Cracked actor

      Машина.       Знакомая до закатывания глаз, блестящая, вычурная — ну прям президентский кортеж. Слава медленно подходил к транспорту, прикидывая в голове, сколько отхватит за эту очередную «поездочку». Он нащупал пальцами пакет, спрятанный где-то в складках куртки и выдохнул, нервно улыбнувшись.       Чтоб этого Мирона переебало с его фетишами на трясущуюся на колёсах рухлядь и узкое пространство между креслами, в которое они еле впихивались.        Где-то в горле застряло обречённое раздражение — хотя бы от того, что Мирон разбудил его своим звонком, сказал пару слов: мол, собирайся, у папочки запара, — и повесил трубку, так и не дав Славе ничего вставить в ответ. «Запара» — это не маленький пакетик и петтинг, это минимум средний, наполненный на две трети, плотный такой пакет с порошком, и отсос — хороший, с чувством, с толком, с расстановкой. Естественно, после того как эта еврейская морда впитает в свой шнобель все радости наркоты.       Может, в первые разы Слава шёл к этой неизменно кричащей своим лоском машине с трясущимися руками, с боязнью, что случайно, от какой-то гложущей его неприязни, откусит клиенту член. Но теперь, когда он знал, что у Мирона он стоит на быстром наборе и они больше не общаются через сраного Славиного сутенёра (теперь его личный сутенёр — по крайней мере, записанный так в телефонных контактах, — это Мирон. Помнится, тот поржал с этого), Слава даже предвкушал, как снова увидит вмазанного Мирона, раскинувшегося на заднем кресле.       У папочки запара, а он прям летит к нему на крыльях любви, раскидывая носками кроссовок начинающие опадать на тротуар разноцветные листья. Романтика, ебать её рот.       Мирон сидит в этой ебучей тачке и чувствует, как кожаный салон прилипает к лопаткам сквозь тонкую ткань рубашки. Внутри всё пропитано его собственным раздражением, которое уже ни в какой парфюм не упакуешь и от которого во рту киснет. Холодно, мерзко, хуево — и, о боже, как же он заебался.       Через тонированное стекло видно, как по тротуару тащится Слава. Пинает какую-то листву, выглядит максимально уебищно и раздражающе. Мирон смотрит на него через зеркало заднего вида, и его бесит всё: то, как Слава сутулится, то, как он двигает ногами, то, что он единственный, у кого сейчас в кармане есть хоть что-то стоящее. У Мирона в голове — бесконечные цифры и графики, а у Славы — пакет и ни одной лишней мысли в башке.       Сука.       Когда дверь открывается, в салон лезет запах улицы — несет дождем, окурками и чем-то безнадежно дешевым.       Слава вваливается внутрь, и тачка моментально перестает казаться «президентским кортежем». Теперь это просто тесная машинка, в которой слишком много лишней грязи. Слава елозит своими кроссовками по обшивке двери, мажет подошвой по чистому пластику, и этот звук физически царапает череп Мирона изнутри.       — Чет ты долго, — выплевывает Мирон, не поворачивая головы. — Ты бы еще погулял, блять.       Закрывает глаза. Хочется просто высадить его нахер, обратно на холод, но вместо этого он только сильнее вжимается затылком в подголовник.       — Давай, доставай, что там у тебя.       Он откидывается на кресло, вгрызаясь взглядом куда-то в свет фонарей. Свет за стеклом дробится, расплывается мутными пятнами, и Мирон просто ждет звука шуршащего зиплока.       Пропустив мимо ушей едкое замечание про прогулку, Слава сразу сосредоточился на пальцах, сжимавших тонкую линию зипзамка, и раздражённо закатил глаза, когда Мирон бесцеремонно обронил команду доставать содержимое его кармана.       – А если и нет нихуя, ты меня просто так не рад видеть? – спросил он, поднимая взгляд на зеркало заднего вида, в котором было видно часть хмурого лица Мирона.       Мирон давится звуком — не то смешок, не то сухой кашель. В глотке снова разливается ебаная желчь. Он оборачивается.       — Не еби мне мозг, а? Просто кинь эту хуйню на подлокотник.       Он вжимается обратно в сиденье. Тело живет само по себе — дергается невпопад, в такт глухому пульсу.       — И если там хоть на грамм меньше, чем договаривались, ты вылетишь отсюда нахуй. Прямо на ходу.       Слава усмехнулся, и его пальцы наконец-то перестали дрожать. Он обхватил пакетик полностью, вытащил из кармана и поднял его, осматривая содержимое в тусклом свете лампочки под потолком тесного салона. Затем вновь кинул взгляд на зеркало.       – Я так понимаю, у тебя весы граммовые прямо с собой? – обронил он и наклонился вперёд, упираясь локтями в спинки кресел перед собой. – Или ты так, на глаз определишь?       Он повернул голову в сторону Мирона и протянул руку с пакетиком вперёд, невесомо, играючи касаясь полиэтиленом его скулы, а затем, как ему и было велено, кинул его куда-то на подлокотник. Пакетик тихо прошуршал по пластику ручки и остановился где-то в сантиметре от неминуемого падения на пол под водительским сидением.       – Что-нибудь ещё, ваша милость? – сощурившись, спросил он и наклонил голову вбок. – А то вы какой-то недовольный, у меня настроение что-то пропадает.       Мирон даже не смотрит на него.       Пропускает мимо ушей этот дешевый паясничающий тон, от которого обычно сводит зубы, но сейчас — похуй. Сейчас есть цель поважнее, чем воспитывать шутливого уёбка. ​      Он перехватывает пакет резким, выдроченным движением, пока тот не скатился в пыльную темноту под кресло. Пальцы впиваются в полиэтилен, проверяя плотность. На ощупь — вроде нормально. Не наебал.       ​— Рот закрой, — хрипло бросает он, даже не пытаясь вложить в голос угрозу. Просто констатация факта: лучше завалить ебало. ​      Телефон ложится на центральную консоль, глянцевым черным экраном вверх. Мирон вытряхивает содержимое — белая горка рассыпается по стеклу, сияя в тусклом свете салонной лампочки, как ебаный снег в Альпах. Пластиковая карта привычно ложится в руку. Дороги чертятся быстро: одна — идеально ровная, жирная; вторая — поменьше, хуёвенькая. Эстетика сейчас идет нахуй, геометрия — туда же. Он просто наклоняется, прижимаясь ноздрей почти вплотную к экрану.       Резкий вдох.       Один, второй. ​      В носу леденяще вспыхивает, по горлу сразу ползет едкая химическая горечь — привычно, блять, даже почти приятно, и не такое хавали. Он жмурится, запрокидывая голову и пережидая первую волну тошноты. Приходится судорожно сглатывать — упаси его господь блевануть на свои брендовые шмотки.       ​В черепной коробке что-то щёлкает. Мир стал почётче. Сердце, которое только что билось где-то в глотке, проваливается обратно в грудную клетку, начиная разгон до победных ста шестидесяти в минуту.       ​Мирон смотрит на экран телефона. На глянце, в уголках и по центру, осталась белая пыльца, размазанные следы дорожек. Крохи. Перевод продуктов, если подумать, но сейчас, когда по вискам уже бьёт приход, он чувствует себя щедрым богом; ну или, бля, дохуя рациональным — лишний раз пыль эту себе в десны втирать — путь к передозу, так что в пизду, проще поделиться с ближним.       ​Он лениво поворачивает телефон к Славе, сует почти в лицо, едва не тыкая углом в губы.       ​— Доешь, — голос тихий, но уже твердый, без прежней заёбанности. — Не пропадать же добру.       ​Свободная рука тяжелым весом падает Славе на затылок. Пальцы резво лезут в волосы, но не гладят, а фиксируют. Намек прозрачнее некуда.       ​— Слижи. И спускайся ниже.       ​Мирон наблюдает за ним сверху вниз, чуть прищурившись; зрачки уже наверняка сожрали всю радужку, оставив только две черные шайбы. Восприятие ощутимо сужается, взгляд застревает на Славе, все ощущения — на ебаном теплом затылке.       