в сигаретном дыму найду тебя я

Негласные правила, существовавшие в старшей школе Ынчжан, невозможно найти ни в одном уставе. Они были прописаны чернилами витавшего в воздухе сигаретного дыма, отпечатывались в не заживающих до конца синяках, которые то и дело обновлялись в новых драках. Воплощались в иерархии, сложившейся, когда учителя опустили руки и перестали вмешиваться в дела учеников — и те сами стали решать, кто чего стоит. И на самом верху этой пищевой цепи — у окна, развалившись на подоконнике и вытянув ногу в проход, мешая другим свободно двигаться, с видом пресыщенного короля, которому всё вокруг неинтересно, — восседал Ан Сухо. Он никогда не повышал голос — ему это было не нужно. Зачем, если его имя гремело само — оно било наотмашь. Оказывало на других эффект не хуже заряженного пистолета с взведённым курком — как выстрел в тишине. Увидев Сухо однажды, забыть не представлялось возможности: вечно скучающий взгляд, зубочистка или сигарета в уголке рта; полуприкрытые веки, скрывающие холодный расчёт — он наблюдал за всем свысока. Казалось, он играл в свою игру и вмешивался, только если ему становилось интересно. Учителя его терпели и делали вид, что ничего не замечают, ученики старались держаться от него подальше — все молча принимали эти правила, не задаваясь вопросом, почему. Сухо явился до первого звонка, оставляя за собой тяжёлый шлейф сигаретного дыма — он настолько сильно впитался в его одежду, кожу, в самое его существо, что стал уже неотъемлемой частью его школьного дресс-кода. Облокотившись на стену у восточного крыла, он лениво перекатывал во рту недокуренную сигарету, пока дым вился вокруг, нехотя рассеиваясь. Красная ветровка небрежно болталась на одном плече, как забытая мысль; воротник рубашки был неаккуратно распахнут, галстук — неизвестно где. Его взгляд скользнул за второкурсником, который надеялся проскочить незаметно. Вот невезунчик: оказался не в том месте не в то время. — Эй, — позвал его Сухо. Голос звучал вяло и скучающе, казалось, он вот-вот зевнёт посреди разговора. — Подойди-ка сюда на пару секунд. Жертва неуверенно замялась — взгляд мальчишки трусливо забегал по коридору в надежде, что кто-нибудь придёт на помощь и вступится за него. Как глупо с его стороны — никто не осмелится пойти против Ан Сухо. Который уже вальяжно поманил его к себе легким движением двух сложенных вместе пальцев, и парнишке ничего не осталось, кроме как подчиниться. И он подошёл к нему медленно, осторожно, словно добровольно шёл в клетку к тигру. Сухо сделал последнюю затяжку — и кинул в него окурок. Тот попал прямо в грудь несчастного школьника и скатился вниз по рубашке, пачкая ткань дорожкой пепла. — Иди-ка и займись полезным делом, — сказал Сухо, подходя ближе. — Выброси это. И купи мне новую пачку. Мальчишка растерянно моргнул. — Я н-несовершеннолетний. Мне не продадут… В ответ на это Сухо и бровью не повёл — лишь челюсть напряглась: на скулах проступили желваки. С губ сорвался резкий, раздражённый выдох. — Айщ, — пробормотал он. Короткая фраза, всего лишь междометие, однако оно прозвучало шипением ядовитой змеи. Он подцепил воротник парнишки двумя пальцами и дёрнул — прикладывая ровно столько силы, чтобы тот, споткнувшись, беспомощно шагнул вперёд. Но паренёк и слова не успел вымолвить — из дальнего конца коридора раздался голос. — Сухо, — одно слово, произнесённое с непоколебимой твердостью и ледяным спокойствием. Баку. Он вышел из-за угла — неторопливая походка, руки в карманах, плечи расслаблены. Он не бежал, не пытался кричать или ругаться. Просто стоял с невпечатлённостью человека, видевшего подобную картину настолько часто, что она уже успела ему надоесть. Сухо едва заметно повернул голову в его сторону, глаза сузились в мгновенной оценке: стоит ли тратить на Баку драгоценные утренние часы? — Что, продолжаешь заботиться о всяком сброде? — губы Сухо скривились в хладнокровной усмешке. Баку проигнорировал вопрос — вместо этого он обернулся к пацанёнку: — Ты как? В порядке? Тот закивал — резко и быстро, — а в следующую секунду рванул прочь, запнувшись об свои кроссовки — точь-в-точь дворняга, которую внезапно выпустили из клетки на свободу. Пальцы Сухо разжались в преувеличенно небрежном жесте — он стряхнул воображаемую грязь, очищаясь от прикосновения. На его лице растянулась ухмылка, медленная и неровная — что-то среднее между усмешкой и оскалом, балансирующее на грани угрозы и безразличия. — В любом случае он не стоил моего внимания — сплошная скукота, — Сухо флегматично покрутил головой, разминая шею, прежде чем развернуться к зданию школы. Из его взгляда вмиг исчезли все хищные, опасные искры, оставив вместо себя только безразличие и никакого намёка на интерес. После он ушёл, насвистывая себе под нос и обхватывая губами новую сигарету — дым вновь обвил его пальцы своими терпкими объятиями.

***

В кабинете пахло потом и сигаретным дымом. Парты испещрены граффити и высеченными на коже дерева чужими инициалами, заляпаны засохшей жвачкой; на доске виднелись поблёкшие следы формул, так и не стёртых до конца. На задних рядах кто-то ссорился из-за зажигалки, чей-то телефон хрипло воспроизводил музыку — достаточно громко, чтобы она разлеталась по классу, стулья скрипели и дёргались под этот саундтрек в хаотичном танце — без ритма и смысла. Когда дверь распахнулась, никто даже не обратил внимания и не поднял голову. Поначалу он показался совершенно непримечательным. Одет слишком опрятно для этой дыры: белоснежная накрахмаленная рубашка плотно облегала узкие плечи, глаза скрыты за очками с тонкой оправой, стёкла которых сверкали лезвием отточенного клинка. Он держал пачку бумаг с наивной решительностью, будто ещё не успел понять, что вскоре их разорвут в клочья или растопчут — и зашёл в класс с твёрдой уверенностью, без тени сомнений. Сухо даже не взглянул в его сторону. Новые учителя приходили и уходили — и в принципе долго не задерживались. Большинству достаточно было недели, чтобы сломаться: одни прятались за бесполезными дисциплинарными наказаниями и выговорами, другие просто закрывали глаза, делая вид, что ничего не замечают, пока настоящая власть школы Ынчжан наводила порядок кулаками и отнюдь не бессмысленными угрозами. Но этот… Этот учитель… В нём было что-то странное — он отличался от серой массы других преподавателей. — Достаньте учебники, — сказал он ровным тоном, не повышая голоса. Он встал у доски, перед классом — равнодушный и невпечатлённый, — будто не замечая, что вокруг творится настоящий хаос. Естественно, никто не обратил внимания на его слова. Чья-то ручка, пролетев через весь класс, с глухим звуком стукнулась о доску. Раздался громкий, лающий смех. Некоторые ученики даже не удосужились оторваться от своих телефонов. Сухо наблюдал эту картину бесчётное количество раз, и обычно ему было глубоко плевать на происходящее. Он никогда не вмешивался — учителя не были его заботой. Однако этот… Даже не моргнул. Он просто взял мел и начал писать. Белая вязь букв заскользила по доске — его рука двигалась с чёткой, выверенной точностью, выводя символы почти с машинной аккуратностью. Ён Сиын Мел с тихим щелчком вернулся на металлический желоб подставки, и учитель развернулся к классу. — Вот моё имя, — произнёс он тем же бесстрастным тоном. Он окинул класс непроницаемым взглядом, скользя по безучастным лицам — не задерживаясь ни на одном конкретном, никого не выделяя. Почти никого. На долю секунды его глаза остановились на Сухо. Этой мимолётной задержки было достаточно, чтобы Сухо резко выпрямился на своём месте, словно его поймали за чем-то постыдным. Было что-то неестественно чистое в том, как это имя смотрелось на замызганной доске: оно совершенно не принадлежало этому пропахшему дымом сигарет, пропыленному кабинету. «Ён Си-ын»: слоги мягко оседали в его сознании — холодные, чистые, как первый снег, белоснежными хлопьями разбивающийся о бетон асфальта. Плавное переплетение согласных, точное и сбалансированное, идеально соответствовало странной, почти неестественной собранности в его позе с прямой осанкой, подчёркивало хрупкую, утончённую остроту черт лица. Красивое имя. Слишком красивое для этого места. Слишком красивое для человека, который по собственной воле осмелился сунуться в этот кромешный ад под названием «Ынчжан». И вместе с тем — оно подходило ему идеально. Сухо хотелось произнести это имя. Хотя бы раз. Проверить, как оно ляжет на его язык, почувствовать, каким оно будет на вкус — там, за зубами, в глубине его рта. В этом человеке была какая-то необъяснимая, завораживающая аккуратность — решил Сухо. Что-то холодное, отполированное, собранное, выверенное — настолько непривычное, что это раздражало. Будто его рисовали изящной ручкой с тонким стержнем, в то время как всех вокруг — грязным, марким углём. Чёткие, острые линии против жирных, неопрятных клякс обитателей Ынчжана — сплошная мазня неумелыми кривыми руками. И Сухо не понимал, почему, но от одного взгляда на этого учителя мысли путались, утекая куда-то не туда, а кончики пальцев начинали зудеть. Это осознание заставило его поморщиться. Ему это не понравилось: он не любил, когда нечто столь незначительное, как чьё-то имя, выбивало его из привычной колеи. Он выдохнул — медленно и намеренно громко. Стул отъехал назад — мерзкий скрежет задушил болтовню вокруг, парты вокруг него настороженно замолкли. Он поднялся со своего места, двигаясь плавно, медленно распрямляясь во весь рост, как готовящийся к атаке хищник. Обвёл взглядом класс — минуя учителя, холодно пронзая толпу, осуждая весь этот смех, гвалт, дерзкий хаос, посмевший прервать его мысли. — Замолкните все нахуй, — спокойно произнёс Сухо. Его голос, тихий, но пронзительный, рассек воздух ударом клинка. — Я ни черта не слышу. Класс замер. В воздухе будто образовался вакуум. Телефоны тут же были спрятаны в карманах или в рюкзаках. Разговоры оборвались на полуслове. Даже неугомонный парень с последнего ряда, который вечно умничал и не затыкался, упёрся взглядом в стол, внезапно заинтересовавшись надписями на парте. Новый учитель даже бровью не повёл. На его лице не отразилось ни признака облегчения, ни какой-либо другой реакции на этот немой вызов. Он не стал благодарить Сухо, не признал эту демонстрацию силы: казалось, он вообще не заметил, что ему только что вернули власть — протянув послушный, притихший класс на блюдечке с голубой каёмочкой, как извращённый подарок. Он просто смотрел на Сухо. И на этом всё. Сухо так же медленно опустился обратно на стул — в этот раз скрежет ножек по полу был едва слышен. Внешне он выглядел абсолютно равнодушным, если не расслабленным. На лице — извечная бесстрастная маска. Но под кожей вкрадчиво зашевелилось что-то колючее и беспокойное — жгучий жар под тонкой коркой льда. Он откинулся назад, закинув одну руку на спинку стула, и уставился на чёткий контур спины учителя, проступающий сквозь безупречно выглаженную белую рубашку. Обычно Сухо не слушал на уроках и не вникал в бормотания учителей: математика давалась ему легко, экзамены он сдавал на раз, даже не заморачиваясь — так что большинство занятий проходили для него фоновым шумом. Чаще всего он просто прикрывал глаза, вставлял наушники и уплывал в свои мысли. Однако Сиын… Сиын заставил его слушать. В какой-то момент с задних парт донеслось шушуканье — чья-то брошенная вполголоса шутка про «учителей, у которых мягкий не только характер, но и задница» и «которые выглядят слишком нежно и по-девчачьи — ну точно тепличный цветочек». Сухо даже не пошевелился. Просто медленно, нарочито лениво повернул голову — и его взгляд, тёмный, без тени веселья сделал своё дело. Шёпот умолк. Стиснув зубы, Сухо снова перевёл всё своё внимание на Сиына. Мой, — пронеслось в голове с холодной, хищной ясностью. И укрепилось в мозгу выжженным клеймом. На то, что Сиын — учитель, Сухо было плевать. Было плевать и на то, что это в корне неправильно и противоречит всем законам морали. Сиын ещё не догадывался. Но он уже принадлежал Сухо. А Сухо никогда не умел делиться. Это произошло не вдруг — не сразу. Отнюдь не внезапно: он не ворвался в эту одержимость так, как обычно врывался в драки — громко, стремительно и с размахом. Нет, это происходило медленно и тихо. Постепенно. Разгорающаяся внутри него обсессия была сравнима с тлеющим под кожей угольком, обжигающим ровно настолько, чтобы не давать покоя, но — не сжигать дотла. В последующие дни он просто наблюдал. Ловил каждое движение Сиына: как тот перемещается между партами, как держит ручку — словно то был не обычный пишущий предмет, а холодное оружие. Как перед тем, как начать выводить формулы, ровно один раз стучит мелом по доске. Заметил, что он никогда не запинается, никогда не повышает голос. А ещё он никогда — ни разу — не выглядел испуганным, не давал слабины. Сухо также подмечал и мелочи. Так он узнал, что по утрам Сиын всегда пьёт чёрный кофе, но во время обеда предпочитает консервированный молочный чай. Что Сиын ест в одиночестве за своим столом в кабинете вместо того, чтобы присоединиться к коллегам в учительской. Он редко берёт в руки телефон. И улыбается только когда проверяет работы, но даже тогда это — лишь лёгкий, едва уловимый намёк на улыбку. Слабый свет, едва пробивающийся сквозь мутное, запотевшее стекло. Это всё было чертовски странным и непривычным. Только спустя неделю Сухо с удивлением поймал себя на мысли, что вот уже целую неделю никого не избивал. Не опрокинул ни одной парты. Не терроризировал дрожащих от страха младшеклассников, швыряя в них сигареты. Не искал в чужой боли и крови подтверждения, что он всё ещё дышит и живёт. Конечно же, это не осталось незамеченным. В среду, когда Сухо равнодушно миновал потасовку в коридоре, Баку не преминул спросить: — Что с тобой? Неужели заболел? Сухо, перекатив сигарету из одного уголка рта в другой, в ответ лишь пожал плечами. Взгляд сам потянулся к силуэту, мелькнувшему в дальнем конце коридора — выглаженная голубая рубашка с закатанными рукавами, волосы слегка взъерошены сквозняком из открытого окна. — Приоритеты поменялись, — безразлично отмахнулся Сухо, однако голос выдавал его с головой. Он звучал слишком заинтересованным — яркий контраст с обычным скучающим тоном. В его голосе тлело что-то — звериное, голодное, ненасытное. Конечно же, Баку не купился на эту очевидную отговорку, но давить не стал. Сухо всегда был странным — тем ещё сумасшедшим. Эта его новая ипостась — не такая шумная и буйная, более погружённая в себя и менее кровожадная — вызывала беспокойство, но в то же время не была нежеланной. Если это сулило всем остальным меньше драк, побоев и синяков — Баку уж точно не будет возмущаться. А Сухо тем временем… Он лишь продолжал смотреть на человека, стоящего у доски, вслушивался в его речь и с удивлением ловил себя на мысли, что один только звук голоса этого учителя каким-то необъяснимым образом помогал ему быстрее и легче сосредоточиться. Сиын объяснял материал спокойным, ровным тоном, интонация — сладкая, тягучая — вязкой патокой окутывала сознание Сухо, и он позволял себе тонуть в этом голосе. Наверное, поэтому он больше не прогуливал уроки. Просто потому что это был очередной шанс увидеть Сиына, услышать его. И этого было достаточно. В один из учебных дней, когда школьный звонок