Wuotanestac

Прием затянулся далеко за полночь, и на обратном пути Один, рассчитывавший провести вечер совсем не так, отчаянно зевал и боролся со сном. Лафей, по правую руку от него, листал в телефоне ленту вечерних новостей. Над Асгардом звезды висели гроздьями, в такую пору они бы уже закончили чаепитие в саду и завалились домой, если бы не светские глупости. Когда закончился серпантин и ворота со знакомым гулом разъехались в стороны, пропуская их автомобиль, Один не сдержал вздоха облегчения, больше похожего на стон. - Хеймдалль, завтра выезд к девяти, - сказал он, выбираясь на воздух. - Доброй ночи. В саду было уже по-осеннему прохладно, пахло яблоками и издалека, из садов Идунн - дымом и прелыми листьями. Дом стоял в темноте, даже окно Локи уже не светилось, только над крыльцом горел фонарь. В молчании они поднялись по лестнице и прошли в гардеробную. Один не глядя бросил шарф, повесил костюм как попало - и прошел в одной рубашке в спальню. Зажигать верхний свет не хотелось, чтобы не разогнать сон, настойчиво опускающийся на веки, так что Один включил только маленькие лампочки.  Лафей явился чуть позже, он был все еще в брюках, с безукоризненными стрелками даже после затянувшегося вечера, и при галстуке. Даже при свете бра было заметно, какое хмурое у него лицо. Он остановился у окна, задумчиво глядя в сад, и замер с недорасстегнутыми манжетами рубашки. - Лафей, что ты? - позвал Один мягко. Тот фыркнул и покачал головой. - Всё это не по мне, - откликнулся он. - Приёмы, костюмы... - будто опомнившись, он мрачно отстегнул бабочку и оставил ее на подоконнике. - Я не умею разговаривать с этими людьми, только грублю им и раздражаю тебя. - Раздражаешь? - поднял брови Один. - Да я в жизни так не веселился. Мне никогда не хватало пороху им нагрубить. А ты сумел поставить на место даже этого крестьянина Фрейра. Лафей не разделил его энтузиазма. - Я испорчу тебе карьеру, - сказал он. - Я давно пытаюсь уйти в отставку, - напомнил Один. Он провел ладонью по покрывалу возле себя, и Лафей как будто неохотно подошел и устроился рядом. Теперь, наконец, можно было обнять его за плечи, что Один и сделал ободряющим жестом. - Так что на самом деле? - Ничего, - сказал Лафей глухо. - Скучаешь по детям? - Не настолько, чтобы срываться на тебе. Нет, меня беспокоит другое. Я здесь не так давно, а уже стал твоей тенью. Что я такое без тебя? У меня нет никакого серьезного занятия. Не спорь. Украшать твою жизнь и делать тебя счастливым - не занятие. Что у меня есть для себя? - А что ты хотел бы для себя? - спросил Один, сжимая объятия крепче. Лафей расслабил плечи и позволил себе, наконец, откинуть голову ему на плечо. - М-м... - протянул он и на время умолк. Теперь он частенько так делал, когда не был уверен, что Одину понравится последующий разговор. - Говори, - подбодрил Один. - Неужели я не сделаю для тебя всё? Он провел рукой по горлу Лафея, забираясь пальцами под расстегнутый воротник рубашки, поцеловал его за ухом. - Я всё для тебя сделаю, - повторил он, ощущая, как вслед за сердцем Лафея учащается и его собственный пульс. - Кнсвнй... звд... - пробормотал Лафей, мягко струясь под его ласками. - Что? - спросил Один, теряя всякую способность соображать. Сон улетучился, желание горело очагами в груди и в паху. - Я говорю: консервный завод, - откликнулся Лафей размеренно. - Собственное производство... В Етунхейме. У меня есть бизнес-план... Хочешь... Взглянуть... - Да, - горячо выдохнул Один, едва понимая, о чем он. - Да, я бы взглянул. - Ради всего святого, - пробурчал Лафей, неубедительно изображая недовольство. - Если твоя рука продолжит делать это... - Продолжит делать что? - отозвался Один вкрадчиво - и замер. - Постой-ка. Консервный завод? Тот проект, из-за которого ты вернулся в Асгард? - Да, а что? - подозрительно спросил Лафей, отстраняясь. - Не ты ли обещал мне всё? Я прошу не так много. Если не хочешь помочь - не мешай хотя бы. - Когда я мешал? - возмутился Один и привлек его обратно в объятие. - А кто сегодня трижды за вечер вторгался в мои разговоры с Хёниром? - Я не знал, что вы обсуждали завод. Мне не понравилось, как он смотрел на тебя. - О-один, - протянул