — стоял, хотя его трясло, и это было страшнее всего, потому что именно такие люди, когда ломаются, ломаются навсегда. Страшнее стало когда послышались шаги вдалеке. Гараж который стал храмом внутри в котором не действовали законы физики был неизмеримый и я не знаю есть ли вообще у него конец. Дверь это вход или выход, или выхода нету вовсе или выход не через дверь а через испытание. Шаги были тяжелыми но спокойными. Будто монах в древнем храме но увеличенный в сотни раз. Но прислушавшись я понял что это не просто шаги, что то иное. Звонкое, словно… Цоканье копыт… Было ощущение движение ветра со стороны идущего. Воздух стал невероятно тяжелым. Катя подняла взгляд пытаясь проморгаться чтобы глаза не размывало от слез. Звуки стали громче и все точно слышали его. И он зашел. Огромный, высокий, горбатый. Черных мех пах как еловые ветки и сырая трава. Может быть немного сырым мясом и металлический запах. Ноги гнулись в обратную сторону и посмотрев вниз я увидел что так звенело. Это были копыта, самые настоящие. Подняв голову я увидел голову. Череп козла с тремя пар глаз. Темный, покрытый пылью. Не белоснежный какой мы бы видели в классах биологии на манекенах скелетов а самый настоящий, старый и высохший череп. Он посмотрел на меня так, будто я был не врагом, а задачей, которую надо решить аккуратно, не пачкая рук. Я успел заметить, что у него в руках не было оружия — ни ножа, ни палки, ни пистолета, и от этого по коже пошли мурашки: значит, оружием был он сам, его сила, его власть над этим местом. Я шагнул вперёд, потому что если кто и должен был принять удар первым, то я, и потому что за моей спиной была Катя — пусть на кресте, но всё равно за моей спиной, как смысл. Я сказал что-то — я даже не понял что именно, кажется, про то, что я их убью или что я их не боюсь, обычные слова, которыми люди пытаются прикрыть дрожь в голосе, — но он даже не моргнул. Он просто сделал движение, настолько простое, что мозг не успел его распознать как атаку: будто поправил рукав или отмахнулся от мошки. Мир ударил меня. Это был не удар кулаком и не пинок ногой а что то странное. Внеземное, мир сам оттолкнул меня от него, давая понять что я правда полез не туда. Внутри что то сжалось, весь кислород мигом вылетел из легких и я упал на холодный пол. В глазах помутилось, я не понимал где верх а где низ, где лево а где право. Картинка расплывалась в странных иллюзиях. Мне послышалось как кто то кричит слово похожее на мое имя. Но я не услышал. Все звуки отошли на второй план а в ушных перепонках все внимание занимал только звон который ощущался как сотни церковных колоколов в моей голове. Я попытался вздохнуть но издал лишь сухой хрип и от нехватки воздуха в глазах начало темнеть и силы покидал меня. Я всё-таки поднялся — не красиво, не быстро. Сначала на локти, потом на колени, будто в грязи, будто на меня вылили ведро тяжести. Вкус крови появился во рту раньше, чем я понял, что прикусил язык. Я вытер губы тыльной стороной ладони и увидел красное на коже — яркое, живое, человеческое. Это придало силы, потому что кровь означала, что я ещё здесь, а не где-то в тумане, где Катя кричала мне во сне. Я поднял взгляд и увидел, как козел уже был ближе, хотя я не заметил, как он прошел это расстояние. Он двигался без звука — даже ткань не шуршала, будто воздух сам расступался перед ним. Я попытался ударить — просто, по-человечески, как умеет любой пацан, когда его загнали в угол. Я бросился вперед, вложив в это движение всё: страх, ненависть, обещания, Катины слёзы, мамины слова, Олино «Тоша», Славину валентинку на полу. Я ударил в сторону его лица — и ударил пустоту. Он был не там. Пока я пытался найти его осматриваясь вокруг себя я заметил