уже давно разогнал остальных учеников, как стаю суетливых голубей, Сухо остался на месте. Класс опустел, и теперь тишину прерывал лишь мерный скрип ручки учителя Ён Сиына, который методично выводил что-то на бумаге. Окутанный золотистым светом проникающего сквозь не зашторенное окно солнца, он сидел за своим столом, склонившись над бумагами, вглядывался в свои записи, задумчиво щурясь. Очки съехали вниз по переносице. Воротник рубашки был чуть расстегнут — в меру, на грани приличия, рукава аккуратно закатаны до локтей, а тонкие вены на руках вздымались в такт каждому движению, оставляющему на бумаге алый след. Он не поднимал глаз до тех пор, пока присутствие Сухо — силуэт, прислонившийся к дальней стене, словно он всегда был частью этого класса — не стало чем-то, что уже невозможно было игнорировать. Тем не менее, когда их взгляды встретились, выражение лица Сиына не изменилось. — Тебе что-то нужно? — спросил он ровным голосом. В нём не было неприязни или грубости, но и намёк на радушие также отсутствовал. Будто он все ещё не мог решить, являлось ли присутствие Сухо обычной помехой или временной передышкой перед тем, что неизбежно должно было произойти. Сухо слегка склонил голову набок. Он продолжал смотреть на Сиына — его тяжёлый, томный взгляд был пристальным и сосредоточенным — таким пронзительным, что от этой почти интимной внимательности становилось не по себе. При этом он смотрел отнюдь не на исписанные листы, не на учительский стол и даже не на лицо Сиына. Его глаза скользили по всему его образу, выхватывая незначительные на первый взгляд детали: чуть заметную пульсацию венки у основания горла, которая отмеряла жизненный ритм, легкую дрожь жилки на тонком запястье, едва уловимое напряжение в плечах. — От тебя пахнет кофе и чернилами, — наконец-то произнёс Сухо небрежным тоном. Однако его взгляд был более выразителен и остр, чем слова — и именно в нём угадывалось невысказанное. Сиын в ответ медленно моргнул. — Прошу прощения? — Стоит открыть окно, — как ни в чём не бывало, продолжил Сухо. А затем, будто осенённый внезапной мыслью, стремительно пересёк кабинет, чтобы без лишних церемоний отодвинуть стул, стоявший напротив Сиына — при этом даже не спросив его разрешения. Ножки противно заскрежетали по полу — и в следующую секунду Сухо уже развалился на стуле с привычной непринуждённостью. Ему никогда не нужно было разрешение: он просто занимал пространство с такой непоколебимой уверенностью, словно оно всегда принадлежало ему. — Это место… — его взгляд скользнул по поблёкшим плакатам, покрытым пылью книжным полкам, сломанному вентилятору в углу. — … Оно ведь въестся в тебя — рано или поздно. Пропитает тебя всего — от и до. Сиын с тихим, но чётким, уверенным щелчком закрыл колпачок ручки. Звук прозвучал как финальная точка в разговоре. Он не сразу удостоил Сухо взглядом, будто это простое действие означало бы капитуляцию, признание права Сухо находиться здесь. — Тебе тут не комната для отдыха, — ответил он низким, тихим голосом. — Иди домой. — Но ты же не уходишь, — Сухо лениво повёл одним плечом и наклонился вперед, устроившись поудобнее на стуле и сложив локти на стол. Его голос был плавным и томным, как шёлк, скользящий по дереву. — Так с чего бы мне уходить? — Ты говоришь со мной неформально, обращаешься на «ты». Я вообще-то твой учитель, — после затянувшейся паузы произнёс Сиын, и его голос стал ниже и значительно острее. В ответ губы Сухо тронула медленная, едва ли не коварная улыбка, обнажившая белизну зубов в безмолвном вызове. — Знаю, — ответил он, и в этих словах не было ни капли невинности. Лишь намеренная, чистая провокация, закутанная в обволакивающую мягкость выдоха. Это сработало. Реакция была сдержанной, но она была: поза Сиына слегка изменилась, мышца на скуле едва заметно дрогнула. Он не отвёл взгляд, но при этом словно застыл на месте, а в его глазах мелькнуло понимание — похоже, этот наглый, самоуверенный мальчишка испытывает его. Сухо поднялся с привычно медленной, намеренно подчёркнутой неспешностью, заставившей стул проскрипеть в немом укоре. И наклонился вперед ровно настолько, чтобы вторгнуться в личное пространство учителя. Его тень накрыла стол, затем — ладонь Сиына, а в следующую секунду и вовсе легла на нежную линию его шеи. — Учитель, Вы кажетесь очень утомлённым, — промурлыкал он. Почтительное обращение сорвалось с его губ с оттенком насмешки — не ранящей, но обжигающей: недостаточно, чтобы задеть, оставив кровоточащую царапину, но достаточно, чтобы ощутить лёгкий укол. И это обращение «учитель» прозвучало полным противоречия шёпотом, нарушившим тишину кабинета. Уважение. Оскорбление. Оба оттенка одновременно слились воедино на выдохе. А затем, не дожидаясь ни ответа, ни разрешения — остаться или уйти — он развернулся на пятках и покинул кабинет. Дверь за ним со скрипом закрылась и с тихим щелчком захлопнулась, вновь запечатав классную комнату в гробовой тишине. Сиын ещё какое-то время просто неподвижно сидел на своём месте. Его взгляд был прикован к пустующему стулу напротив: будто Сухо сказал нечто такое, что уже нельзя было ни забыть, ни проигнорировать. А за пределами класса Ан Сухо неторопливо и в какой-то мере даже лениво шёл по коридору. Уголки его пухлых губ были изогнуты в сдержанной, но вместе с тем самодовольной ухмылке. В его голове только что родилась потрясающая идея. Всё началось с проваленного теста. На самом деле ответы давались ему легко, как и всегда, стоило ему приложить хоть малейшие усилия. Но вместо того, чтобы решать задания, он провёл весь урок, рисуя на полях: резкие угловатые линии, пару круглых очков, изгиб тонкой, изящной, но вместе с тем сильной шеи. Ни в одном из этих штрихов не было ни капли скрытности. Ни капли невинности. Он сдал тест, едва ответив на половину вопросов. Размашисто начертал своё имя сверху листа и покинул класс с видом человека, который не сделал ничего особенного. Словно не он вёл свою собственную игру, первый ход в партии которой совершил только что. В тот же день, на перемене, он разыскал классного руководителя — господина Чана. У того на лице, казалось, навечно поселились мешки под глазами, будто он с ними родился. Он всегда выглядел слишком уставшим и невыспавшимся, неготовым к тому, чтобы бороться с проблемами, которые исправно подкидывала ему школа Ынчжан, а в частности — её ученики. — Учитель, — Сухо непринуждённо устроился на стуле задом-наперёд, будто так и надо. Будто этот стул — как и сама школа — уже давно принадлежали ему. — Я завалил тест по математике. Учитель Чан уставился на него поверх своей чашки кофе. — Но у тебя никогда не было проблем с математикой. Сухо в ответ небрежно пожал плечами. — Всё бывает в первый раз, вот эта участь постигла и меня. Но я хочу исправиться. Наконец-то взяться за ум, понимаете? Классный руководитель прищурился, почуяв неладное. — С чего бы это, так внезапно? — Да просто, — Сухо одарил его своей самой ленивой и бесстыдной ухмылкой. — Я подумал, что учитель Ён мог бы мне помочь. Слышал, он выпускник Сеульского Национального Университета. Думаю, он смог бы направить меня на путь истинный. На несколько мгновений в кабинете воцарилось молчание: учитель Чан искал подвох в этой просьбе. Однако, очевидно, не найдя причин отказать, он с тяжелым вздохом сдался: — Ладно, я поговорю с ним. — Благодарю, — Сухо поднялся со стула, на ходу накидывая рюкзак на одно плечо, но, прежде чем раствориться в дверном проёме, добавил: — Ценю ваше содействие в моём стремлении к знаниям. Вот и всё. Так его план пришёл в действие — чёткий, на деле кристально прозрачный, на грани правдоподобности. Тест вернулся к нему весь испещрённый алыми пометками. Решения были перечёркнуты красными крестами, пустые места на месте ответов были обведены, а уродливая цифра 37 в углу рдела, как свежая рана. Сухо даже не нужно было смотреть на листок, чтобы знать: он провалился. Ён Сиын держал работу двумя пальцами, разглядывая её с таким видом, будто она нанесла ему личное оскорбление. — Ты ведь даже не старался, — ровно констатировал он этот вопиющий в своём бесстыдстве факт, глядя на ученика, развалившегося на стуле напротив его стола с равнодушием пациента на приёме у платного психолога. Сухо и бровью не повёл. Он ловко крутил ручку в пальцах, даже не пытаясь скрыть самодовольную усмешку, тронувшую уголки его губ. — Математика — предмет достаточно сложный, — демонстративно легко, почти издевательски бросил он. — Думаю, тебе стоит стать моим репетитором и позаниматься со мной дополнительно. Сиын с подчёркнутой аккуратностью положил листок, ровно сложив его в стопку с другими работами, при этом не удостоив Сухо ответом. Он не поддался на провокацию. — Ты завалил этот тест отнюдь не потому, что тебе не хватает мозгов, — наконец-то произнёс он, и это не звучало ни комплиментом, ни утешением. Сухо откинулся на спинку стула — тот опасно наклонился вместе с ним, балансируя на двух задних ножках. — Тогда в чём же кроется настоящая причина, а, учитель? Сиын не стал отвечать на этот явно провокационный вопрос. Вместо этого он закрыл колпачок красной ручки, поднялся со своего места, подошёл к доске и начал выводить новую порцию задач — слишком примитивных для того, кто когда-то сдавал экзамены без всяких проблем и дополнительных изучений материала. Мел тихо скрипел, рождая на полотне доски формулы. — Сядь нормально, — приказал он, даже не обернувшись. — И открой тетрадь. Сухо позволил стулу упасть обратно на все четыре ножки — их стук об пол, глухой и короткий, нарушил тишину. Сухо замер, не двигаясь с места. — Ты и впрямь собираешься тратить время на это? — Ты ведь сам попросил позаниматься с тобой. — Да, попросил. Он встал из-за парты и сделал несколько шагов вперёд — медленных, неторопливых, — пока не оказался у доски рядом с Сиыном. Вот только его интересовали отнюдь не уравнения, аккуратным почерком начертанные белым мелом. Его взгляд скользил мимо них, выискивая иное: нежный профиль красивого лица, белоснежный воротник, сегодня особенно свободно облегающий тонкую шею, затаённый в уголках пухлых, потрескавшихся губ вздох, лёгкую тень усталости под веером чернильно-чёрных ресниц. — С чего мы начнём? — тихо уточнил Сухо, как будто боясь спугнуть тишину. Сиын замер — мел остановился в паре сантиметров от следующей цифры, которая так и осталась ненаписанной. — Ты стоишь слишком близко. — Я всего лишь внимательно наблюдаю и внимаю, учитель, — голос Сухо прозвучал издевательским мурлыканьем. — Ты мне мешаешь. — Тогда отодвинься. Лишь тогда Сиын обернулся — совсем немного — и обнаружил, что Сухо пристально наблюдает за ним: его тяжёлый взгляд обманчивых, лениво полуприкрытых глаз был безошибочно сфокусирован на Сиыне. Однако он не отступил. Не отодвинулся. Как и Сухо. Они продолжали стоять друг напротив друга — непозволительно близко. Между ними промелькнула искра: что-то сродни электрическому разряду или осязаемому предупреждению — или и то, и другое вместе. — Вернись на своё место, — наконец тихо, но твёрдо произнёс Сиын. Сухо отступил — только для того, чтобы занять парту прямо перед доской. Он развалился на стуле, свободно раскинув свои длинные конечности. Его глаза так и не отрывались от того, кто теперь отказывался встречаться с ним взглядом. Сиын вновь повёл мелом по доске. Когда он заговорил, его голос прозвучал ровным, лишённым эмоций тоном. — Стоит тебе хотя бы раз допустить хоть на йоту умышленную ошибку — и наши занятия прекратятся. Я не собираюсь участвовать в твоих играх. Сухо в ответ расплылся в ухмылке, прежде чем вооружиться карандашом. — Что ж, видимо, мне придётся взяться за ум и начать прикладывать усилия. Впрочем, его взгляд, скользивший по запястью Сиына с тонкими прожилками вен на внутренней стороне, по тени на его нежной шее, что отбрасывал воротник рубашки, по грудной клетке, что равномерно вздымалась и опадала в такт ритму дыхания, — явно давал понять, что он пришёл сюда изучать отнюдь не математику. Это стало их рутиной. Они не обсуждали её вслух, но безропотно ей следовали. После последнего звонка, когда школьные коридоры пустели и затихали, наполняясь лишь эхом шагов, Сухо вплывал в кабинет — лениво потягивался и зевал, прежде чем небрежно бросить рюкзак на ближайший стул и занять место за ближайшей к доске — и, соответственно, к Сиыну — партой. Обычно учитель не приветствовал его, не оказывал радушного приема — но и не прогонял. Лишь молча протягивал листок с заданиями, очевидно стараясь, чтобы его пальцы ни в коем случае не соприкоснулись с пальцами Сухо. Эта тщательно выверенная предосторожность заставляла Сухо расплываться в ухмылке — томной, намеренной и исполненной скрытого умысла. Это был один из таких дней, когда Сухо снова оказался в этом кабинете, напротив Сиына. Небо за окном было залито жидким солнечным янтарём, свет пробивался сквозь щели в жалюзи, рисуя полосы на поверхности классной доски. Сиын склонился над столом, оставляя замечания на работе, которую Сухо недавно сдал для проверки — на этот раз тот действительно приложил усилия, чтобы решить задачи. Ровно настолько, чтобы их ритуал оставался неизменным, но всё ещё недостаточно, чтобы сдать тест и получить положительную оценку. Пока Сиын, потеряв бдительность, оставлял кроваво-алые пометки на листе, Сухо потянулся к нему. Его пальцы сомкнулись на крае рукава учителя — и он мягко потянул ткань на себя. — Ты тут испачкался чернилами, — голос Сухо прозвучал тихо и навязчиво близко. Его большой палец коснулся едва заметного пятнышка у манжеты, задержавшись чуть дольше необходимого, и скользнул с легким нажимом по тыльной стороне ладони. Сиын не вздрогнул, но его рука остановилась. — Отмою потом, — голос прозвучал ровно, без колебаний. Сухо не убрал руку. Напротив, позволил пальцам скользнуть чуть выше, к тонкой коже запястья. Сиын медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Тишина между ними была громче любого звука — натянутой струной она отдавалась в ушах оглушительным звоном. В воздухе что-то сжалось, как пружина, которая вот-вот лопнет. — Убери руку. Тебе не следует касаться меня, — негромко, но убедительно сказал Сиын. — Тогда тебе не следовало подпускать меня так близко к себе — если ты сам не хотел этого, — ответил Сухо также тихо и вместе с тем неоспоримо. — Ведь ты даже не пытаешься оттолкнуть меня. Не уворачиваешься. Не отступаешь. Не сопротивляешься. На этот раз Сиын всё же отдёрнул руку — демонстрируя или стараясь напомнить им обоим, что он действительно может это сделать. — Моя задача — преподавать. Я здесь за этим, — сказал он. — И если ты не собираешься меня слушать и вместе с тем слушаться — отправляйся домой. Сухо откинулся на спинку стула. Его взгляд тягуче проследовал вдоль линии спины Сиына — тот отвернулся, чтобы сложить бумаги, разбросанные на столе. — Но, учитель, у меня проблемы с математикой, — напомнил он. — И только ты можешь мне помочь не потонуть окончательно. В ответ он был готов получить что угодно: усталый вздох, испепеляющий насмерть взгляд, приказ убираться вон из класса. Только Сиын предпочёл промолчать — просто продолжил наводить порядок на столе с выверенной, почти механической точностью. Но Сухо заметил — кончики его ушей очаровательно порозовели. И этого факта для него было достаточно.