Лафей страдальчески. - Тебе сорок лет. Большую часть из них мы с тобой знакомы и уже полгода как в браке. Неужели тебя до сих пор волнует, кто и как смотрит на меня? - Всегда будет волновать, - возразил Один, прислонясь лбом к его виску. - Я всё ещё живу с мыслью, что однажды позволил тебе уйти... - Я же вернулся. Так что завод? Ты дашь слово не мешать мне? Для меня очень важно добиться этого. Он - моя мечта. - Ладно, - ответил Один, отстраняясь. Поднялся, подошел к окну. Хотел задернуть шторы и вместо этого взял забытую Лафеем бабочку и положил на ладонь. - Даю тебе слово. Со стороны постели раздался вздох. - Ну, что не так? - спросил Лафей мягко. - На что ты дуешься? - Я думал, это я - твоя мечта, - вырвалось у Одина. Лафей поднялся и подошел бесшумно. Одина до сих пор заставала врасплох эта его способность, но сейчас отражение, мелькнувшее в оконном стекле, предупредило его о приближении Лафея за миг до того, как тёплые ладони опустились ему на плечи. - Мечта - это что-то воображаемое, - сказал Лафей. Он не стал насмешничать в ответ на глупую детскую реплику, напротив, продолжал со всей серьезностью: - Мечта - это то, чего нет. То, что может не произойти или оказаться страшной глупостью. А ты - уже есть. Ты моё сегодня, моё завтра, моя жизнь. Слышишь, Один? Я готов ездить с тобой на дурацкие приёмы, терпеть эти высокопарные разговоры, если это сделает тебя счастливым. Но если ты когда-нибудь пожалеешь о своей карьере, вспомни этот разговор и то, что ты сам всё это начал... - Нет, Лафей, - Один наконец развернулся в его объятиях. Глаза, привыкшие к полумраку, видели теперь на лице Лафея легкое волнение, а на щеках - румянец, говоривший о том, что им обоим давно пора перейти от слов к делу. - Никогда я не пожалею ни о чем, только о времени, прожитом без тебя. Лови рыбу, консервируй арбузы, делай что захочешь, лишь бы ты был счастлив. Завтра же я сам поговорю с Хёниром. Лафей улыбнулся уголками губ. - Ты обещал не вмешиваться, - напомнил он. - Это конструктивное вмешательство. Я хочу тебя поддержать. Как твой супруг, не как премьер-министр Асгарда. - Ладно, - хитро отозвался Лафей. - Как мой супруг - это пожалуйста, поддерживай. Можешь даже придумать название первой линейке консервов. - Уже готово. Как насчет "Прыжок лосося"? Он наконец поймал улыбающиеся губы в плен поцелуя, одной рукой прижимая Лафея к себе, а другой задергивая тяжелую портьеру. - Идеально, - сказал Лафей, когда они отстранились друг от друга. Оба уже не помнили, о чем был разговор, но сошлись на том, что да, действительно, всё идеально: эти прикосновения, поцелуи, их сегодня, их завтра... Их жизнь. *** Идеально, идеально... Но что-то там внутри волновало ручьи, и на поверхность они выходили уже мутными. Один проснулся среди ночи, будто его вытолкнули из сна. Он щелкнул ночником, и спальню залил тревожный красноватый свет, будто отблеск далеких костров. Ему не нужно было смотреть на часы, он и так знал, что сейчас примерно около трех - самый тёмный час. Лафей спал, повернувшись к нему спиной, и дышал почти беззвучно.   Один выбрался из-под одеяла, внезапно показавшегося слишком тяжелым, жарким и колючим, спустился в кухню и нашел на дальней полке сигареты. Он уже несколько месяцев как совсем бросил, но сейчас не задумываясь взял их и вышел на террасу. Асгардский сентябрь коснулся разгоряченных щек. Холодало, запах яблок стал гуще, и теперь ясно ощущалось, что в его медовую вязкость уже проникли первые нотки тления. Один щелкнул зажигалкой, опустился на диван, и тот уныло скрипнул. В ответ ему сзади с тихим шорохом открылась и закрылась дверь. Лафей, кутаясь в халат Одина, который был ему велик, сел рядом и покачал головой. - Опять? - сказал он коротко. Один обхватил себя руками, одновременно и признавая его правоту, и защищаясь. - Я просто не могу, - сказал он. - Чего не можешь? - Ничего не могу. Между нами как будто меч лежит. - Боишься порезаться об меня? - мрачно усмехнулся Лафей. - Нет, - возразил Один. - Боюсь тебя поранить. - Да я не сахарный, не растаю, - фыркнул Лафей. Они помолчали. - Прости меня, это был глупый разговор сегодня, - заговорил он наконец. - И я зря его