Слава вздрогнул и судорожно выдохнул, впитывая кожей затылка чужое прикосновение. В лицо тычится чужой телефон и ему хотелось как-нибудь пошутить про дорогущую марку, но почему-то в этот момент показалось, что шутка себя изжила, как и медленно покидающее Славу самообладание.       Не то чтобы ему не нравилось наблюдать за обдолбанным Мироном. Просто каждый раз адреналин бешено крутился в крови, когда он улавливал этот расплывчатый взгляд расширенных зрачков, эти чёткие, холодные движения — и каждый раз думал, что стаж у него с этим педиком, возможно, больше, чем карьера этого самого педика. А Слава млеет от его грубости каждый раз как в первый — когда Мирон по ошибке, по пьяни или в приходе заказал не расфуфыренную красотку из сферы услуг, а такого же обдолбанного в хлам Славу, который уже радостно почивал на своём разваливающемся диване, пялился в телек и потягивал дешёвое шампанское, наслаждаясь новогодним одиночеством, пока в какой-то момент телефон, валявшийся где-то под жопой, не завибрировал.       Мирон кончил ровно в двенадцать и таким же резким, отточенным движением, как сейчас, сжал его волосы, заставив всё проглотить, а затем любезно дал запить каким-то дорогим шампанским с барского плеча.       Когда маленькое погружение в приятные воспоминания закончилось, Слава уловил на себе выжидающий взгляд Мирона и поджал губы.       – А, ну да, секундочку подожди, – голос Славы предательски дрогнул, и он мелко вдохнул ставший душным воздух через ноздри, которые неприятно защекотало.       Хоть бы занюхнуть предложил, – обречённо подумал Слава, потому что ёбаная язвочка где-то на десне не давала спокойно жить с самого утра. Можно было бы съязвить про доплату за моральный ущерб, но настроение действительно упало, когда он склонился над белыми крошками и аккуратно высунул кончик языка, чувствуя им холодную поверхность чёрного экрана.       ​Мирон смотрит, как Слава кривится. Горечь сносит половину рта — десны и язык немеют к хуям, и Мирон знает это чувство слишком хорошо, чтобы сопереживать. Его не ебет. В ушах стоит такой звон, что всё остальное — просто фоновый мусор. Слава кажется невыносимо, до зубного скрежета медленным; он вообще не попадает в ритм его стимнутого сердечка, хотя это сердечко, кажется, уже пробило обшивку тачки и транслируется на всю улицу, уже окна далёких спальных районов разбило в сопли. ​      Мирон хлопает его по затылку, пальцы путаются в патлях слишком резко. Хотел нежно — получилось как всегда под спидами: грубо, дергано, немного мимо.       ​— Слав, ебать ты тупишь, просто нонсенс, — голос сухой, как сраная наждачка. ​      Рука сама идет к ремню, металл застежки клацает слишком громко, бьет по выкрученному на максимум восприятию.       Мирон подается вперед, тычет Славу лицом — онемевшими, сухими губами — куда-то в бедро. Из-за собственной резкости промазывает, попадает в пах, но и хуй с ним. ​      Пальцы впиваются в волосы так остервенело, что кожа на черепе натягивается до предела. Мир захлопнулся, время сдохло, свет наполовину выключен. Хули ты медлишь, Слава?       А Слава не медлил. Ну, так он чувствовал по крайней мере. Просто эта заторможенность от распирающего дёсны холода, с которой он шевелил губами, утыкаясь в чужую головку, передалась куда-то в мозги, толча в кучку пыли последние остатки разума.       Ну не в первый же раз, Слава: пришёл, увидел, отсосал — делов-то.       Он нервно попытался улыбнуться, попытался не дёргаться в чужой хватке, но глаза всё бегали по члену Мирона, а в темноте салона сложно было разглядеть, куда он там утыкается. И тогда, из какого-то желания выбесить жида ещё больше, он резко вздёрнул голову и посмотрел на Мирона с какой-то притворной жалостью, дёргано улыбаясь, насколько ему позволяли нервно подрагивающие губы.       – Так доплата за то, что я обдолбанный, будет? А то смотри – нечёткий тз, результат хз, могу и хуй откусить, – съязвил он и клацнул зубами прямо над головкой члена Мирона.       ​Мирону похуй. Абсолютно, кристально похуй. ​      Разгонка такая, что единственный лайт, который порошочек ему позволяет — это еще более дико вжаться пальцами в Славин затылок. Личико околовыебистое в пах упирается, ремень под носом мешается, давит — раздражает до зуда. Мирону хочется прямого контакта, а не пиздежа.       ​Мирон шмыгает носом. Раз. Два. ​      До одури хочется дать Славе в ебало. Просто, блять, чтобы он заткнулся.       ​Носик горяченький разбить, кровь теплую по щекам размазать; ротик непослушный, скованный до пизды, пальцами разжать и хуй туда вставить — в тепло, в мокрое, жаркое тепло.       Держать и знать, что тебе срать на бруксизм, срать на то, что эти челюсти могут сомкнуться и хуем твоим полакомиться. По-е-ба-ть. Мирон в себе уверен так, как никогда до этого. Черт бы его, сука, побрал.       ​Он выдыхает — шумно, влажно, хотя во рту все пересохло к хуям. Как же люто хочется полизаться, облить собственную пасть слюной, покусаться до мяса. Выдыхает снова — лютая пульсация кровушки сбавляет обороты. Вдыхает — поднимает снова.       ​— Слава, скажи мне, пожалуйста, — глаза закрывает от греха подальше, остатки слюны задевают острый кадык, — ты совсем тупой? ​      Нога дёргается — Мирон в душе не ебет, сама по себе или это переебаный мозг дал команду — и мажет коленкой Славе под ребра. Коротко, жестко, отрезвляюще.       И Славу отрезвило — да так, что ответ на брошенный Мироном вопрос застрял где-то в горле, не найдя себе выхода. И да, он ошибся в своих суждениях, променяв гнилую истину на жалкий каламбур, — Мирон умел чётко поставить задачу, от чего, конечно, откусить ему что-нибудь желания не убавлялось.       Он стушевался, шумно вдохнул через нос и сощурил глаза, всматриваясь в растёгнутую молнию на штанах Мирона, в стоящий член.       И единственным способом заткнуться — ну, от греха подальше, чтобы концентрированное раздражение Мирона, которое сгустило и без того спёртый и душный воздух в салоне, наконец-то прилило куда-нибудь в другие места, — было наконец-то взяться за работу: затолкать себе в глотку это мерзкое приторное желание поделиться онемением на своих губах с губами Мирона его же членом. Желание клиента — закон. Мирон — закон, как и деньги, которые он даёт, и далеко не за пустое балабольство. Просто Славе нравилось работать языком.       Поэтому он медлил с тем, чтобы взять в рот, просто водил кончиком языка по головке, собирая капли смазки, перекатывая их в онемевшем рту, пытаясь уловить их вкус. Выходило плохо, до отвращения к самому себе плохо, так, что раздражение Мирона передалось и ему самому, как зараза, липнущая через незащищённый секс.       Он наконец-то полностью обхватил головку губами, вдохнул через нос, до боли в пальцах сжал подлокотник, на который упирался рукой, дёрнул головой чуть вперёд и остановился на середине, проведя языком по липкой горячей коже. Слава почувствовал, как по подбородку уже скатывается капелька слюны и с благоговением представил, как она упадёт на брендовую обувь Мирона, и даже не скривился. Он втянул щёки и протолкнулся чуть дальше — с рвением, будто пытаясь что-то доказать себе, дождаться, когда Мирон наконец-то расцепит свои пальцы, больно сжимающие его волосы, ну просто за то, что Слава смог так глубоко взять. На глаза уже навернулись слёзы, а он всё держался, мелко подрагивая, не выпуская член из судорожно отторгающей его глотки.       Мирон закатил глаза, пытаясь найти в зеркале заднего вида ответы на гложащие его раскалывающуюся голову вопросы. Например:       – Ну и чего ты остановился? – выдохнул он, но уже не раздражённо, даже как-то сорвано, пытаясь удержать в горле вырывающийся стон.