***

Звонок, возвещающий обеденный перерыв, отзвенел десять минут назад, однако классный кабинет оставался практически безлюдным. Большинство учеников растворились в школьных коридорах — их громкий, беззаботный смех постепенно затихал на лестничных пролётах. Дождь тихо и мерно барабанил по оконным стёклам, затуманивая их мутной дымкой и погружая комнату в мягкий, бархатно-серый полумрак. Сиын сидел за своим столом. Прямая спина выдавала собранность, неподвластную влажной серости за окном. Вооружившись красной ручкой, он пролистывал стопку математических тестов, вынося вердикт ошибкам точными, выверенными росчерками. Кончик его языка упирался во внутреннюю сторону щеки — привычка, сформировавшаяся за долгие годы предельной концентрации. Он не услышал скрипа открывающейся двери. Или услышал — но предпочёл проигнорировать. Раздался глухой звук — на стол поставили банку, и только тогда Сиын наконец-то поднял взгляд. Банка с холодным кофе. Конденсат стекал по металлическому боку, впитываясь в уголок листа и смазывая въевшиеся в бумагу чернила. — Ты всегда пропускаешь обед, — сказал Сухо. — Поэтому я подумал, что ты снова забыл о еде. Он стоял близко — слишком близко, вторгаясь в личное пространство Сиына с безразличием хозяина. Как будто обладал неотъемлемым правом находиться в нём. Его галстук привычно небрежно болтался вокруг шеи, а волосы, тёмные и мокрые из-за непогоды, были усеяны каплями, влажно блестевшими, словно расплавленный обсидиан. — Ты же понимаешь, что я могу написать на тебя жалобу за домогательства на рабочем месте? — ровно произнёс Сиын, даже не притрагиваясь к кофе. — Можешь, — легко согласился Сухо. Воздушно-игривую нотку в его голосе было сложно не заметить. — Но не станешь. — И что заставляет тебя так думать? — Потому что на самом деле тебе нравится общаться со мной — просто ты не готов признаться себе в этом, — он приблизился и склонился вперёд. Одна ладонь легла на край стола, другая же потянулась к Сиыну — нет, не для того, чтобы прикоснуться. Подушечки пальцев замерли в считанных миллиметрах от кожи его учителя. — А ещё твои уши краснеют, когда я говорю подобное. Лицо Сиына не выдавало ни единой эмоции, однако движение его ручки замерло — и этого было достаточно, чтобы выдать его с головой. Сухо расплылся в улыбке. — Хён, да ты покраснел. — Нет. Не неси чушь. — А ты не отрицай очевидное, — тихо произнёс Сухо. Его голос понизился ровно настолько, чтобы прокрасться шёпотом в самое нутро и отозваться по всему телу леденящей дрожью. Сиын щёлкнул ручкой, убирая стержень, и аккуратно положил её на стол. Его движения были чёткими и обдуманными. Он не удостоил это почти издевательское, наглое «хён» никакой реакцией — не поправил Сухо, не вздрогнул от вопиющей фамильярности. И именно этот факт — как ничто другое — давал Сухо понять, что он одерживает верх. И вот Сиын наконец посмотрел на него. — Ты ошибочно принимаешь моё терпение за интерес, — спокойно и размеренно. — А свою наглость — за обаяние. Сухо слегка склонил голову набок, забавляясь этой попыткой дать отпор. Уголки его губ дрогнули — словно он наслаждался шуткой, известной лишь ему одному, смакуя вкус тайного знания. — А ты ошибочно принимаешь своё молчание за безопасное укрытие, думая, что это тебя спасёт. Он наклонился ещё ближе. Теперь его тёплое дыхание касалось щеки Сиына. — Но этот прелестный румянец… Он выдаёт тебя с головой. Не дожидаясь ответа учителя, Сухо выпрямился и отступил, оставив на столе банку с кофе — как вызов, как знак. — Приятного аппетита, учитель. И с этими словами он лениво удалился из кабинета. Словно это вовсе не он скинул в этой тихой, зачарованной шумом дождя комнате бомбу — которая сдетонировала внезапным взрывом. К тому времени, когда прозвенел последний звонок, небо затянуло тучами, и оно, хмурое и плаксивое, разразилось дождём. Сплошная завеса воды превратила школьный двор в скопление тёмных луж, а окна — в затуманенные мутной дымкой полотна. Большинство учеников разбежались по домам, их заливистый смех и крики растворились у школьных ворот под куполами зонтов. Коридоры погрузились в почтительную тишину, которую нарушало лишь слабое эхо мокрых подошв, звук захлопывающихся шкафчиков да далёкий голос уборщицы, что напевала песню во время работы. Сиын вышел из кабинета, поправляя лямку сумки на плече. Его волосы всё ещё были слегка влажными после недавней вынужденной пробежки между учебными корпусами. Пиджак покоился на сгибе локтя, рукава белой рубашки были закатаны до локтей, привычная аккуратность и строгая чёткость читалась в каждом его движении. Он преодолел последние ступени, спускаясь к главному входу, и уже потянулся, чтобы достать зонтик… И тут он увидел его. Сухо стоял у самого выхода, прислонившись к кирпичной стене под защитой навеса, с томной небрежностью подогнув одну ногу. В его пальцах тлела сигарета — алая искра оживала каждый раз, когда фильтр касался губ. Табачный дым клубился вокруг его лица, растворяясь во влажном воздухе — сквозь эту туманную завесу едва можно было разглядеть капли дождя, жемчужинами осевшие на ключицах, потемневшие из-за влаги края школьной рубашки. Его волосы промокли, чёлка тёмными росчерками прядей прилипла ко лбу, а выражение лица оставалось нечитаемым. Он выжидал. Было понятно: он провёл здесь достаточно времени, чтобы успеть докурить сигарету, но намеренно воздержался от этого, выбрав неторопливое тление. Сиын, не дрогнув, встретил его взгляд. Он не стал спрашивать, что Сухо тут делает. Вопросы были излишни — они оба знали честный ответ. — Зонтик забыл — вот незадача, — голос Сухо прозвучал низко и хрипло. Слова сорвались с его губ вперемешку с сигаретным дымом. Это была очевидная для обоих ложь — бесцеремонная и вместе с тем нарочито небрежная. Сиын не стал утруждать себя её разоблачением. Он прошёл мимо Сухо, вытащил свой зонт из стоящей у двери подставки и одним резким, отточенным движением раскрыл его. И застыл, удерживая его так, чтобы купол покрывал не только его, но и пустующее место рядом. — Ты идёшь? В воздухе повисла короткая, вязкая пауза — на один удар сердца, — и Сухо шагнул к Сиыну. Их плечи тут же соприкоснулись. Зонт был мал. Они шли безмолвно, монотонный гул дождя служил им аккомпанементом. Дорожка к школьным воротам, скользкая и неровная, вынуждала их двигаться в такт друг другу. Шаги сплелись в единый ритм, совпадая с неестественной точностью — будто они уже проделывали это в одной из прошлых жизней. Любой, кто бросил бы на них случайный взгляд из окна — будь то задержавшийся в школе ученик или чрезмерно любопытный коллега, любящий посплетничать на досуге, — немедленно бы узрел эту картину: учитель и ученик, в унисон шагающие плечом к плечу под куполом одного зонта. Слишком близко. Их руки то и дело соприкасались, а едва заметный наклон тел навстречу друг к другу говорил громче всяких слов. Губы Сухо приподнялись в слабой улыбке. Рука дёрнулась в осознанном движении — и вот его мизинец коснулся мизинца Сиына. Тот не отстранился. Даже не вздрогнул. Хотя должен был: ведь он — старше, он — учитель. Он обязан помнить о разделяющей их пропасти. Обязан проявить благоразумие. Сухо искоса взглянул на своего учителя. В глазах вспыхнул голодный, опасный огонь. — Ты даже не пытаешься меня оттолкнуть. В ответ Сиын промолчал.

***

Солнце выглянуло ровно настолько, чтобы подсушить площадку после утреннего дождя, и ученики старших классов — рубашки навыпуск, визг подошв по мокрому бетону, весёлые вскрики, вплетённые в густой, жаркий летний воздух — тут же объявили это место своим владением. Сухо скользил среди них подобно сигаретному дыму: неуловимый, стремительный и плавный — безраздельный властелин этой игры, концентрированная власть. Мяч сам летел к нему в руки, каждый обманный маневр заставлял оппонентов теряться и спотыкаться. Пот стекал по его шее, лизал ключицы, мокрыми каплями впитываясь в футболку и оставляя на белой ткани влажные пятна. Он не сразу заметил одинокую фигуру вдали. Лишь когда отошёл к ограждению, чтобы глотнуть воды — он осознал. Сухо обхватил горлышко бутылки зубами, задирая подол футболки, чтобы вытереть лицо — и вот тогда он почувствовал: за ним наблюдают. Сухо мгновенно обернулся. Там, наполовину скрытый в тени окна на втором этаже учительского крыла, был Сиын. Он не прятался — и не демонстрировал своё присутствие открыто. Просто стоял: одна рука сжимала край оконной рамы, в то время как другая свободно свисала вдоль тела. Сухо расплылся в медленной, хищной улыбке. Он повернулся и, равнодушно бросив в сторону бутылку с водой, вернулся на площадку с видом человека, выходящего на сцену, готового поразить публику. Его последующие броски были нарочито театральными, излишне эффектными — показушничество чистой воды. До начала следующего тайма он снял футболку и небрежно перекинул её через ограждение. Тем самым он обнажил куда больше кожи, чем это предписывалось школьным уставом — явное нарушение правил. Однако никто не сказал ему ни слова: ни упрёка, ни замечания. Так всегда и было. Никто бы и не осмелился перечить ему. Сухо больше не оглядывался на окно — в этом не было нужды. Он и так знал, что на него смотрят. Позже, когда день уже клонился к вечеру, школьные коридоры опустели — последний урок закончился, но дождь начался по новой. Ученики уже давно разбежались по домам или прятались в укромных уголках в надежде избежать обязанностей, связанных с клубами по интересам. Сухо стремительной беззвучной тенью шёл по коридору, перебросив через плечо полотенце. И вот он остановился перед знакомой дверью в учительский кабинет. Она была слегка приоткрыта, тёплый жёлтый свет изнутри отбрасывал на пол тёмного коридора узкую, словно лезвие, полоску. Сухо вошёл внутрь, не утруждая себя стуком. Сиын был внутри. Сидел за своим столом. Когда дверь со скрипом распахнулась шире, он даже не вздрогнул — совершенно никак не отреагировал на неожиданное вторжение. Возможно, о приближении Сухо предупредили его шаги — а может, Сиын ждал его. Сухо шагнул внутрь кабинета и захлопнул за собой дверь с глухим щелчком. — Что, ты теперь за мной следишь? Решил стать моим личным сталкером? — сухо спросил Сиын, не поднимая глаз. Сухо не удостоил его ответом — вместо этого он направился к столу. К Сиыну. Медленно, размеренно, будто давая возможность его остановить. Давая возможность сбежать. Отступить. — Но это ты наблюдал за мной, — заявил он после короткой паузы. — Твоё присутствие здесь хоть чем-то обосновано? У тебя есть причина для визита? — Более чем, — Сухо прислонился бедром к краю стола и вновь сократил расстояние между ними до недопустимой, почти неприличной близости. Он смотрел на Сиына с вызовом — само воплощение соблазна, облачённое в школьную форму. — У тебя пуговица расстегнута. Сиын растерянно моргнул. Его брови слегка сдвинулись, лоб прорезала неглубокая морщинка. Он в замешательстве опустил взгляд вниз: галстук был слегка ослаблен, рубашка чуть помялась после долгого рабочего дня — однако он не замечал ничего неправильного. Сухо поднял руку — не для того, чтобы прикоснуться, а просто чтобы небрежным жестом указать на воротник Сиына. — Третья сверху, — пояснил он. Уголки его губ дрогнули в улыбке — игривой, но не лишённой острой колкости. — Расстёгнута. Решил, что ты захочешь поправить это недоразумение. Раз уж ты у нас такой педантичный и дотошный. Взгляд Сиына метнулся вниз. А он ведь даже не заметил. Пальцы почти инстинктивно потянулись к пуговице, но замерли на полпути, не достигнув цели. Сиын снова опустил взгляд — теперь уже медленно и осознанно и да, действительно: третья пуговица не была продета в петлю. Воротник его рубашки лежал неровно, и в этом был неуловимый диссонанс: не настолько открыто, чтобы это сошло за небрежность и вместе с тем не настолько строго-аккуратно, чтобы было слишком безупречно. Это была незначительная деталь, почти неуловимая. Мелочь, которую не разглядеть — если только не вглядываться. Он вновь поднял глаза — чтобы тут же столкнуться с взглядом Сухо. Тот смотрел на него. Как будто ждал. Наблюдал. Он более не смотрел на его лицо, нет. На этот раз взгляд Сухо был устремлён на его горло — на обнажившуюся кожу, что открывал сместившийся воротник; на линию ключиц — отчётливо выраженную и влажную от жары и пота, наполовину скрытую тенью хлопчатой ткани. Взгляд Сухо был неторопливым. Тяжёлым. Голодным. Он скользил по его коже и впивался в тело пальцем, вдавливающим кровоподтёк — чтобы прочувствовать прикосновение до предела самой боли и определить границы возможностей. — Хочешь, я поправлю? — осведомился Сухо. Его голос звучал чуть громче шёпота — клубился в кабинете, подобно дыму. — Или хочешь и дальше соблазнять меня этим, м? Знаешь, это очень отвлекает… Сиын выдохнул — резко и сдержанно. Руки стремительно взметнулись к воротнику, и он самостоятельно поправил пуговицу. Его лицо оставалось бесстрастным, однако кончики ушей выдавали его с головой: они покраснели, заливаясь глубоким алым цветом, не оставляя ни намёка на двусмысленность. Сухо тихо рассмеялся — и в этом звуке было что-то тёплое, почти нежное. — Ну, признавайся: тебе понравилось, да? Фантазировал обо мне, учитель? Может, поделишься со мной этими своими фантазиями, м? — Я оставлю тебя после уроков в качестве наказания, — ответ Сиына прозвучал слишком быстро. — Как будто в первый раз такое происходит, — улыбка Сухо стала шире. — Что ж, значит, у меня будет больше времени с тобой. Чтобы смотреть на тебя. Любоваться тобой. Наслаждаться твоей компанией. Между ними повисла долгая пауза, наполненная молчанием — натянутым, почти звенящим. Наконец Сиын встал из-за стола, выпрямляясь во весь рост. Он не стал прогонять Сухо. Не стал отчитывать его. Вместо этого он просто сказал ровным, размеренным голосом: — Садись. Ты опоздал на наше дополнительное занятие. И впервые за весь день на лице Сухо отразилось искреннее удивление. А затем всепоглощающий восторг.