как этих фанатиков стало в разы меньше. Они уходили быстро и тихо словно дети которые пытались украсть сладости когда родители спят. Они боялись создать помеху своему лидеру и скрылись в закулисье. Я почувствовал его сбоку. Не увидел — почувствовал, как чувствуют взгляд, направленный в затылок. И в следующую секунду мне в плечо вошло что-то острое, не нож, не лезвие — пальцы, сжатые так, что они стали оружием. Боль была такая, будто мне в мышцу вкрутили раскалённый гвоздь. Рука мгновенно обмякла, пальцы разжались, и я услышал свой собственный стон, который я не собирался издавать. Он толкнул меня — опять этим невозможным движением — и я упал на колени, ударившись ладонями о холодный пол, расписанный крестами и узорами. Запах дыма и крови ударил в нос, и на секунду меня накрыла тошнота, потому что этот запах уже был знакомым — он был в ту ночь с Артёмом, он был в моих кошмарах в которых этот запах был на Кате, он был в каждом моём страхе, который я старательно называл «паранойей». Рома и Юра двинулись одновременно, и я был благодарен им за это так, как редко бывает благодарен людям. Юра пошёл первым — быстро, резко, с тем холодным расчётом, который бывает у тех, кто умеет драться не ради понтов. Рома пошёл следом — тяжело, как таран, и я краем глаза увидел, что в его руке блеснуло что-то металлическое, возможно та самая бабочка, которую он носил как игрушку, но которая сейчас выглядела как единственное, что у нас вообще есть. Они атаковали, как атакуют друзья, которые не хотят стать героями — они атаковали, чтобы выжить и вытащить меня. Но хозяин не отступил ни на шаг. Он встретил их не ударом, а… отсутствием усилий, будто имел право не напрягаться. Он сделал два коротких движения — одно в сторону Юры, другое в сторону Ромы — и Юра рухнул на бок, как будто у него мгновенно отключили ноги, а Рому откинуло так, что он ударился о край круга и на секунду не смог подняться, только сдавленно выдохнул. Я услышал, как Слава всхлипнул — не от трусости, а от бессилия: он видел, что мы ничего не можем. Я попытался подняться еще раз. Знал что Слава не сможет, не выдержит. Я был горд за него. Нам всем и так тяжело а он не то что не ныл а держался как настоящий мужчина. Тот который заслуживала Соня. Но я не смог поднятся. Упал на землю всем телом, как на физкультуре в пятом классе где я даже минуты не смог простоять. Я хотел встать, я хотел кричать, орать и вцепится в глотку этому ублюдку. Злость переполняло меня изнутри, кровь кипела и я почти чувствовал как из моей головы исходит пар как от пожара. Мое тело предательски дрожало и не слушалась мозга словно специально билась против меня. Плечо горело и плоть сворачивалась как будто туда налили раскаленное масло. Через боль и стоны я смог поднятся, шатаясь я выпрямил спину и сделал шаг, потом второй, третий, заставляя себя не смотреть на Катю, потому что если я посмотрю, я потеряю контроль. Я держал взгляд на козла. Он смотрел на меня спокойно, и в этом спокойствии было самое страшное: он не боялся, не злился, не нервничал. Он уже решил исход. И тогда во мне что-то щелкнуло — не героизм, не сила, а тупая, животная ярость, такая, от которой темнеет в глазах. Я понял, что если я сейчас проиграю, я буду жить потом только в одном состоянии: с мыслью, что Катю убили у меня на глазах, потому что я оказался слабым и жалким. Я снова пошёл на него. Не бежал — шёл, потому что тело уже не слушалось как раньше, но я шёл упрямо, как будто каждым шагом говорил миру: «я ещё здесь». Хозяин поднял руку, и я понял, что сейчас будет снова то невидимое давление, которое ломает рёбра изнутри. Я сжал зубы, готовясь к удару, и в этот момент справа что-то свистнуло — камень? кусок дерева? Я