***

      Слава нутром чувствует, как всё меняется. Секунду назад он еще пытался в иронию, в этот свой язвительный тон, но сорванный выдох Мирона обрывает всё разом, рушит нахуй все. В салоне становится слишком тихо, слишком тесно.       Шутки кончились, так и не успев начаться. Слава не долбоеб, он чувствует, когда грань пройдена. Когда Мирон из агрессивного бога превращается в обдолбанное, дрожащее нечто, которому нужно только одно — получить то, что не получил, будучи на пике, либо вытрахать всем мозги тем, что он где-то здесь слышал стук, слышал шаги, что они все знают, они все видели... Ну и, самое главное, — догнаться. Слава может сколько угодно выебываться, сколько угодно нести хуйню, но он здесь именно для этого — этакая живая приблуда для слива лишнего напряжения, иногда и для контроля.       Затыкается. Не отвечает. Опускается ниже, обмазывая губами горячую кожу, и забирает член в рот. Руки трясутся, отсосик получается, откровенно говоря, таким себе, но Слава — мальчик целеустремлённый — толкается глубже, забивая горло до упора.       И Мирону нравится, Мирон же угашенный.       Что-то внутри рассыпается, как лёд неровно расколотого мета, ломается какой-то образ, и первое, что он чувствует сквозь трещины своего тщательно выстроенного раздражения, — это жар, подступивший к щекам. Дальше — пальцы, которые мягче перехватили чужую голову, даже погладили по растрёпанным волосам, потому что просто не успевали за ритмом Славы.       Мирон рвано и часто задышал, пытаясь что-то выискать в расплывающемся салоне затуманенным взглядом.       – Слава… — просипел он, когда сам уже толкнулся в чужое горло и почувствовал не принимающее его давление, — Слава, блять.       Пришлось расставить ноги шире, колено упёрлось в дверь автомобиля, второе — в подлокотник, плечи, казалось, всё же вросли в обивку кресла. Стало тесно во всех частях тела, и единственная приятная теснота сейчас была в горле Славы, остальное перестало его интересовать как-то резко, быстро переключившись на белый шум.       Мирон прикрыл веки, даже зажмурился до разноцветных кругов перед глазами и откинулся на спинку сиденья, которая и так больно впивалась в лопатки.       Рука нервно блуждала по чужим волосам, не зная, в какой момент удобнее ухватиться за них, вернуть тот контроль, который, казалось бы, так удачно просуществовал с ним ровно до того момента, пока Слава не взял в рот. И вроде бы он мог почувствовать, что этот ублюдок заткнулся, наконец-то, если бы он мог всегда вставить член в его рот, когда того требовали ситуации его нескончаемого потока слов, — солнце стало бы, блять, ярче, а трава — зеленее и дешевле. Вот только сам по себе Мирон менялся, чувствуя предательскую, сковывающую в нежной неге реакцию организма.       Грудь разрывало, и теперь он не мог сказать точно — от употреблённой наркоты или от заставлявшего крупно вздрагивать всё тело возбуждения.       Злился на себя за такую резкую перемену настроения. Вот он, Слава, перед ним, с его членом во рту, и вытрахать бы всю гниль из его башки. Но он мог лишь нежненько, как сучка, постанывать и закусывать губу, утопая в ускользающих сквозь пальцы мечтах о тотальном контроле, который терял безвозвратно.       Особенно в моменты, когда напряжение внизу достигало своего пика, когда его собственные движения стали такими рваными, что подстроились под странный ритм Славы, поймали эту одну сраную волну. В моменты, когда влажный, склизкий вакуум Славиного рта сдавливал так, что хотелось снова ёбнуть того ногой под рёбра и погладить по голове одновременно, простонать что-то вроде смазливых фразочек про хороших мальчиков. Но сил хватило только на то, чтобы найти какую-то точку соприкосновения, снова вцепиться в его волосы, и на этот раз — с той нежностью, которую он и представлял себе, когда в первый раз попытался проделать то же самое.