***

Это произошло просто: без лишней драмы, без внезапных ссор и без грохота с силой закрытых в порыве гнева дверей. Это произошло тихо, спокойно — их отношения оборвались почти с хирургической точностью: словно умелая, стальная рука опытного врача сделала надрез, отсекая ненужное. И этот надрез был почти невидим и незаметен — пока ты не ощутишь леденящую душу пустоту, и только тогда поймёшь, что у тебя отобрали то, что было так нужно. В один из дней Сиын просто не стал ждать Сухо после уроков. С присущей ему аккуратностью собрал свои вещи, с щелчком закрыл колпачок красной ручки и, даже не оглянувшись, вышел из класса. Стремительно и точно — без промедлений, без тени сомнения: ни нерешительного колебания у дверей, ни прощального взгляда, ни затаённого дыхания у порога. Будто последние несколько недель — долгие часы дополнительных занятий, во время которых их колени то и дело соприкасались под столом, гулкая тишина, полная невысказанного, неизменное сближение, похожее на игру в кошки-мышки — когда Сухо нарушал дистанцию, но Сиын не отстранялся — всё это было бесшумно и вместе с тем совершенно внезапно стёрто, как узор мела с доски, которую никто не догадался сфотографировать на память. В первый раз Сухо решил подождать, списав это на дурное расположение духа или на внезапное изменение в расписании, о котором его забыли предупредить. Однако когда это повторилось — три дня подряд, а затем и на четвёртый день тоже, — в его груди появилось странное, душащее ощущение стеснённости: рёбра словно обмотали верёвкой и жёстко стянули. Однажды после звонка, который возвестил об окончании последнего урока, он подошёл к кабинету своего учителя — взгляд метнулся по пустому коридору — и осторожно провернул ручку. Дверь не поддалась. Сухо знал: её не заело. Она была заперта. Намеренно. Непреклонно. Табличка с надписью «Только для персонала» тускло поблескивала в свете, пробивавшемся сквозь коридорные окна, а латунная ручка оставила на его ладони холодный отпечаток. И когда он, неуклюже пытаясь придать вопросу вид небрежного ворчания поинтересовался насчет дополнительных занятий прямо на уроке, Сиын ответил, даже не отрываясь от доски: — Твои оценки улучшились. В дополнительных занятиях более нет нужды. Слова эти не несли в себе зла, в них не было ни грамма жестокости, однако они прозвучали хладнокровно и бесповоротно — и, что хуже, совершенно обезличено: тем самым тоном, каким обычно обращаются к постороннему человеку. Это была совершенно не та интонация, которую Сиын использовал, когда говорил Сухо нормально сесть за партой, не та интонация, которая звучала в те вечера, которые они проводили вместе, когда его тихий голос звучал до дрожи в кончиках пальцев близко — и Сухо угадывал в нём тёплые, почти нежные нотки. Сухо не стал отвечать. Лишь вперил взгляд в спину Сиына, в ослепительную белизну его рубашки, обнимавшую узкие плечи, ощущая, как новое, незнакомое чувство зарождается где-то под рёбрами — шевелится и разрастается, заполняя собой всё пространство. Это чувство было тёмным. Уродливым. Оно скалило свои остро заточенные зубы в желании обладать. Эта ледяная отстранённость длилась почти неделю. Вот уже почти неделю Сиын перемещался по школе так, словно Сухо и вовсе не существовало: взгляд скользил мимо него на уроках, а голос не дрогнул ни разу, когда Сухо с опозданием приходил на занятие или не сдавал домашнее задание. Создавалось впечатление, словно перед носом Сухо резко захлопнули дверь — и закрыли с обратной стороны, а у него не было ни ключа, ни лома, ни какого-либо рычага, чтобы её отворить — пусть даже с применением силы. А потом наступил момент, который обратил всё в пепел. Был поздний вечер. Школа была пуста, за исключением нескольких преподавателей и учащихся, задержавшихся в её стенах допоздна. Сухо слонялся по коридорам. Ему было откровенно скучно — и вместе с тем он был раздражён: руки были небрежно спрятаны в карманах, послевкусие недокуренной сигареты всё ещё горчило язык. Он уже собирался уйти, когда услышал голос — бархатисто низкий и тихий, он доносился из дальнего конца коридора, словно из другой реальности. То был голос Сиына. И тут он услышал его смех. Одного этого было достаточно, чтобы Сухо мгновенно замер на месте: ведь он не слышал этого звука так давно — на протяжении многих недель. С тех самых пор, как прекратились их вечерние дополнительные занятия. С тех самых пор, когда их взгляды скрещивались и замирали, задерживаясь друг на друге чуть дольше положенного над столом, заваленным испещрёнными формулами листками. Сухо крадучись приблизился к двери учительской, его движения были бесшумными, хищными. Взгляд скользнул в узкую щель в матовом стекле. Сиын был внутри. Но не один. С ним был другой мужчина — высокий, широкоплечий, одетый так, как будто ему было отнюдь не наплевать на свой внешний вид. Он склонился к Сиыну — бесцеремонно, излишне фамильярно, вторгаясь в его личное пространство, слишком близко. Его пальцы коснулись стола Сиына, пока он говорил что-то, чего Сухо не мог разобрать — да и неуслышанные слова всё равно не имели значения. То, что имело значение — улыбка Сиына, вонзившаяся в его сердце остро заточенным ножом. Эта улыбка — которая предназначалась не Сухо. Улыбка, в которой не было ни капли памяти о нём. Он не стал слушать дальше. Не остался, чтобы продолжить наблюдать за происходящим. Сухо ушёл, с силой сжимая кулаки до боли, до хруста в костяшках. Мир вокруг расплывался в злой, яростной дымке, размываясь на периферии зрения. Ему казалось, что сами школьные стены глумятся над ним. Он с силой сжал челюсти; плечи его были напряжены, мышцы задеревенели, а шаги гулким эхом бились об пол, выстукивая явное послание его ярости — словно само здание отказывалось пропускать его гнев незамеченным и поддерживало в этом ревнивом бешенстве. На следующий день в Сухо нечто переломилось. Это произошло тихо. И без насилия — по крайней мере поначалу. От него исходила угроза — безмолвная. Опасная. Та самая, от которой по спине табунами бежали мурашки, а класс погружался в пугливое молчание — стоило ему только переступить порог. На губах вновь застыла улыбка-лезвие — острая и едкая, та, что никогда не достигает глаз. Взгляд его стал тяжёл, как свинец ещё не выстрелившей пули. Ученики, начавшие было расслабляться в последнее время, вновь напрягались и съёживались в его присутствии. Какой-то несчастный уронил учебники в коридоре — Сухо, не моргнув глазом и не замедляя шага, прошёлся по ним. Какого-то худенького парнишку он швырнул на шкафчики с такой силой, что те зашатались — и раздался стон металла. И вновь по школе начали расползаться шепотки — ядовитые и жгучие, словно сорная трава. К обеду атмосфера накалилась до предела. На задней лестнице заливался слезами очередной несчастный паренёк. Ещё один, прихрамывая на одну ногу, выползал из туалета — воротник его рубашки был заляпан кровью. Смех — острый, пустой, бездушный — резал напряжённую, густую тишину, безразличным эхом отдаваясь в стенах школы. Сухо даже не нужно было повышать голос. Не нужно было кричать. Не нужно было приказывать. Он стал теперь живым воплощением необузданной, неукротимой бури. Даже тупица Баку заметил изменения — а это о многом говорило: обычно тот был невнимательным и многое пропускал мимо себя. Он нагнал Сухо у выхода из школы и, положив руку на его плечо, сказал тихим, но твёрдым голосом: — Ты же стал меняться в лучшую сторону, — в его словах сквозило явное замешательство, и сам он выглядел сбитым с толку. — Что случилось-то, чёрт возьми? Сухо, даже не удостоив его взглядом, повёл плечом, сбрасывая чужую руку. Ответ его был безжизненным и холодным — как предгрозовое затишье. — Может, мне просто наскучило изображать из себя хорошего парня. И вот Сухо разжёг огонь. За спортзалом находился мусорный бак — проржавевший по краям, он был доверху наполнен разорванными в клочья кусками бумаги, старыми экзаменационными работами — сплошной беспорядок. Туда он бросил и своё: учебник с испещренными чернилами полями — заметками, которые они писали вместе с Сиыном. Сухо чиркнул спичкой, медленно поджигая её и наблюдая, как зарождается огонь. Коснулся им уголка одной страницы — и позволил пламени поглотить всё без остатка. Было что-то гипнотическое и почти терапевтическое в этом акте уничтожения — в том, как пламя жадно пожирало бумагу: жар нарастал, страницы чернели, обугливаясь, буквы обращались в прах прошлого прямо у него на глазах. Он стоял, не двигаясь, вперив взгляд в бушующее пламя. В воздухе стоял густой запах горелой бумаги — сожженной памяти. Пока спичка не успела погаснуть, он поднёс её к зажатой между губ сигарете. Пламя вспыхнуло вновь, на мгновение озарив его лицо, и Сухо сделал глубокую затяжку. Лёгкие заполнил дым — обжигающе горячий, горький, едкий. На короткое, блаженное мгновение всё внутри занемело, и этого было достаточно, чтобы притупить другие ощущения и вытеснить всё остальное: навязчивые мысли, звук тихого голоса, эхом звенящим в ушах, лицо, образ которого возникал перед глазами, стоило ему сомкнуть веки. Огонь не принёс ему долгожданный покой и удовлетворение — отнюдь нет. Но он ощущался чем-то реальным. Гораздо более реальным, чем всё то, что происходило последние несколько недель. Он погряз в этом ощущении, смакуя секунды блаженного онемения. Но вот за его спиной раздались шаги. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто пришёл. — Сухо. Его имя, произнесённое тем самым голосом. Оно всё равно ударило его наотмашь, подобно пощёчине. Он продолжал бесцельно вглядываться в дым. Рука, свободная от сигареты, сжалась в кулак. Он позволил молчаливой паузе затянуться — до тех пор пока сам не начал задыхаться в этой тишине невысказанного. — Знаешь, а я почему-то так и думал, что ты придёшь, — пробормотал он, так и не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло и грубо — в том числе из-за чувств, имя которым он упрямо не хотел давать. Сиын безмолвствовал — просто стоял позади него. Молчание всё растягивалось и растягивалось — до тех пор, пока не стало невыносимым. Сухо повернулся — медленно, выверенно. Глаза его горели огнём — отнюдь не отражением того пламени, что разгоралось рядом. Он скривился — губы ломко изогнулись в нечто, балансирующее между улыбкой и оскалом. — Ну, и что ты собираешься теперь делать? — выплюнул вопрос он. — Будешь читать мне нотации? Отругаешь? Пожалуешься директору? Или вызовешь в школу моих родителей? Сухо замолчал на несколько мгновений — чуть дольше, чем это было необходимо, а затем добавил: — Ой, виноват, забыл. Последнее невозможно, ведь они, блядь, мертвы. Слова обрушились на них обоих — громкие, жёсткие, тяжёлые. Тяжелее, чем он ожидал. Возможно, даже тяжелее, чем он того хотел. Голос надломился на последнем слоге, но ему удалось скрыть этот изъян за очередной затяжкой. Сухо стряхнул пепел на землю — словно это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что он до сих пор мог держать под контролем. Сиын не стал отвечать сразу. Однако что-то в его позе изменилось — едва заметная деталь, тусклый проблеск, который легко можно было пропустить, если не знать его хорошо. Пальцы Сухо дрогнули, прежде чем вновь сжаться в кулаки. И в этот самый момент Сухо — надменный, жестокий, дерзкий и вместе с тем совершенно невыносимый Сухо — впервые не казался ни угрозой, ни насмешкой, ни даже отвергнутым любовником. Впервые он был просто мальчишкой. Обычным мальчишкой. Который был одинок. Которого бросали много раз — и слишком многие люди, — и в результате он научился ожесточаться и кусать первым до того, как его успеют в очередной раз кинуть, как ненужную, нежеланную дворняжку. — Ты запер дверь, — на этот раз его голос прозвучал тише. Слова оседали на языке едким привкусом ржавчины. — Ты даже не попрощался. Просто… Оборвал все ниточки, связывающие нас. Вырезал меня из своего расписания, из своего времени — из своей жизни. Словно я какая-то ошибка, которую ты попросту решил стереть. Ответом ему было молчание. Сухо шагнул ближе. И тогда, всего на миг — равный одному вздоху, — он узрел это: искру в глазах Сиына. Не жалость. Не гнев. Это было нечто похожее на боль. Славно. Сухо жаждал заставить его почувствовать — хоть что-нибудь. Ему это было необходимо. Необходимо, чтобы Сиын понял, что наделал. Осознал цену содеянного. Он указал на дым, клубами уходящий ввысь. Лицо исказила улыбка — которая так и не достигла его глаз. — Вот, что происходит, когда огонь оставляют без присмотра, — тихо, медленно, почти угрожающе сказал он. — Он не гаснет. А распространяется. И если Сиын собирался предать забвению всё, что происходило между ними, словно это не имело никакого значения; если он собирался делать вид, что Сухо — всего лишь очередной его ученик, всего лишь ещё одно безликое лицо в толпе — тогда Сухо станет пожаром, который проигнорировать будет невозможно. Даже если для этого ему придётся предать огню всю эту чёртову школу — лишь бы удостоиться одного-единственного взгляда этих очаровательных глаз.