не успел понять, что именно, но оно ударило хозяина по голове или по плечу. Это не сбило его, не ранило — но заставило повернуть голову. И этого мига хватило, чтобы я оказался ближе, слишком близко. Я ударил лбом — грубо, по-дворовому, не думая о последствиях. Удар пришелся куда-то в грудную клетку, и я почувствовал, как мне в лоб отозвалось твёрдое, как будто я ударил не живое создание из плоти и крови, а стену а каменную стену. Боль взорвалась в голове, но я не отступил. Я схватил его за мех, пытаясь удержать, хотя это было как пытаться удержать дым. Он всё равно вырвался. Одним движением. И в этот раз он ударил меня уже по-настоящему — не невидимым толчком, а рукой в живот, так точно, так глубоко, что из меня вышел весь воздух разом. Я согнулся, и меня стошнило бы, если бы в желудке было хоть что-то, кроме желчи и страха. Я услышал вдалеке голос Кати — слабый, но живой. Она что-то сказала, кажется, моё имя. И это имя было для меня как ремень безопасности: оно держало меня от того, чтобы сломаться окончательно. Он всё равно вырвался. Одним движением. И в этот раз он ударил меня уже по-настоящему — не невидимым толчком, а рукой в живот, так точно, так глубоко, что из меня вышел весь воздух разом. Я согнулся, и меня стошнило бы, если бы в желудке было хоть что-то, кроме желчи и страха. Я услышал вдалеке голос Кати — слабый, но живой. Она что-то сказала, кажется, моё имя. И это имя было для меня как ремень безопасности: оно держало меня от того, чтобы сломаться окончательно. И тогда я услышал за спиной Славу — не плачущего, не шепчущего, а громкого, отчаянного. Он закричал так, как кричат люди, когда у них отнимают последнюю надежду, и этот крик был не про храбрость, а про любовь и боль. Я не видел, что он сделал — бросился ли он, швырнул ли что-то. Эта мразь не секунду перевел взгляд на него. Этого я и ждал, теперь мне все ясно, мне просто нужно было найти момент. Идеальный момент, и Слава дал мне его. Я рванулся вперёд из колен, как из капкана, и ударил снова — не красиво, не правильно, но всем телом. Мы столкнулись, и я почувствовал, как кожа натянулась под моими пальцами, как будто под ней было не пусто, не воздух, а что-то плотное, настоящее. Я не дал ему отойти, потому что понял простую вещь: если он снова получит пространство, он снова будет контролировать всё. Я держался за него, как за единственную возможность. Он пытался сбросить меня, но в этот раз я был не один — Рома поднялся, скрипя зубами, и ударил сзади, Юра, шатаясь, попытался схватить хозяина за руку, не давая ему поднять её. Мы были смешными против него — трое пацанов, которые думали, что могут драться с тенью, — но мы были живыми, и мы были вместе. И в этой куче, в этом хаосе, среди огня, молитв, узоров на полу и Кати на кресте я наконец понял, что бой начался по-настоящему. Не «мне показалось». Не «мы сейчас его уговорим». А настоящий, грязный, жуткий бой за жизнь, где никто не обещал, что мы выйдем отсюда целыми, и где я уже не имел права быть просто школьником. Мы сцепились в один живой, тяжёлый, задыхающийся клубок, в котором больше не было ни красивых движений, ни логики, ни даже четких мыслей. Это была грязная потасовка а не дуэль. Я чувствовал, как его ткань рвётся под пальцами, как под ней напрягаются мышцы, твёрдые, будто из камня, и как он пытается вывернуться, стряхнуть нас, как стряхивают грязь с ботинка. Его локоть врезался мне в рёбра, и я услышал внутри себя сухой треск, будто кто-то сломал ветку, но боль пришла позже — сначала пришла пустота, а потом только огонь, расползающийся по боку. Я застонал, но не отпустил, потому что если бы я отпустил — всё, Катю бы убили, Славу бы растоптали, Рому и Юру бы добили, а я бы