завел. Я тебя как будто провоцирую. То есть, конечно, так и есть. Но ты не заслужил недоверия. Дело во мне. - Лафей, - начал Один, но тот требовательно сжал его руку. - Нет. Дослушай, пожалуйста. Я тут вроде как пытаюсь извиниться. Мы оба в прежней жизни много раз были не честны друг с другом. Я и начал со лжи. Когда я впервые увидел тебя там, на вокзале, еще мальчишкой, я сразу почувствовал, что это всё... неслучайно. Мне хотелось попросить твой номер, адрес, что-то, что свяжет меня с тобой. И гордыня мне не позволила сказать тебе сразу, что ты мне важен. Всего один короткий разговор - и, цверг побери, ты стал мне важен! Это меня, помню, страшно испугало. Я гнал от себя мысли о тебе, промучился несколько месяцев, а потом ты просто взял и приехал. - Никогда не забуду, как ты спрыгнул ко мне с забора, - невольно улыбнулся Один. - Вот и я об этом! - горячо подтвердил Лафей. - Я хотел всю жизнь просидеть на заборе, и чтобы ты раз за разом приезжал за мной. Пора признать, что это моя рабочая схема, и назвать ее ребячеством. - И что это нам даст? - сбился Один и затушил сигарету. - Ну, очевидно, шаг к взрослению? - Лафей отвел взгляд, но снова решительно вернул зрительный контакт. - Моя гордыня сделала всех несчастными. Меня, тебя. Локи. Герд. Наши дети тоже лгут вслед за нами и несут на себе печать этого несчастья... Я так боялся показать тебе свою уязвимость, что заврался вконец. Я больше не стану забираться на забор и ждать, когда ты приедешь и снимешь меня оттуда. - Что ты хочешь этим сказать? - спросил Один встревоженно. - Только то, что мы с тобой давно уже взрослые люди и нам не нужны игры и манипуляции. Я люблю тебя, мне дорого то, что ты делаешь. Я хочу помогать тебе и быть полезным в твоих поисках. В том, что важно для тебя. И я хочу заняться моим консервным заводом - не потому, что должен доказать что-то, отцу или тебе. А потому, что я люблю и Етунхейм тоже. Мне хочется делать что-то для его блага. Помочь ему развиваться. Там живут мои дети. Знаешь… Во мне сейчас много чувств и сил. Я много лет жил обидой и хотел… компенсации. Теперь всё изменилось. Я хочу отдавать. И мне есть что отдать. Я хочу послужить тебе, хочу послужить Етунхейму. Всем, чем смогу. Я понял это сегодня, когда мы ссорились, и я вдруг увидел всю эту историю будто со стороны. Увидел схему, по которой все время действовал. Я все время ставил тебя перед выбором - я или Фьергюн, я или Фригг, я или Тор, я или Асгард… Все время «или», как будто без этого меня не существует, а ты все время выполнял почетную, но незавидную роль подтверждать раз за разом моё существование. За своей обидой я не видел тебя настоящего. Ты действительно хороший человек, и это мне стоило бы вырасти до тебя, а не ставить тебя в ситуации, где ты раз за разом меня добивался. Больше этого не будет. Давно Лафей не был так многословен. Стало быть, тоже волновался. - Слушай, - сказал Один, нервным жестом потирая лоб. - Я что-то туго соображаю, ты мне скажи прямо, безо всех этих кружев, - ты ведь меня не бросаешь? - Нет. Я не бросаю тебя, - вздохнул Лафей с улыбкой и привлек его к себе. - Я пытался сказать тебе, как ты мне дорог. Не лучшее время для разговоров, но оно ведь никогда не бывает лучшим, а такие инсайты посещают раз в сто лет - и не надо их откладывать, верно? Ладно, вот что. Ты замерз, у тебя уже руки ледяные. Пойдем спать. В комнате по-прежнему горел забытый ночник, но свет его теперь казался уютным. Они забрались под одеяло и встретились на середине постели. Никакой меч их больше не ранил. Они обнимали друг друга как будто по-новому, теснее, чем раньше. Лафей еще что-то ему шептал - кажется, о том, что только глядя на Одина, он понимает, как мир безграничен и прекрасен. Этот сбивчивый шепот касался прямо сердца, гладил теплой ладонью. ...