***

Сиын тихо, почти беззвучно закрыл дверь в свой кабинет — словно опасаясь потревожить нечто хрупкое и ломкое, хотя поблизости никого и не было. Школа опустела ещё несколькими часами ранее, и в здании воцарилась та особая гнетущая тишина, что возникает вместе с приходом темноты: от стен больше не отражается эхо шагов и заливистый смех. Всё, от чего ты бежал, от чего прятался при свете дня, настигает тебя в этом жутком безмолвии. Сиын опустился за свой стол: руки спокойно легли на его поверхность, осанка осталась безупречно прямой — настоящий образец самообладания. Но внутри него всё сжималось и содрогалось. График дополнительных занятий был начисто стёрт из его ежедневника. Это стало первым шагом. Дверь в его кабинет отныне оставалась запертой. Это был второй шаг. Он перестал задерживаться в коридорах, намеренно замедляя шаг, перестал оставлять место для разговоров, от которых становилось слишком тепло, слишком хорошо, слишком интимно, слишком страшно. Он провёл черту. Установил границу, как и подобает профессионалу. Без злости, без жестокости, а с разумной холодной отстранённостью — установил ту самую безупречную дистанцию, которая должна была стать основой для их отношений. Которая и должна была быть у них с самого начала. Однако Сухо не воспринял эту границу как предупреждение. Он счёл её предательством — остро заточенным лезвием в спину. А ещё Сиын не мог выбросить из головы то его выражение лица. То, как смотрел на него Сухо, когда наконец-то обернулся к нему: отблески пламени плясали на его лице причудливыми тенями, словно отголоски древней, почти забытой, израненной, яростной боли. В тот самый момент Сиын почувствовал: он сам поджёг спичку. Он облил всё бензином, а затем ушёл, повернув ключ в замке. Он думал, что это поможет. Думал, что это станет спасением. Думал, что если он просто остановится, прекратит всё это — станет недосягаемым, неприкосновенным, — то Сухо забудет его и двинется дальше. В конце концов, Сухо — обычный ученик. Совсем юнец. Непоседливый и неугомонный. Такие, как он, быстро меняют свои увлечения: страсть вспыхивает, подобно пламени, но и исчезает быстро. Но Сухо не успокоился; его огонь не угас, наоборот — превратился в бушующее, неукротимое пламя. И теперь он методично и хладнокровно начал сжигать всё дотла. За последнюю неделю произошло три драки. Два отстранения от занятий. Разбитое вдребезги окно. Один учитель чуть не подал заявление об увольнении после того, как Сухо с ледяным спокойствием посоветовал ему: «Не лезь не в своё дело, коль дороги зубы». Даже Баку, который обычно следил за Сухо с терпением человека, привыкшего иметь дело с диким, неуправляемым зверьём, начал держаться на почтительной дистанции, не зная наверняка: порвался ли поводок — или же его и вовсе никогда не существовало. Сиын устало потёр глаза основанием ладони. Он не спал. И не высыпался — сон бежал от него. Память то и дело услужливо подкидывала обрывки воспоминаний: мимолётные жесты, взгляды украдкой, которые соперничали с гляделками в тишине кабинета — слишком долгими, слишком интимными. Голос Сухо, сигаретным дымом обволакивающий очередную совершенно бесстыжую фразу, предназначенную для провокации. Все эти воспоминания должны были быть незначительными для него. Он должен был с лёгкостью отбросить это — и забыть. Начисто стереть из памяти. Это не должно было иметь абсолютно никакого значения. И всё равно Сиын не мог. Ни выбросить из головы, ни забыть. Ни обнулить. Потому что где-то между дополнительными занятиями тихими вечерами и теми безмятежными обеденными часами, когда Сухо забывал надеть маску того, кого страшится вся школа, и просто сидел рядом с Сиыном, задавая ему вопросы, на которые на самом деле уже знал ответы, — что-то изменилось. Что-то, что Сиыну следовало заметить раньше. Что-то, что он должен был пресечь на корню. Но он не сделал этого. Более того — он позволил этому прорасти и расцвести. А теперь этот распустившийся цветок непозволительного обернулся ему кровожадным оскалом. Открыв ящик стола, он достал тест, который Сухо завалил нарочно. Однако Сиын всё равно проверил, обведя красной ручкой ответы, которые были нарочито, очевидно неверными и по-детски глупыми. И всё же этот почерк… Он был таким знакомым. Родным. До боли. Небрежный, но уверенный, волевой. Безрассудный — и парадоксально осознанный. Сиын провёл пальцем по краю листа — словно надеясь, что высохшие чернила могли сохранить чужое тепло. — Давай же, накажи меня, учитель. — Так и будешь притворяться, что тебе всё это не нравится? Что в тайне ты не наслаждаешься всем этим? Наверное, это было сказано в шутку. Или нет. Может, Сухо действительно вкладывал искренний, по-обнажённому честный смысл в каждое слово. В любом случае это было безрассудно. Неприемлемо. В конце концов — опасно, даже губительно. Сиыну стоило бы доложить об этом. Написать жалобу. Он должен был отослать Сухо — к школьному психологу, в комнату для отработки наказаний, к директору — куда угодно, лишь бы подальше от себя и от своего кабинета. Пресечь все эти украденные мгновения непозволительной близости, когда воздух становился слишком густым и искрился от напряжения — так, что дышать больше не представлялось возможным. Вместо этого Сиын убрал испещрённый красными пометками тест, закрыл ящик и попытался забыть. Но все попытки оказались тщетными. Он не мог выкинуть Сухо из своей головы — так же как и тот упрямо не собирался исчезать из его жизни. Со стороны спортивного зала донёсся отдалённый шум — звук удара, затем грохот и последовавший за ним измождённый крик, в котором угадывалось знакомое до боли имя. Сиын не вздрогнул. Он сидел в неподвижной, окаменевшей позе, сложив руки на коленях будто в мольбе — пусть он уже и утратил всякую веру. Даже в собственный контроль и выдержку. И впервые с того самого момента, как он пересёк порог школы Ынчжан — впервые Ён Сиын почувствовал страх. Не за Сухо — отнюдь. Это был страх перед тем, что он пробудил и вместе с тем высвободил. Перед тем, что Сиын вскормил собственными руками, чему он сам позволил разрастись и расцвести так непозволительно близко. Перед тем, что может сулить столь всепоглощающая привязанность того, кто, начав, вовсе не умеет отступать и останавливаться. И что хуже всего, какая-то часть его — та самая, что всё ещё помнила, как ладонь Сухо мимолётными касаниями задевала его руку — почти нагло и явно намеренно. Помнила его голос, тихий, довольный, жадный; и слова, брошенные этим самым голосом: «Я не хочу, чтобы кто-либо ещё смотрел на тебя. Кроме меня. Я не позволю». Эта его часть не была достаточно напугана, чтобы сбежать от всего этого сумасшествия. Потребовались недели, чтобы он наконец-то смог признать это не только в мыслях, но и на некоем глубинном, подсознательном уровне: его тело продолжало стремиться к Сухо, невольно склонялось к нему. Даже когда сам Сиын внушал себе держаться подальше — взгляд его неизменно находил знакомый силуэт в глубине класса, на задних партах, а одинокие ночи ощущались привкусом табака на губах и кончике языка. Того самого табака, который Сиын никогда не курил. Конечно, границы всё ещё существовали между ними. Но Сиын так много раз безмолвно переступал через них, что теперь они уже потеряли своё значение. Он вновь нашёл Сухо поздно вечером. Дверь на крышу была приоткрыта — как будто тому уже стало всё равно на возможность быть пойманным за очередным хулиганством. Она распахнулась с противным скрипом — но Сухо даже не вздрогнул. Он стоял на самом краю. Одна рука — в кармане, другая небрежно удерживала тлеющую сигарету. Дым туманными клубами струился между его пальцев подобно разматывающейся шёлковой нити. Его спина была напряжена, плечи — чуть приподняты вверх и подобраны. Однако он не выглядел как человек, готовый вот-вот обратиться в бегство. Скорее, как тот, кто вот-вот бросит вызов миру: давай же, останови меня. Если сможешь. — Я думал, ты уже ушёл, — голос Сиына прозвучал тихо. Порыв ветра подхватил его слова. Сухо обернулся — немного, лишь настолько, чтобы тусклый свет лёг на его скулу. Глаза его оставались в тени, но даже так в них можно было безошибочно уловить стальной острый блеск. Он не улыбнулся. Не поприветствовал своего учителя. Не сказал ничего в ответ. Просто стоял и смотрел. — А я думал, что учитель решил исчезнуть из моей жизни, — наконец-то ответил Сухо. Его голос прозвучал хрипло — то ли из-за долгого безмолвствования, то ли из-за табачного дыма — а может, и из-за обоих факторов сразу. Сиын приблизился. Шаг. Второй. Затем третий — пока мир не сузился до тёплого дыхания Сухо и отсвета тлеющей сигареты, угасающим заревом оседающей на его нижней губе. — Я пытался, — честно признался Сиын — скорее самому себе, чем Сухо. — Но это не помогло. И тогда, не дав Сухо опомниться и среагировать на сказанную фразу очередной колкостью, резким движением, насмешливым, едким вопросом — в попытке защитить то немногое, что осталось от его гордости, — Сиын протянул руку. Двумя пальцами он обхватил зажатую в губах Сухо сигарету и вынул её. Движения его были неспешными и вместе с тем тщательно обдуманными — исповедь в её обнажённой искренности. Признание — которое наконец-то свершилось. Сиын поднёс сигарету к своим губам. Сделал глубокую, медленную затяжку. Дым наполнил его лёгкие, словно украденный глоток жизни — который Сиын отнюдь не заслужил. Всё это время он не сводил глаз с Сухо. А в следующую секунду Сиын подался вперёд — и выдохнул дым прямо Сухо в лицо — которое вдруг смягчилось, потеплело, а ещё… Оказалось теперь пугающе — и вместе с тем захватывающе — близко. Сухо даже не шелохнулся. Он попросту не мог пошевелиться. Губы его чуть приоткрылись — не от удивления или смятения, но от чего-то более тёмного и жгучего. Словно вся ярость, голод и боль, что он в себе давил все эти недели, сплелись в ком и внезапно вновь обрели имя. — Учитель, — вырвалось шёпотом на выдохе. Голос треснул, подобно льду, рассекающемуся надвое посередине. Сиын не удостоил его ответом — он просто смотрел. Уже не как преподаватель, не как человек, скованный правилами и условностями, но как тот, кто наконец-то признался себе в изнуряющем, сводящем с ума голоде. А Сухо всё это время был той самой трапезой, что была предложена ему — и в которой он сам себе сознательно отказывал. И вот тогда они столкнулись. Их первый поцелуй не был нежным. Не был медленным. Он был отчаянным и диким. Они целовались с той концентрированной яростью и нетерпением, которые появляются тогда, когда наконец-то даёшь волю давно сдерживаемым чувствам. Их губы жадно сливались воедино, судорожно ловили разделённое на двоих дыхание — этими нетерпеливыми ласками они будто пытались стереть те ненавистные секунды, которые им пришлось провести друг без друга. Сухо вцепился в рубашку Сиына, сминая ткань в кулаке, — ему нужен был якорь, чтобы удержаться в реальности, иначе он целиком и полностью потонул бы в лавине чувств — и вместе с тем в этом моменте. Пальцы Сиына запутались в его волосах, жарким теплом обжигали чувствительную шею, притягивая его ближе-ближе-ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра пространства, пока они не слились воедино целиком и полностью — так, чтобы между ними был лишь горьковатый привкус сигаретного дыма, сладость всепоглощающего желания и горечь всех тех слов, что так и остались невысказанными. Порывы ветра — резкие, холодящие их разгорячённые тела, — кружили вокруг, но они не чувствовали их. Ведь они горели. Вместе. Холод им был не страшен. Поцелуй не завершился, а только прервался, — и лишь потому что им пришлось это сделать. Потому что дыхание закончилось. Мир вокруг имел свои законы: он требовал воздуха, требовал находиться на расстоянии — всё то, до чего ни Сиыну, ни Сухо не было дела. Им это было не нужно: ни воздух, ни расстояние. Лишь этот момент — и ничего больше. Они отстранились друг от друга: влажные губы слегка приоткрыты, оба прерывисто дышали, трепеща на грани нового столкновения. Сухо по-прежнему сжимал в руке рубашку Сиына. Большой палец того мягко скользил по уголку рта Сухо, поглаживая и будто пытаясь запомнить, как секунду назад он прикасался к губам Сухо, и они горели вместе. И на мгновение — долгое, блаженное, нужное — они застыли в этом моменте: в звенящей тиши крыши, парящие над обычным серым миром. В своём собственном пространстве, где нет осточертевших правил, а расплата за их несоблюдение отстала на шаг, и последствия ещё не настигли их. Это было неправильно. Более того — опасно. Учитель и ученик. Тело к телу. Сплетённые в тугой узел чувств. Чувств, в которых явно угадывалась потребность и вместе с ней наваждение, губительное, сладко-ядовитое на вкус. Которое точно уничтожит их окончательно. Однако ни один из них даже не попытался отстраниться. Не попытался исправить всё и вернуть на круги своя — в правильную, устаканившуюся колею, предписанную правилами серого мира. Потому что то, что было между ними — то была не любовь. То было столкновение. Намеренная, замедленная, будто в слоу-мо катастрофа, которую они снова и снова выбирали. Потому что это было единственным, что заставляло их чувствовать себя живыми. И вдруг Сухо тихо пробормотал — почти вопрос, если бы он не был произнесён с пугающей ясностью и твёрдым намерением: — Позволь мне пойти с тобой. Сиын не стал уточнять, что тот имеет в виду. Не сказал: «Это было ошибкой». Не сказал: «Иди домой». Он не произнёс ничего из того, что сказал бы человек, привыкший строго придерживаться правил. Лишь кивнул — резко, быстро, чётко — и отвернулся. Пока Сиын вёл машину — они молчали. Город за окнами автомобиля проносился мимо размытыми потоками света и тени — золото вперемешку с серостью, — а огни уличных фонарей, словно падающие искрящиеся угольки-брызги, скользили по стеклу. В салоне царил полумрак, окутанный приглушённым гулом мотора и напряжённой тишиной, витающей между двумя пассажирами. Тишина, казалось, пульсировала из-за всех так и не сказанных вслух слов. Сухо восседал на пассажирском сидении, небрежно подогнув одну ногу и всем корпусом развернувшись в сторону человека за рулём. Выражение его лица оставалось привычно нечитаемым: взгляд скользил между дорогой и профилем Сиына, подмечая напряжённую линию его челюсти и то, как пальцы сжимали рычаг коробки передач — сильно, с нажимом, до побелевших костяшек. От него веяло сдержанностью — Сухо легко мог учуять её. И от этого осознания его собственная кровь пела в предвкушении — тёмного, сладкого, греховного. Светофор загорелся красным — машина замерла, и Сухо подался вперёд, опираясь локтем на разделяющую их центральную консоль. Он протянул руку — медленно, с чётким намерением, — и вот его ладонь легла на бедро Сиына, тёплое и упругое под тканью брюк, и сжала его, заявляя свои права на этого мужчину. Словно ставя клеймо. Без нежности. Без робости. Без застенчивости. Сиын мгновенно напрягся. Его дыхание чуть сбилось, однако он не отстранился. Лишь продолжил смотреть на дорогу, крепко стиснув зубы. Большой палец Сухо пришёл в движение: угрожающе неспешно он огладил чувствительное местечко под коленом, прежде чем двинуться чуть выше с той небрежной уверенностью, что ясно давала понять: он не будет просить разрешения. Оно ему не нужно — он просто возьмёт своё. Пальцы сжались, впиваясь в плоть с почти болезненной силой, помечая свою территорию — притязания, собственничество, почти переходящее в жестокость. — Ты действительно будешь заставлять меня ждать? — едва ли не промурлыкал Сухо. Его голос прозвучал хрипло — от предвкушения вперемешку с нетерпением. Взгляд прожигал щёку Сиына. — После всего случившегося? Костяшки пальцев Сиына побелели. Зажёгся зелёный свет. Он ничего не сказал в ответ, даже не посмотрел на Сухо — однако машина рванула вперёд слишком резко, словно что-то внутри него надломилось. Словно контроль теперь был всего лишь иллюзией, которую он с трудом удерживал. Сухо расплылся в улыбке — медленной и острой. Ладонь скользнула чуть выше по бедру — не форсируя события, а напоминая. Клеймо. Его глаза сверкали во мраке — не насмешливо, отнюдь. В них читалось что-то куда более опасное: голод, чувство собственности, жажда обладания. Воздух между ними накалился до предела и будто вот-вот мог вспыхнуть от одного-единственного слова. Но они не проронили ни звука, даже когда переступали порог квартиры Сиына. Им и не нужно было — оба точно знали, чем закончится эта ночь. В тот миг, когда за ними захлопнулась входная дверь, казалось, сдетонировал запал, всё это время таившийся под толщей их самообладания. Не было ни единой секундной нерешительности или промедления. Ни слова, ни вздоха сомнения — только жар, первозданный и неукротимый, мгновенно вспыхнувший между ними пламенем страсти. Сухо не стал дожидаться церемониальных приглашений, не тратил время на то, чтобы рассмотреть детали жилища Сиына, хотя ему запомнился аромат свежего белья, запах выцветших от времени книг, а также лёгкий шлейф мыла, витавший в воздухе — словно отголосок Сиына в этой квартире, угадываемый на его собственной коже. Потому что Сухо тут же набросился на него. Он не стал сдерживаться — и спустил с цепи всех своих демонов. А Сиын и не сопротивлялся: наоборот, встретил взгляд Сухо с вызовом и желанием, его руки обвили Сухо за талию, притягивая того ближе. Их губы встретились в поцелуе, который походил скорее на схватку: они жадно вгрызались друг в друга, зубами задевая нежную плоть; они дышали друг другом и не могли оторваться, утопая в этом безумии. Сухо судорожно выдохнул прямо в рот своего учителя: Боже, он ждал этого неделями, если не месяцами. Он целовал Сиына с отчаянной потребностью присвоить, заклеймить, поглотить и испепелить дотла каждую крупицу расстояния, что их разделяла, каждую секунду, что они провели вдали друг от друга. Он простонал прямо в рот Сиына — низко, несдержанно, голодно, словно этот самый звук рвался из его горла с того самого дня, как он увидел, как Сиын выводит своё имя на школьной доске. Спотыкаясь, они двинулись в сторону гостиной, попутно налетая на стену: Сухо тут же прижал Сиына к её поверхности, вжимаясь в него всем своим телом. Не переставая целовать своего учителя: губы скользили по щеке, шее, ключицам — жадно, влажно, властно — собственнически. Инстинктивно. Пальцы впились в бедра Сиына — с силой, словно он стремился оставить на них отметины; доказательство того, что происходящее не ошибка и не плод воображения. Чтобы лишний раз подтвердить, что это — неизбежная реальность. Господи, наконец-то это стало реальностью. — Ты принадлежишь мне. Ты же понимаешь это? — прошептал Сухо, не отрываясь от губ Сиына. Его язык скользнул вглубь горячего рта, пробуя на вкус все извинения, которые Сиын так и не смог произнести вслух — но которые так отчаянно выкрикивало его тело. Несмотря на разницу в возрасте, несмотря на все условности, что существовали между ними, несмотря на их положение, именно Сухо вёл в их тандеме своей непоколебимой уверенностью. А Сиын, при всей своей аскетичной сдержанности, выдержке и холодности — позволял. Ветровка и пиджак упали на пол — не сразу, нет: Сухо не торопился. Он хотел, чтобы Сиын понял — и запомнил, — чего был лишён. Сухо осыпал поцелуями нежную шею, жадно покусывая кожу и оставляя на её холсте отметины — которые останутся немым доказательством принадлежности. — Блядь, несколько недель без тебя… — снова прошептал Сухо. Ладони скользнули под рубашку Сиына, впитывая жар его кожи. — Я думал, что попросту сойду с ума. Но теперь я здесь, с тобой. И ни за что тебя не отпущу. Сиын отозвался глухим, сдавленным стоном, его пальцы вплелись в волосы Сухо — тем самым бесстыже поощряя последнего. Его возбуждение было очевидно: он совершенно беззастенчиво тёрся бёдрами о ногу Сухо. Но, несмотря на то, что оба пылали от желания, Сухо не терял контроля. Он действовал неторопливо, намеренно замедлялся, чтобы насладиться Сиыном, впитать в себя каждый сантиметр его тела, каждую секунду, проведённую с ним. Сухо касался его со смесью благоговения и голода, словно составлял карту территории, что наконец-то принадлежала ему. Пальцы путешествовали по коже, запоминая её фактуру, её тепло. Сухо прижал запястья Сиына над головой — крепко и властно — и прошептал сладкие угрозы, заставившие обоих содрогнуться в нетерпении: — Ты запомнишь это. Навсегда — и никогда забыть не сможешь, — выдохнул он прямо в ухо Сиыну, обдавая чувствительную, краснеющую кожу жаром своего дыхания. — И больше никто и никогда не посмеет к тебе прикоснуться. Нежные ласки сменялись властными, почти грубыми прикосновениями; мягкие и томительные поцелуи резко контрастировали с сильной хваткой, что оставляла за собой наливающиеся кровью синяки — напряжение нарастало с каждым вздохом. Сиын — его обыкновенно сдержанный, хладнокровный учитель — встретил взгляд Сухо с неистовой, необузданной страстью, а в том, как он выгибался навстречу прикосновениям, не было ни капли стеснения. — Много слова да мало дела, — пробормотал в ответ он ровным голосом, в котором проскальзывали явные нотки голода и нетерпения. И это лишь сильнее подстегнуло Сухо. Руки Сухо опускались всё ниже. Его пальцы, жадные до каждого сантиметра, скользили по коже в попытке запечатлеть в памяти карту тела Сиына. С яростным нетерпением он избавил его от одежды. Тот приглушённо ахнул, когда Сухо поднял его — обнажённого и пылающего в огне страсти, разделённой на двоих — на руки. За несколько шагов Сухо донёс свою драгоценную ношу до дивана. Движения его были грубыми, полные собственнического инстинкта, а хватка — до синяков — явно говорила о его жадности и желании. Сухо всё ещё оставался почти одетым: рубашка была наполовину расстегнута, воротник сдвинут, рукава закатаны ровно настолько, чтобы обнажить проступающие на предплечьях вены, не застёгнутый ремень свободно болтался на бёдрах. Этот контраст между ними вызывал в груди Сиына нечто звериное. Пребывать в полной наготе под всё ещё одетым телом Сухо… Это заставляло его чувствовать себя уязвимым не только физически, но и на каком-то глубинном уровне. Словно Сухо уже разобрал его по кусочкам — медленно, с наслаждением смакуя каждый, — при этом не проронив ни слова. — Всегда мечтал об этом, — голос Сухо звучал низко, почти кровожадно. Он устроился между ног своего учителя, накрыв его своим телом. Поцелуи спускались всё ниже, дыхание обжигало кожу Сиына, лаская чувствительные места без всякой спешки — и вот Сухо добрался до его бёдер. — Я с тобой ещё не закончил. Нас ждёт длинная ночь, — приглушённо проронил Сухо, и его взгляд с хищным блеском впился в Сиына. Сухо замер, растягивая пик напряжения — его губы расплылись в опасной, нарочитой ухмылке. И вот он подался вперёд, неторопливо проводя языком по чувствительной коже от самого входа вверх, к основанию члена, смакуя вкус Сиына и вырывая из него резкий, сдавленный вздох. Губы Сухо замерли над возбуждением Сиына, и он начал дразнить напряжённую плоть, кругами водя по кончику языком. Он намеренно издевался над Сиыном: этого было достаточно, чтобы наращивать давление, но не давать желаемой разрядки. Сиын восхитительно выгнулся под его ласками, с его губ то и дело срывались судорожные вздохи. В то же время рука Сухо скользнула к груди, пальцы обхватили сосок, принимаясь пощипывать и перекатывать его с ритмичной, возрастающей силой — сначала нежно, потом всё грубее, синхронизируя ощущения, заставляя Сиына исступленно извиваться под ним. Другой рукой Сухо удерживал его бедро, пригвождая к дивану и не давая ни единой возможности отстраниться. Эта двойная пытка удерживала Сиына на самой грани, однако не позволяла переступить её. И тогда Сухо усугубил происходящее: он взял Сиына чуть глубже, обхватывая его член губами, и принялся посасывать его, лаская долгими, тягучими движениями, разжигающими жар, но не доводящими до края. Иногда он отстранялся, чтобы провести языком по стволу, всё также неспешно и вместе с тем твёрдо. Тогда его взгляд устремлялся вверх, отслеживая реакцию Сиына, с восторгом наблюдая за тем, как его учитель кусает губы в попытке заглушить стоны. — Приятно, да? — прошептал Сухо, отстраняясь ровно в тот момент, когда тело Сиына сладко напряглось в надежде на освобождение; оставляя его, тяжело дышащего, в пылу отчаяния и в ожидании разрядки. — Но я ещё не готов позволить тебе кончить. Сухо оторвался от оральных ласк, и его пальцы с нарочитой медлительностью скользнули ниже, чтобы коснуться Сиына там, где им обоим было так нужно. Сначала просто лёгкими, круговыми движениями обводя сжимающееся колечко мышц, что только лишь подогревало ожидание. Достав смазку, он быстро, почти незаметно для потерявшегося в наслаждении Сиына, смазал пальцы — и тут же одним проник внутрь с нежным, но неумолимым давлением, подготавливая своего учителя. Растягивая миллиметр за миллиметром и дразня медленными, ритмичными движениями, чтобы обострить ощущения. И всё это время Сухо не отрывал от Сиына взгляда, изучая каждую его реакцию с довольной, хищной ухмылкой на губах. Голова Сиына была запрокинута на подлокотник дивана; его раскрасневшаяся кожа, покрытая тонким слоем пота, поблёскивала в свете, полосами пробивавшемся сквозь жалюзи, губы были приоткрыты — но не для слов, а для всех тех звуков, что издавал Сиын — сломанных, прерывистых. И всё же: Сухо даже не думал останавливаться. Он медленно, почти лениво провёл языком по груди Сиына, зубами цепляя уже покрасневший, набухший от предыдущих ласк сосок, чтобы в следующую секунду буквально зализать боль, будто извиняясь. Одна его рука всё ещё крепко сжимала бедро Сиына, удерживая его раскрытым, пока пальцы другой продолжали настойчиво, ритмично двигаться внутри — доводя до предела, но не позволяя сорваться. Терпение Сиына — всегда иссякавшее и истончающееся, когда дело касалось Сухо — лопнуло, как хрупкое стекло от нагрева. Он резко выдохнул — с губ сорвалось то ли имя Сухо, то ли проклятие, — резко подался вперёд и, вцепившись в рубашку Сухо с силой, удивившей их обоих, притянул того к себе. Их губы столкнулись в очередном поцелуе, наполненном яростной жадностью и обжигающим жаром, не оставляющим места нежности. А затем Сиын повернулся, разрывая поцелуй и с силой вонзил зубы в нежное, чувствительное местечко под ухом Сухо. Тот отрывисто вздохнул — настолько приятно это было: быть помеченным. Заклеймённым. Сиын не ограничился одним укусом. Он продолжал покрывать наливающимися кровью, тёмными, полными ярости метками горло Сухо, его челюсть, шею — всё, до чего он мог дотянуться, оставляя явные свидетельства их единения, которые невозможно будет игнорировать. В этом не было ни капли нежности — только яростное, дикое, звериное отчаяние. Словно недели сдерживаемого напряжения прорвались наружу единым потоком — здесь и сейчас. — Забудь о школе, — слова жарким дыханием осели на шее Сухо, покрытой испариной. Голос Сиына звучал хрипло, приглушённо, а сам он жадно, грубо сжимал бёдра Сухо — с такой силой, что назавтра скорее всего останутся следы, — утягивая его вниз, к себе, пока их тела не слились воедино, прижавшись вплотную друг к другу. Его дыхание обжигало, губы скользили по оставленным отметинам — будто пытаясь извиниться и в то же время заново заявляя свои права на Сухо. А Сухо… Сухо просто таял. Вся его уверенность и самодовольство исчезли с лица, сменившись чем-то более