потом лежал в почве на растерзание воронам. Мы держались за него, как за единственную доску посреди ледяной реки, и я вдруг понял, что в этом месте даже воздух хотел нас утопить. Тут все против нас, как белые вороны оставленные на растерзание толпы. Как я в самом начале своего пути в этом месте. Юра цеплялся за руку твари так, будто хотел вырвать ее из плеча, а я вжимался лбом и плечом, пытаясь не дать ему развернуться, и всё равно ощущал: он нас не боится, он просто терпит, как терпят надоедливую собаку, которая мешает пройти. И в какой-то момент он перестал «терпеть». Не резко, не эффектно — просто сделал одно короткое движение, и сразу стало ясно, что это не наш бой, если играть по его правилам. Его плечо повернулось, будто он стряхивал воду, а меня швырнуло вбок, как тряпку, и я ударился о холодный пол так, что из глаз брызнули слёзы, не от эмоций — от боли и от удара. Рома тоже не удержался, его повело назад, и он скользнул по узору на полу, оставляя на красных полотнах грязные следы ботинок, а Юра сдавленно вскрикнул, потому что рука твари двинулась так, словно выламывала воздух, и этот воздух ударил в Юру, как железная балка. Я поднял голову и увидел, как Катя на кресте дернулась всем телом — не потому что её тронули, а потому что она слышала нас, чувствовала, что мы рядом, и эта надежда была как нож: она резала мне внутри всё, потому что я понимал, что надежда без силы — это просто красивая пытка. Я заставил себя встать, хотя рёбра горели так, будто в меня воткнули раскаленные спицы, и в голове всё ещё звенело, как после удара по трубе. Я увидел вокруг нас не просто помещение — я увидел ловушку: круг, факелы, узоры, красные ткани, тени, которые будто шевелились сами по себе, и пустое пространство впереди, где стояла тварь и смотрела на нас своими тремя парами глаз. Эти глаза не были человеческими — в них не было ни боли, ни презрения, ни страха, ни сомнения, только внимательное измерение расстояний, как у зверя, который оценивает добычу, но делает это не из голода, а из привычки. Я понял, что если мы продолжим биться, как школьники на улице — руками, весом, злостью, — он нас раздавит просто потому, что он сильнее и потому, что этот «храм» подчинялся ему. Тогда я начал цепляться не за него, а за место: за детали, за то, что может быть реальным в этом нереальном. В моих глазах мелькнуло что-то простое и страшное — факелы, огонь, ткань, сухие ковры на стенах, и я вдруг понял, что раз он такой уверенный, значит, ему не приходило в голову, что мы можем быть тупыми до конца и сделать то, что никто здесь не ожидает: испортить его «порядок» огнем. Помимо факелов на потолке висели медные диски на цепи. На них был огонь освещая то что не могли факела. Я не слышал звук треска хвороста так что надеялся на то в лампах было масло. Цепляясь за эту возможность я подпрыгнул и увидя в диске ничего кроме огня я понял что этой мой второй шанс, как тот который дал мне Слава. Юра с Ромой занимали все внимание этой твари и мне не нужно было волноваться но действовать нужно быстро дабы не подставлять их в опасность. Сняв цепь с крюка который висел на потолке я аккуратно взялся за самый верх цепи чтобы не обжечься и поднял руки над головой. Не очень аккуратными движениями я случайно разбрызгал масло по полу и огни падали на холодный пол. Мои друзья были далеко от зверя, им тоже страшно хотя по ним и не скажешь. Они не решались напасть в открытую как в прошлый раз зная что все пострадали кроме него самого. Мне это было на руку и я не боялся повредить своих товарищей. С размаху я кинул лампу в козла попутно чуть не попадая на себя огнем. Масло тут же сковало его и мягкий мех и он вспыхнул словно феникс. Он закричал, точнее