***

      Славу трясет. Жмурится, давя слезы — глаза стеклянные, в висках злобно стучит. В ушах — только этот скрип мироновский, жалобный, надрывный. Сосуды в хлам, нос забит, вся выверенная холодность — в пизду. Член по нёбу, удар в гланды — Славу пиздец тошнит, во рту горькая, вязкая слюна. Терпит, втягивает высушенные щёчки, ловит рваный, конченый ритм.       Ему не нужно, чтобы Мирон был ровненько въебанным. Он и такое — дрожащее, скулящее, в сопли размазанное — сожрет. Впитает эту слабость, пока не захлебнутся оба.       Но пальцы в волосах… мешают. Лишняя, ломаная нежность, чужая. Будто Мирон вслепую зацепился за него, чтобы в пустоту не рухнуть. Слава ловит сиплый стон — Мирона разъебало с концами. Контроль сдох. И Слава просто толкается вперед, до предела, через рвотный спазм и жгучую горечь в горле. Жадно. До боли.       Мирон дёрнулся, раз, два, крупно задрожал. Вместо кругов в темноте прикрытых век замелькали звёздочки, в носу больно защипало, когда он глубоко вдохнул воздух, наполненный крошками кокса, размазанными по его лицу. Он резко положил вторую руку на голову Славы и толкнулся в него, до боли в пальцах сжав чужие волосы. Застыл в ожидании, чувствуя, как всё тело расслабляется, как член изливается в горло Славы, обмякает. Ждёт терпеливо, открывает глаза, пытается смотреть вниз, и видит всё те же сраные звёздочки. Как-то печально даже, что голова Славы опущена и он не может увидеть его лица, а за удовольствием, отпускающим его из своих объятий, следует только грёбаное разочарование. Показалось, что трезвеет, наконец-то приходит в себя, и скулит в последний раз — ослабленно, жалобно, — так, что противно от самого себя становится, будто ему не отсосали, а отлизали, как ёбаной девственнице.       – Слава, Слава, блять, что с тобой сегодня? – выдохнул он и наконец-то отпустил его голову, расслабленно обмякнув в кресле.

***

      Слава отваливается медленно.       ​Никакой эротики — чистая химия и физика: челюсти свело в замок, в горле — комок из горечи и чужого белка. Во рту ссаная кислятина, от которой зубы сводит. Хочется не глотать, а сплюнуть всё это прямо на коврик этой его вылизанной, стерильной тачки. Он скребет по языку сухой ладонью, пытаясь содрать этот вкус.       ​Поднимает взгляд. Мутный, тяжелый.       ​Мирон может сколько угодно косплеить просветление, но на деле там системный пиздец. Под тонким хлопком рубашки сердце ебашит так, что видно снаружи. Дыхание рваное, загнанное. Пальцы впились в обивку сиденья, костяшки белые.       ​Нихуя он не расслабился. Тело в ахуе. Оно пытается переварить и выблевать всё то дерьмо, что в него загнали. Внутри Славы ворочается какая-то кривая, болезненная жалость. Забить бы ее ногами, чтоб не мешала дышать.       ​— Мирон Янович, — голос плоский, чужой. — Ты дыши давай. А то вид такой, будто щас прямо здесь отъедешь.       ​Чиркает зажигалкой, сбивая кожу на пальце о холодное колесико. Искра, огонь, вонь табака. Слава затягивается жадно, до темных пятен в глазах, и просто выпускает дым в лобовое.       ​— Не части, говорю. Сердце не встанет, не ссы, я дозировку знаю. Не первый день замужем, как говорится.       ​Слава не уходит. Он сползает чуть ниже по сиденью, чувствуя бедром, как Мирона продолжает мелко, противно колотить.       ​— Посижу тут, — бросает он, глядя на тлеющий кончик сигареты. — А то выйдешь еще в окно на ходу, а мне потом объяснительные писать. ​      Сидит. Курит. Никуда не уходит.       ​Хуёво, конечно. Но как есть.