тёмным, глубоким, настоящим. Его веки тяжело опустились, рот приоткрылся из-за нахлынувшего жара. Пальцы, что подготавливали Сиына, не прекращали своего движения, но теперь в нём сквозила новая, ещё более жадная потребность. Он склонился ближе к Сиыну, и его голос раздался едва слышным шепотком у самого уха. — Я знал, что в конце концов ты сломаешься, — выдохнул Сухо. Его дыхание было сбивчивым и прерывистым. — Знал, что ты хочешь меня именно такого — испорченного, одержимого, ебанутого на всю голову… Впрочем, ты такой же. Сиын не стал отрицать. Не имел права. Потому что это было правдой. Вместо этого он притянул Сухо обратно к своим губам. Поцелуй был влажным, беспорядочным, всепоглощающим — таким, который разрушает всё вокруг — как преграды, так и сомнения. Таким, после которого ничего не остаётся. Когда Сухо наконец вывел пальцы, медленно и скользко, Сиын уже дрожал от напряжения, что копилось в нём неделями, если не месяцами — из-за того, как Сухо разбирал его на части, кусочек за кусочком. Не ограничиваясь прикосновениями, сводя с ума своим безраздельным, жадным вниманием, преданностью, скрытой под маской высокомерия. Всё его тело горело: перегруженное стимуляцией и пытливыми ласками, но всё ещё ненасытное. На мгновение ему показалось, что он может кончить лишь от одного взгляда Сухо — тяжёлого, тёмного, совершенно дикого. Сухо смотрел на него так, как голодный волк смотрит на свою жертву перед тем, как вонзить в неё зубы. Сиын едва успел перевести дыхание, как Сухо поднялся с дивана, вставая на ноги. Его рубашка свободно свисала с одного плеча, губы были алыми и опухшими от беспорядочных поцелуев. Сначала он молчал и смотрел на Сиына: рассматривал его, и в глубине его глаз отражалось нечто большее, чем просто похоть. Что-то похоже на обожание. Поклонение. Словно Сиын — божество, ради которого Сухо был готов встать на колени. — Я не собираюсь трахать тебя на диване, — произнёс Сухо тихо, но твёрдо. Его голос звучал хрипло от сдерживаемого напряжения, и за этой фразой таилась животная, первобытная опасность. Он сожрёт Сиына — целиком и полностью. Поглотит и распробует каждый его кусочек. И затем, не колеблясь ни секунды, Сухо наклонился и взял Сиына на руки. Он сделал это не без усилий — Сиын чувствовал игру мышц под своими пальцами, напряжение в руках Сухо, но во всех его движениях была решимость. Осознанная уверенность. Как будто он мечтал об этом мгновении с того самого дня, с той самой секунды, когда их взгляды встретились в хаосе школьного класса, среди шума и разговоров. Сухо держал его твёрдо: одна рука была под коленями Сиына, а другая придерживала спину. Он бережно сжимал Сиына как хрупкое, бесценное сокровище, которым больше никто не мог — не смел — обладать. Не имел права даже прикоснуться. — Тебе необязательно… — начал было Сиын, запинаясь из-за сбившегося дыхания. — Я хочу, — низким, твёрдым, полным желания голосом не дал ему договорить Сухо. Путь до спальни показался обоим бесконечностью. Сиын не переставал судорожно цепляться за ткань рубашки Сухо, который практически не сводил с него взгляда, словно был не в состоянии поверить в реальность происходящего. Наконец Сухо толкнул дверь ногой — та со скрипом поддалась, и стоило им переступить порог — атмосфера тут же поменялась. Он уложил Сиына на простыни с той же осторожностью, с какой удерживал бы в ладонях пламя — медленно, заботливо, не позволяя своему желанию вспыхнуть слишком быстро, слишком безрассудно — чтобы не испугать и не поранить. Комната тонула в полумраке. Мягкий, тёплый янтарный свет от уличного фонаря за окном отбрасывал золотистые блики на обнаженную грудь Сиына, вздымающуюся и опадающую в такт дыханию, на тень синяков, которые уже начали проступать. Сухо коленями опустился на матрас рядом — его ладонь тут уже нашла бедро Сиына, большой палец начал вырисовывать на коже невидимые узоры — Сухо словно старался запомнить очертания тела одними лишь прикосновениями. Он жадно впитывал открывающуюся перед его взором картину: Сиын обнажённый, раскрытый, распростёртый под ним, его дыхание учащённое и тяжёлое, а его кожа раскраснелась от продолжительных ласк — и это стало последней каплей. Что-то в Сухо сломалось. Он начал стягивать с себя одежду намеренно медленно, обдуманно: сначала снял рубашку — та упала на пол тут же позабытой грудой ткани, — затем брюки и нижнее бельё. И тогда — совершенно внезапно — вся нежность растворилась, уступив место жгучему нетерпению. Его руки были повсюду. Сухо навис над ним, тяжело дыша, на висках выступил пот — и в этот самый миг реальность окончательно треснула по швам: Сухо совершенно снесло голову. Его руки скользили по бёдрам Сиына — медленно, почти благоговейно, — раздвигая их, чтобы в следующую секунду жадно впиться пальцами в плоть, чуть приподнимая и позволяя Сухо устроиться прямо между ними. — Ты и представить себе не можешь, — произнёс Сухо низким, дрожащим голосом, — как долго я мечтал об этом. Блядь, мне так хотелось испортить тебя. Разрушить… в самом восхитительном смысле этого слова. Как же мне хотелось схватить тебя за волосы и, перегнув через парту, вытрахать из тебя все сомнения. Заставить стонать на моём члене. Заставить умолять. Сиын, лежавший под ним, просто смотрел на Сухо и внимал. От его строгой собранности и спокойствия учителя не осталось ни следа: губы широко раскрылись, и с них сорвался умоляющий стон, полный смирения: — Пожалуйста. У Сухо перехватило дыхание: это единственное «пожалуйста» уничтожило последние остатки его самоконтроля. Он подался вперёд, замерев над Сиыном. Так близко, что их носы соприкасались, а губы были в считанных миллиметрах друг от друга. Его голос жаром дыхания осел в том ничтожном пространстве, что разделяло их: — Повтори, — прошептал он. Широкая ладонь легла на ногу Сиына, подхватывая под коленкой и поднимая её выше, раскрывая Сиына ещё больше. — Давай же, умоляй меня. И Сиын повиновался. В голосе его не было ни капли стыда, только одна жадная нужда. Сжигающая обоих дотла потребность. Его пальцы судорожно цеплялись за простыню, глаза, до невозможности тёмные, стеклянные, блестели в тусклом свете комнаты, густые ресницы трепетали. — Сухо… Пожалуйста, — попросил он на выдохе — с надломом, с отчаянным безрассудством. Весь его внутренний лёд растаял, превратившись в жаркое необузданное пламя. И Сухо более не заставил себя ждать. Рука потянулась вниз, туда, где так нужно. Его прикосновения больше не были дразнящими или игривыми. И когда он наконец-то вошёл в Сиына — медленно, но неумолимо, — из его горла вырвался стон, насквозь пропитанный животным, первобытным обладанием. Сиына выгнуло восхитительной дугой, его бёдра вздрагивали под пальцами Сухо, и на мгновение между ними воцарилась тишина — оба молчали. Комнату наполняли лишь прерывистое дыхание, жар, разделённый на двоих, и влажное скольжение кожи о кожу; их тела наконец-то признали и познали ту одержимость, что стала слишком большой, чтобы умещаться внутри. Слишком серьёзной, чтобы её игнорировать. — Ч-чёрт, — сорвалось с дрожащих губ Сиына. — Ты… Сухо… Сиын сладко выгнулся под ним — настолько сильно, что спина оторвалась от матраса, — а из горла вырвался резкий, но вместе с тем хрупкий вздох. Он весь трепетал в руках Сухо — словно его тело не могло поверить в то, что ему было даровано это затуманивающее разум наслаждение. Наконец-то. С каждой секундой воздух вокруг всё больше сгущался от жара и сбивчивого, учащённого дыхания, от непристойных шлепков кожи о кожу, от того сумасшедшего ритма, что сходу задал Сухо — методичного, умышленно выверенного, будто с каждым толчком бёдер он вбивал в саму суть Сиына что-то важное и необходимое. Клятву. Наказание. И вместе с тем потребность в чём-то глубоком, слишком сокровенном, чтобы быть названным. Каждое движение было посланием, которое Сухо не мог произнести вслух: «Ты принадлежишь мне. Только мне. Никому больше. И больше ты не посмеешь никому улыбаться. Твоя улыбка, весь ты — мой. Целиком и полностью». Он с сытым удовольствием наблюдал, как Сиын распадается на части под ним — дыхание окончательно сбилось, пальцы в поисках опоры отчаянно цеплялись за плечи Сухо, впиваясь ногтями в плоть так сильно, что тот чувствовал, как на коже остаются алые следы-полумесяцы. Сиын больше не сдерживался. От его прежней собранности не осталось ни следа: его привычная маска была сорвана, сметена каждым толчком бёдер, движением члена Сухо внутри него, тем напряжением, что копилось неделями — и теперь разом взорвавшимся. — Ты только посмотри на себя, — хрипло прошептал Сухо, касаясь губами уха Сиына, — ты весь дрожишь подо мной, а ведь я даже не прикоснулся к тебе. Не приласкал как следует. Он не улыбался, однако в низком голосе читалась усмешка — опасная и одновременно тёплая, согревающая, как бархат, скользящий по лезвию ножа. — Что бы сказали твои коллеги, если бы увидели тебя здесь и сейчас? А, малыш? — его голос разлился по венам Сиына сладким ядом. Ласковое «малыш» слетело с языка Сухо так естественно, так обыденно — и всё же оно было пропитано жаром и безраздельным владением Сиыном — будто он наконец-то позволил себе называть вещи своими настоящими именами. — Ты просто невыносим, — попытался ответить Сиын, но сорвался на стон, когда Сухо врезался в него ещё глубже, задевая внутри нечто, отчего его бёдра задрожали ещё больше. — И тебе это нравится, — слова первобытным рычанием осели на чувствительной шее — и в следующую секунду Сухо жадно впился в нежную кожу, помечая её алеющими следами, поверх тех, которые уже начинали проступать соцветиями синяков. — Всё это время ты вёл себя так, словно я в твоей жизни был очередной помехой. Как будто ты сам не хотел этого. Но теперь-то я знаю — на самом деле знал всё это время: тебе нравится то, как сильно я тебя хочу. Ты обожаешь это. — Я… — вновь попытался заговорить Сиын, но все слова пропали из его головы: Сухо поменял угол, из раза в раз точно попадая по той самой чувствительной точке, выключающей все его мысли напрочь. — Блядь!.. Сухо-я, не останавливайся. Младший только жадно, почти мрачно усмехнулся, его дыхание обожгло висок Сиына, прежде чем он прижался к нему в коротком поцелуе. — Даже и не думал об этом. Сухо по-прежнему не касался Сиына там, где было так необходимо, но его рука замерла над животом Сиына, а потом скользнула чуть ниже и остановилась прямо над его членом — так близко, что это было похоже на пытку: яркое удовольствие, которого, однако, было недостаточно, чтобы принести долгожданное облегчение. Этот жар, сама возможность прикосновения — всё это заставляло Сиына трепетать, содрогаясь всем телом. — Скажи это. Признай, — губы Сухо всё ещё касались виска Сиына, темп его движений не ослабевал: он вбивался в Сиына всё в том же неумолимом, резком, грубом ритме, словно пытался наказать его за все те секунды, что они провели врозь. — Давай же, скажи, что ты мой. И именно это стало последней каплей для Сиына. Его пальцы вплелись в волосы на затылке Сухо, рывком притягивая того ближе — для поцелуя, лишённого нежности. Их зубы стукались друг о друга в привычной грубости, языки сплетались в пламени страсти, и они вновь делили одно дыхание на двоих. — Я твой, — прошептал он в губы Сухо дрожащим от желания голосом. — Блядь… Ты же и сам всегда знал об этом. Так давай же, возьми то, что принадлежит тебе. Я весь твой, Сухо-я. Сухо нуждался только в этом подтверждении — и ни в чём больше. — Я не буду прикасаться к тебе. Ты кончишь так. На моём члене. Без рук. Просто потому что ты настолько одержим мной. Ты же сможешь, малыш? Сиын зажмурился. С его губ сорвался сдавленный, надломленный всхлип, а ноги судорожно сомкнулись на талии Сухо. По телу прошлась новая волна дрожи. — Признай, что ты сам хочешь этого. — Хочу, — шёпотом, будто произнося клятву, признался Сиын. Его веки взметнулись вверх, глаза открылись — и в них читалось абсолютно стеклянное, дикое желание. — Хочу тебя. Господи, Сухо, ты нужен мне. И в этот самый момент… Сиын кончил. Без прикосновений к члену, без какого-либо трения, без дополнительной стимуляции. Сиын кончал долго и сладко, содрогаясь и сжимаясь вокруг Сухо, не переставая стискивать его талию своими бёдрами. Он выгнулся под Сухо, всё его тело натянулось струной — он был полностью разрушен этим удовольствием. И это — именно это — довело Сухо до предела. То, как Сиын сжимался вокруг него, трепеща в его руках на пике наслаждения. То, как он заключал его в клетку своего тела, отказываясь выпускать — так сильно, что Сухо едва мог дышать: это было слишком. Слишком хорошо. Он даже на мгновение сбился с ритма, прежде чем вновь войти в Сиына на всю длину. Пальцы впились в мягкие бёдра, удерживая; из горла вырвался низкий, нетерпеливый стон — и Сухо обильно кончил, не выдержав всего этого: тёплого, влажного давления вокруг члена, вида такого Сиына — растраханного, жаждущего, порочного — это сводило Сухо с ума и заставляло рассыпаться на части. Сухо излился в него с громким, жадным стоном, звучащим как молитва, как исповедь. Он — бездыханный, погрязший в отчаянном наслаждении — вжался лбом в плечо Сиына, позволив волне удовольствия накрыть себя с головой. И лишь когда судороги тела стихли, а пульс начал замедляться, Сухо поднял голову — чтобы прижаться к губам Сиына в медленном поцелуе, вновь заявляя свои права на него. Клеймя — раз и навсегда. — Мой, — прошептал он измотанно и устало, но в его голосе была твёрдость и уверенность. — Ты стал моим с той самой секунды, как впервые вошёл в класс. И Сиын — совершенно выебанный, раскрасневшийся, помеченный всеми возможными способами — медленно, уверенно кивнул. — Твой, — едва слышно, но твёрдо произнёс он.