зарычал. Это было боль вперемешку со злостью. Пока зверь кричал и размахивал лапами в пустоту Слава попятился к стене. Он не был напуганный, у него что то было в голове, какая то мысль. Он потянулся к факелу и снял его со стойки и пошел вперед на козла. Все еще не понимая что он задумал я решил отвлечь жуткого монстра криками и провокациями. Он так любезно повелся на это все и от этого у меня даже поднялся уголок губ. Слава поняв что я ему даю такой же шанс как и он мне тогда он рванул на тварь. Перевернув факел в горизонтальное положение словно копье он воткнул острую часть палки прямо в самое мягкое место которое уже растаяло от огня. Если у этого существа есть органы то они явно были сильно повреждены. Тяжелые и раздраженные вздохи сменились на звериный вопль. Он кричал, боли в нем было больше чем любого другого чувства. Это то что нам нужно было, дать понять и ему и нам всем что он не бог и не всесильное существо и что у нас есть шанс на спасение. Он повернулся скаля зубами и взмахнул лапой с острыми когтями и наотмашь ударил Славу. Это был удар полный злости и в нем не было ни капли рациональности. Слава как детская игрушка улетел в сторону и остался лежать на полу. Мир вокруг качнулся. Не красиво, не как в кино, а как будто кто-то выключил звук в огромной комнате: на секунду стало слишком тихо, даже огонь словно притих, и тварь пошатнулась, будто в ней что-то сломалось не снаружи, а внутри. Он попытался сделать шаг, но ноги подогнулись, копыта скользнули по узору, и он рухнул на колени так тяжело, что пол отозвался гулом. Череп наклонился, шесть глаз уставились куда-то мимо нас, и я увидел в них не страх, а пустоту — как будто он уже уходил из этого места, не веря, что его можно выгнать. Рома, кашляя от дыма, поднялся и с размаху вогнал в него всё, что было под рукой — я даже не понял, чем именно, может, железной частью от факела а может и своей бабочкой, — и тварь дернулась, а потом её тело будто начало осыпаться изнутри: не пеплом, а сухим, серым прахом, как старое дерево, которое наконец сгнило. Шерсть обуглилась и череп упал н апол с треском. Глаза потухли медленно, не фонарик по кнопке а тихое затмение огоньков. Веки не закрылись а в черепе просто оказались полости. Он умер. Что то встало в воздухе. В голове загудело. Он просто перестал существовать Как будто из комнаты вынули главный гвоздь, на котором висела вся эта ненормальная реальность, и всё вокруг дрогнуло, огонь взвился выше, тени задергались, а воздух вдруг стал легче, будто кто-то распахнул окно. Я закашлялся, согнулся, прижимая ладонь к ребрам, и только тогда понял, что мои руки дрожат так сильно, что я не могу их остановить. Я поднял взгляд на Катю и увидел: она жива, она смотрит, и в её глазах не было слов, только одно отчаянное «пожалуйста» — и это «пожалуйста» вернуло меня в тело, в кровь, в реальность, потому что бой закончился, а спасение еще нет. Я упал на пол обессиленный, жадно глотая воздух. Позже я и вовсе упал на спину отходя от всего что произошло. В голове не было никаких мыслей. Просто тяжело дышал. Отходя от боли в груди которая не давала наполнится моим легким полностью я услышал такие же вздохи и падение моих друзей на пол. Они тоже выдохлись не меньше моего и им тоже положен заслуженный отдых. Сквозь треск огня, собственное дыхание и жуткую боль я поднялся чтобы помочь Катей. Это далось тяжело. Кости словно были сделаны из свинца, ну те которые еще целые. Рана в плече горела и я сжимал руку дабы немного успокоить боль. Развернувшись к парням чтобы попросить о помощи я заметил как они оба смотрят в одну точку. Прищурив и опустив взгляд на место внимания моих друзей я заметил тело. Слава… Он лежал на полу. Весь в