Потому что это был их выбор. Их ежедневный выбор. Ибо жизнь так устроена, что нельзя выбрать один раз и навсегда - к сожалению или к счастью. И Один, разумеется, выбирал каждый раз одно и то же - уже много лет выбирал, только теперь этот выбор, наконец, стал взаимным. Это придавало сил - он прежде и сам не знал, как много энергии расходовал на то, чтобы забыть прошлое. А оно всякий возвращалось - приходило в сумерках, случайным воспоминанием, тенью в предсонье, рассветным лучом сквозь неровно закрытые складки штор. Так много сил и времени на то, чтобы просто каждый день глушить боль, которую нельзя было ни исцелить, ни избыть до конца. Так много лет он бежал от всего, что было - и плохого, и хорошего... Бежал, но раз за разом возвращался, попадал в одну и ту же ловушку памяти... Ловушку... Эта мысль нежданно обратила его к его собственным исследованиям. Что, если память человечества так же раз за разом попадает в ловушку? Там, где фрагмент был нарочно вырезан, остается пустота, и она слишком заметно зияет, и, чтобы не видеть ее, нужно все время стоять спиной - и невольно ежиться, ощущая холодок этой пустоты между лопатками. А сколько мужества требуется, чтобы обернуться... - Нужно обернуться! - сказал он вслух. Лафей уже дремал, но мгновенно пробудился - сон него был удивительно чутким, в этом Один убеждался уже не раз. - О чем ты? - спросил он. - Пока не знаю. Но где-то есть лакуна, из которой тянет потусторонним холодом. Это что-то здесь, под носом. Мы не видим, потому что не можем. Потому что это травма всего человечества. - Как с разбитыми скрижалями Моисея? - спросил Лафей сосредоточенно. - У доктора Фрейда любопытная теория, но она лишь укрепляет христианскую мифологию. - И здесь тоже есть мифология, - сказал Один. - Нужно лишь добраться до нее. Мы не видим цельной картины, только разрозненные факты. Черепки, так сказать. Из них нужно собрать первоначальный сосуд. - Как ты думаешь собрать этот сосуд? - заинтересованно спросил Лафей и уселся в постели - разговаривать на такие темы лежа он считал неуважением к изысканиям Одина. - Ну, пока буду просто задавать вопросы. К примеру, откуда взялся матриархат. Почему Храм забирает мальчиков... и на каком этапе етуны выбирают себе пол. - В етунских мифах Вельва - не тот персонаж, кто держит власть силой, - ответил Лафей. - Она обладает знанием. Это знание позволяет ей оставаться на вершине своего положения. Так что это не матриархат в чистом виде. Скажем так, она просто на шаг впереди, потому что... - Да, верно, потому что ей ведомо то, что за спиной! - воскликнул Один. - У нее как будто... - ...глаза на затылке, - договорил за него Лафей. Они переглянулись.  - Чтобы видеть и начало и конец.... Она всё поверяет собой, как... - Один задохнулся от волнения. - Как Смерть! - Но в таком случае проверить достоверность ее информации можно лишь в свой смертный час, и, стало быть, нет никакой возможности подтвердить или опровергнуть ее предсказания, - заметил Лафей. - Пока остановимся на этом. А что касается выбора пола... я думаю, здесь потребуется небольшой экскурс, но тебе выезжать завтра в девять. Поговорим позже, эта тема от тебя не убежит. Один кивнул и дотянулся до телефона. - Напишу заметку, - сказал он извиняющимся тоном. - Не помешает? Я убавил яркость. - Все в порядке, - отозвался Лафей, накрываясь с головой. - Пиши, не отвлекайся, - прозвучало уже из-под одеяла. "Мифологические представления в фольклоре. Имена собственные. Имена местностей", - напечатал Один, поставил после три вопросительных знака и открыл календарь. Нужно было запланировать рабочий визит в Етунхейм. Локи что-то на днях говорил ему о национальном театре, который ставит спектакли по мифологическим сюжетам. Может, стоило бы начать с того, что действительно лежит под носом?.. Он думал, Лафей уже спит, но тот вдруг тихонько хмыкнул. - М-м? - спросил Один. Угол одеяла приоткрылся и оттуда выглянул черный лукавый глаз. - Даже не знаю, что у нас получается лучше - примирительный секс или примирительное обсуждение твоих заметок. - Я уже закончил с заметками, - сказал Один, откладывая телефон, и придвигаясь ближе. - Как насчет быстрого примирительного секса? - Это же тебе с утра на работу, - сказал Лафей ровным тоном, но взгляд выдавал его. - Проспишь... поедешь небритый... и без завтрака. - Позавтракаю в кафе, - сказал Один беспечно. - И тебе нравится, когда я небритый. - Да, - согласился Лафей, выныривая из-под одеяла, жарко навалился сверху, чувственно провел носом и губами по щеке Одина. - Нравится.