***

В коридоре уже давно стояла тишина — ни топота шагов, ни хлопающих дверец шкафчиков, ни приглушённых голосов преподавателей и обслуживающего персонала, заканчивающих свой день. Лишь монотонное гудение ламп да едва уловимый запах мела и полировки для паркета, застывший в спёртом вечернем воздухе. Сухо распахнул дверь в учительскую с небрежной наглостью того, кто никогда не стучится, даже входя в священную обитель. Ветровка небрежно свисала с одного плеча, рубашка — наполовину вытащена из брюк. Выглядел он так, будто только что подрался или вовсе никогда не утруждал себя тем, чтобы выглядеть аккуратно. Его взгляд мгновенно устремился к столу, стоявшему в глубине комнаты. Сиын был там — сидел за ним, — рукава рубашки закатаны до локтей, воротник расстёгнут. Он только едва поднял взгляд на вошедшего, не удостоив наглое вторжение своим вниманием. Сухо лениво облокотился о косяк, позволив двери с глухим стуком закрыться за его спиной. — Ты ещё здесь? — спросил он, слегка склонив голову набок. Его голос звучал сладко и тягуче, как сироп, и слегка искрился уже знакомыми нотками поддразнивания. — Мой учитель, ты слишком много работаешь. Сиын не ответил. По крайней мере не сразу. Вместо этого, не проронив ни слова, он с подчёркнутой аккуратностью положил ручку на стол — тишину разрезал мягкий щелчок её корпуса о дерево. И медленно поднялся из-за стола, встречаясь взглядом со взглядом Сухо — и в его глазах тот заметил нечто нечитаемое. А затем Сиын направился к двери — неторопливо, с холодной, неумолимой целеустремлённостью. Сухо инстинктивно шагнул вперёд, не до конца понимая, что происходит. Сиын прошёл мимо него, даже не взглянув, и, дойдя до двери, запер ту изнутри на замок с резким щелчком, что в неестественной тишине комнаты прозвучал оглушительно громко — будто финальная точка в затянувшемся разговоре. Эхо этого звука повисло между ними, словно камень, брошенный в неподвижную гладь воды. Брови Сухо удивлённо поползли вверх, уголки губ искривились в слабой ухмылке. — Ого, учитель, ты запираешь дверь? — протянул он до мурашек низким голосом, в нём читались нотки неверия и насмешки. — Это что-то новенькое. Хочешь отругать меня так, наедине? Без лишних глаз, м? Он ожидал получить в ответ раздражённый вздох. Возможно, даже привычно безэмоциональный или сердитый взгляд. Но вместо этого Сиын медленно повернулся к нему, посмотрел прямо в лицо и с абсолютной, не допускающей возражений твёрдостью произнёс: — Перестань меня так называть. — … Даже так? — голос Сухо стал тише. Обычная насмешливая игривость в его голосе смягчилась чем-то иным — любопытством? Предвкушением? Следующим звуком, разрезавшим тишину, стал шелест бумаг — мягкий, сухой шорох десятков экзаменационных работ, бесцеремонно сметённых в сторону. Красная ручка упала на пол. Сиын даже не вздрогнул. В его действиях не было ни грамма нерешительности — он не замедлился ни на секунду. Сиын так же медленно обошёл стол, его движения были спокойны, в них сквозила странная, тихая неотвратимость — словно он сознательно шёл в огонь с чётким пониманием, что будет гореть в языках необузданного пламени — и без ожогов это не обойдётся. Сухо отступил на шаг назад. Затем ещё на один и ещё, пока его бёдра не наткнулись на край стула позади. На его губы вновь вернулась ухмылка — только на этот раз она была тоньше. Напряжённее. Он почувствовал это — сдвиг, резкий и внезапный; отчётливый, как перепад давления перед грозой. И ему нравилось это. Быть может, даже слишком. Сиын не остановился. Он шагнул вперёд, медленно и уверенно, — он не просил и не ждал разрешения. Пальцы обвились вокруг расслабленного галстука Сухо и сжали ткань ровно настолько, чтобы можно было потянуть на себя и привлечь Сухо ближе. Чтобы дать ему почувствовать: всё это происходит лишь потому, что так захотел Сиын. Их губы застыли в считанных сантиметрах друг от друга — дыхание смешалось в том ничтожном пространстве, что разделяло их. — Я устал позволять тебе творить всё, что вздумается, — произнёс Сиын низким, размеренным голосом. Однако его слова бурлили раскалённой лавой. — Ты специально выводил меня из себя: каждым своим взглядом, каждым словом. Всё это время ты буквально напрашивался. Он сильнее ухватился за галстук Сухо — и одним уверенным, сильным толчком заставил того упасть на стул. Сухо подчинился легко, почти с нетерпеливой готовностью. С его губ сорвался тихий, игривый смешок — и он откинулся на спинку стула, без тени сомнения бесстыдно раздвигая ноги. — О, похоже, тебе наконец-то наскучило проверять работы в одиночестве? — вальяжно пробормотал Сухо. Однако его выдавали сбившееся дыхание и хриплый от предвкушения голос. Сиын не ответил. Он снова шагнул вперёд, чтобы в следующую секунду без лишних слов оседлать Сухо, верхом усевшись на его бёдра. И он сделал это с той непоколебимой уверенностью, словно то было его законное место. Его колени обняли чужие ляжки, а ладони легли на грудь. Реакция Сухо была мгновенной: его руки скользнули вниз, чтобы впиться пальцами в ягодицы Сиына, сжимая их с такой силой, чтобы оставить после себя синяки. Без заигрываний. Без нежности. Исключительное обладание. Бесконечно жадная ненасытность. И всё же он не стал брать верх — не стал отбирать контроль у Сиына, вверяя себя в его руки. По крайней мере на этот раз. — О, вот это да. Ну и кто это у нас тут такой красивый сидит у меня на коленках, м? — Сухо задал совершенно бессмысленный вопрос, просто чтобы поддразнить. Его голос звучал полузадушено, в то время как губы кривились в игривой ухмылке, а зрачки расширились от желания. Сиын подался вперёд, его губы коснулись угла челюсти Сухо. И бархатистым мурлыканьем прозвучало: — Заткнись. А затем Сухо поцеловал его — глубоко, жадно, заявляя свои права. Поцелуем, который не оставляет места лишним мыслям, которому остаётся лишь подчиняться — и ничего больше. Только огонь, сжигающий дотла и оставляющий после себя выжженную пустоту. Однако Сиын не отстранился. Напротив, он углубил поцелуй, скользя ладонями вверх и обхватывая лицо Сухо. Большие пальцы нежно поглаживали щёки Сухо, пока Сиын наклонял его голову так, как ему хотелось, как ему было удобно, удерживая под нужным наклоном, в том положении, чтобы контролировать угол и ритм поцелуя. Сухо простонал ему прямо в губы, всё ещё отчаянно сминая бёдра Сиына — однако на этот раз неуверенно и нерешительно. Сиын отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Его покрасневший, опухший рот был слегка приоткрыт и блестел в слабом свете комнаты. — Ты же позволишь своему учителю использовать тебя так, как ему нужно? Не так ли? — прошептал он, и влажное дыхание осело на губах Сухо. Слова обрушились на него волной жара, сладко лизнувшей каждый позвонок электрическим разрядом. Ресницы Сухо затрепетали, в его взгляде промелькнуло нечто дикое, необузданное, губы разомкнулись — но ни единого возражения не последовало. Он не предпринял ни малейшей попытки перехватить инициативу и забрать контроль из чужих рук. — Да… — прошептал Сухо, ощущая новую волну мелкой дрожи по всему телу. И тогда ладони Сиына опустились вниз — от висков к челюсти, к шее, к плечам — затем пальцы медленно обвели чёткие линии груди Сухо, всё ещё скрытые белизной рубашки. И тогда Сиын начал расстёгивать пуговицы: неторопливо, с выверенным терпением. Он словно разворачивал долгожданный подарок — который уже давно принадлежал ему, смакуя каждую секунду этого прелюбодеяния. — Тебе нравится казаться крутым. Недоступным, — пробормотал Сиын, проводя пальцами по обнажившейся коже — заставляя Сухо дрожать под своими прикосновениями. — Но сейчас… Ты такой… Податливый. Только для меня… Покорный… Он подался бёдрами вперёд — лёгко, но ровно настолько, чтобы возникло трение — чтобы почувствовать, как от всего этого Сухо судорожно дёргается под ним. — … Ты такой послушный сейчас. Хороший мальчик. Только для меня, да? Слова эти пронзали глубже любой грубой пошлости, впиваясь в самое сердце. Сухо тяжело сглотнул — кадык нервно дёрнулся под кожей, — губы разомкнулись, но с них не сорвалось ни единого звука — ни ответной колкости, ни привычных игривых поддразниваний. Лишь низкий, прерывистый вздох вырвался из его груди, когда Сиын вновь подался вперёд, плотно прижимаясь к его телу своим, опуская ладони с плеч на грудь и с силой пригвождая к месту. — Не двигайся, — шёпотом приказал Сиын ему на ухо. Хриплый голос выдавал его волнение. — Дай мне насладиться тем, что принадлежит мне. Он вновь подался бёдрами вперёд — медленным, тягучим, волнообразным движением, намеренно дразня, прижимаясь так, как нужно и туда, куда нужно: Сухо уже был возбуждён, его твёрдый, налившийся кровью член бесстыже упирался в бёдра Сиына. В горле Сухо застрял подавленный стон, и он запрокинул голову назад, с силой сжав челюсти и зажмурив глаза, стараясь держаться изо всех сил и не двигаться. Не совершать толчков навстречу. Он вцепился в подлокотники стула — так сильно, что побелели костяшки пальцев. Бёдра напряглись под тканью школьных брюк. Голова вновь откинулась назад, стоило руке Сиына скользнуть по центру груди вниз и замереть у пояса — не опускаясь ниже. Жар его прикосновений чувствовался даже сквозь одежду. Бёдра Сухо непроизвольно, инстинктивно дёрнулись, и с губ сорвался глухой, разочарованный звук — но Сиын мгновенно остановил его, крепко сжав бедро, удерживая и останавливая всякое движение, подчиняя. — Я же сказал тебе: сиди смирно. Брюки Сухо были уже расстёгнуты и приспущены вместе с нижним бельём, складками собираясь на бёдрах. Не теряя времени, Сиын быстро освободил и себя от этих предметов одежды — и оба остались полуобнажёнными. Сиын вновь оседлал бёдра Сухо и, устроившись поудобнее, начал опускаться на его член. Он тихо, размеренно дышал, принимая его сантиметр за сантиметром, не спеша, но неумолимо и жадно. Приняв Сухо до конца, он задал ровный, неторопливый ритм, плавно двигая бёдрами с уверенностью человека, держащего всё под контролем. Он прижимал ладони к груди Сухо, вновь пригвождая его к спинке стула и не давая ни единой возможности совершить хоть одно лишнее движение. Дыхание Сухо стало резким и прерывистым, его тело по инерции выгибалось навстречу Сиыну, но тот с силой удерживал Сухо на месте. И в тот самый момент, когда темп начал ускоряться, в кабинете раздался оглушительно резкий стук в дверь — возможно, то был коллега или ученик. Но Сиын даже не вздрогнул. Он замедлился, но его движения стали ещё более жадными и уверенными. Они сводили Сухо с ума и не позволяли пересечь черту. Сиын склонился чуть ниже, своим весом сильнее вжимая Сухо в стул, и снова захватил его губы в поцелуе, больше грубом, нежели нежном и изящном. Подавленный стон Сухо тёплым дыханием обдал губы Сиына, вибрацией отдаваясь по всему телу, и Сиын полностью поглотил этот звук — неистово жадно, так, словно ему это было жизненно необходимо. Как будто каждый приглушённый вздох, каждая дрожь в его дыхании были доказательством Сиыновой власти, его безраздельным правом разбирать Сухо по кусочкам — чтобы потом собрать его заново. Его руки сомкнулись на затылке Сухо, пальцы вплелись во влажные волосы, не давая тому пошевелиться, пока их рты двигались в унисон, почти отчаянно. Напряжение в теле Сухо невозможно было не заметить: тугие мускулы слегка дрожали, рубашка всё ещё наполовину расстёгнута, воротник сбился вокруг шеи, а бёдра непроизвольно подрагивали под тяжестью чужого тела, прижимавшего его к стулу. Но он не предпринимал ни единой попытки вырваться из-под контроля, не пытался сопротивляться. Не сбивал заданный ритм. Он подчинялся. Вцепившись руками в подлокотники стула, податливо расслабив рот под губами Сиына, он позволял использовать себя. Снаружи, за дверью, раздался звук удаляющихся шагов. В коридоре снова воцарилась тишина. Когда угроза чужого вмешательства миновала, Сиын прервал поцелуй, только чтобы прошептать в губы Сухо сладкую похвалу — тем самым доводя их обоих до кульминации. Сухо тут же напрягся всем телом: оргазм настиг его с ошеломляющей силой, волной дрожи захлёстывая тело — и он кончил в Сиына, заполняя его своей спермой. Сиын последовал за ним спустя мгновение — его семя брызнуло на живот и грудь Сухо, оставляя вязкие, влажные следы на рубашке. Воздух в комнате стал спёртым и тяжёлым — насыщенным смешавшимся дыханием, потом и чем-то невысказанным. Сиын какое-то время не двигался: он безвольно повис на младшем, дыша в унисон с Сухо — оба лежали в этой безмолвной тишине, окутанные послеоргазменной дымкой угасающей страсти. Волосы Сиына мокрыми прядями липли ко лбу, щёки горели румянцем, капля пота скатилась по шее, очерчивая изгиб ключицы. Сухо осторожно вышел из него, наблюдая, как результат их соития вытекает из Сиына. Губы растянулись в усмешке, и Сухо протянул руку, чтобы пальцем собрать своё же семя и втолкнуть его обратно в Сиына, замечая, как тот всё ещё сладко сжимается. — Вот так-то лучше, — довольно пробормотал он. — Такими темпами ты скоро забеременеешь и у нас будет ребёночек. Тихо фыркнув, Сиын с притворным раздражением шлёпнул его по плечу. — С биологической точки зрения это абсолютно невозможно. Ухмылка Сухо стала шире: — Ну, я даже не знаю. Ты так скакал на мне — как будто всеми силами старался, чтобы это случилось. Сиын бросил на него невозмутимый взгляд. Он явно был слишком измождён, чтобы спорить. Но всё же не удержался и ткнул Сухо локтем в ребро: — Ты просто конченный идиот. — Ага, — протянул Сухо, лениво проводя ладонью вдоль его спины. — Но теперь я твой идиот, верно? Сиын в ответ лишь вымученно простонал, однако лёгкая улыбка, дрогнувшая в уголке рта, с головой выдавала его.