крови. Я от шока чуть не уронил челюсть не веря в то что он умер. Но он издал тихий хрип. Пытался откашляться но вышел лишь сгусток темной, багряной крови. Я ринулся к нему как можно быстрее. Я хоть и медленно ковылял но делал это изо всех оставшихся сил. Дойдя ближе я опустился на колени перед Славой. -Слава? Что случилось? Где болит? Я начал расспрашивать его попутно трогая его во всех возможных местах травм. -Везде… Ответил тот еле выдавливая слова -Черт… Слава я же тебе говорил не идти сюда! Повысил я голос Хотя я был благодарен ему ведь все таки он дал нам шансы на спасение и сам он нанес последний, решающий удар. Но я не могу простить себе что из за меня он пошел на такое. -Я правда старался… Извини… я не хотел быть таким слабым… -Нет, не извиняйся! Ты вовсе не виноват! -Я… просто хотел быть как ты… Антон… Ничего но боятся. -Нет, нет! Ты не прав! Слезы так и подступали и появился ком в горле предательски мешая говорить с ним. -Я боялся, я всегда боялся, я прямо сейчас боюсь… Я прижался лицом к его груди и вдруг… Я перестал слышать сердцебиение. Слава умер у меня на руках. Я продолжал держать его, потому что мозг отказывался принимать это, и я всё повторял и повторял его имя, как молитву, как заклинание, как будто слово могло вернуть сердце к работе. Но кровь на моих руках уже остывала, и я почувствовал, как внутри меня поднимается пустота — та самая, которая приходит после обещаний, которые ты не выполнил, после «я защищу», которые оказались просто словами. Я прижал лоб к его волосам и сидел так несколько секунд, будто мир остановился снова, как тогда в классе, когда Тихонов сказал про Соню, только теперь эта остановка была не шоком — она была расплатой. Почему я? Почему со мной так? К чему бы я не прикоснусь оставляю лишь кровь на своих же руках…. Пока я держал тело Славы у себя на руках мне на голову упало что то. Это был маленький камушек. За ним еще один. С потолка посыпалась побелка. Весь гараж задрожал. Я подумал бы землетрясение но нет. Храм начал рушится. Мы все сразу поняли что нужно выбираться. Я с трудом опустил тело Славы медленно на землю и закрыл ему глаза. Я видел так в фильмах делают. И бабушка так говорила что так мертвые успокаивают свое тело перед забвением. Я развернулся и побежал к Кате. Пол дрожал и я чудом смог удержатся на ногах. В Катиной косе был уже один локон полностью окрашен в алый. Ее зеленые глазки были все красные и опухшие от слез. Я начал развязывать веревки ускоряясь с каждой секундой. Когда обе руки были освобождены от оков она упала на землю и я смог ее подхватить в последний момент. Она уткнулась своим милым носиком мне в грудь. От этого мне стало невероятно больно потому что она прижалась прямо мне в рану но мне было все равно. Я даже и близко не попытался отстранится или отодвинуть ее. Чувство ее тепла в моих объятьях перебивало любые другие чувство включая боль. Я не хотел ее отпускать. Боялся что если отпущу что ее опять похитят. -Эй, голубки. Позвал нас Рома тяжело дыша. -Не забывайте где мы, пора сваливать. Он был прав. Я посмотрел своей Кате в глаза и она в мои. Я любовался своим отражением в ее глазах совсем недолго. Я помог ей подняться и она опираясь на мое плечо вышла первой, за ней все остальные. Выйдя в лес мы оглянулись. Гараж словно прогнулся под невидимым весом на крыше и сам он обрушился полностью. Вместе с Славой… С ним осталось и частичка меня, возможно самая человечная часть меня. Я осмотрел всех своих близких вокруг. Все были измотаны и раненые. Испуганные дети которым пришлось повзрослеть слишком рано… Посмотрев вверх я увидел тусклую линию ярко-оранжевого цвета. Наступил долгожданный рассвет, рассвет за который мы заплатили слишком многим.