One of the Girls

      Тишина гостиничного номера была громче любого концерта. Воздух, пахнущий стерильным бельём и тоской, застыл между дорогими предметами интерьера. Лиса стояла у панорамного окна, лбом прислонившись к прохладному стеклу, сквозь которое проступало пульсирующее светом тело ночного Сеула. В наушниках, плотно прилегающих к ушным раковинам, словно пытаясь проникнуть прямо в мозг, звучал бархатный, стонущий голос The Weeknd.              «I just wanna be one of your girls…»              Фраза, повторяющаяся как заклинание, прожигала её насквозь. Для мира это была песня о фанатах, о толпе поклонниц, жаждущих внимания. Для Лалисы — это была исповедь. Гимн её самой постыдной, самой глубокой потребности. Потребности не просто в близости, а в абсолютном растворении. В том, чтобы её разобрали на детали, сняли слой за слоем — Лису, айдола, улыбчивую и нежную «тайскую принцессу» — и добрались до сырого, трепещущего нерва под названием Лалиса Манобан. И чтобы тот, кто доберётся, не испугался, не отшатнулся. А присвоил это себе.              Её пальцы бессознательно сжали тонкий корпус телефона. На экране, ещё влажном от отпечатков её пальцев, горело короткое, как удар кинжала, сообщение. От: J. Адрес: Чхондам-дон, район «Ле Гранд Парк», башня «Сокровенность», пентхаус 47A. Код лифта: 4721. Приходи. Только если готова услышать правду.       Ни приветствия, ни вопроса. Только приказ и ключ. И двусмысленная, пугающая фраза о «правде». Какая правда могла быть между ними? Правда о взглядах, которые слишком долго задерживались на губах друг друга во время интервью? О касаниях рук при передаче микрофона, которые длились на миллисекунду дольше необходимого? О совместных гримёрках, где тишина становилась густой, тяжёлой, наполненной невысказанным?              Лалиса выдохнула, и её дыхание затуманило стекло, на мгновение скрыв огни города. Она не раздумывала. Действовала на чистом, животном порыве. Сбросила с себя удобный спортивный костюм, словно сбрасывая кожу привычной, уставшей Лисы. Из глубины шкафа достала «то самое» чёрное платье. Оно было простым по крою — узкое, без рукавов, с глубоким вырезом на спине, застёгивающимся на одну крошечную пуговицу у основания позвоночника. Ткань, тяжёлый шёлковый креп, обнимал каждую её линию, каждую впадину и выпуклость, не оставляя пространства для воображения. Это был не соблазн. Это был аргумент.              Макияж она нанесла минимальный, почти невидимый: тонированный крем, чтобы скрыть тени под глазами от бессонницы, чуть-чуть туши на ресницах, прозрачный блеск на губах. Она не хотела выглядеть как на съёмках. Она хотела выглядеть обнажённой даже в одежде.              Перед выходом она ещё раз взглянула в зеркало. Отражение показывало красивую, хрупкую девушку с твёрдым, почти отчаянным блеском в больших карих глазах. «Лиса» осталась в номере. На пороге стояла просто Лалиса. Готовая на всё.                     Лифт в жилом комплексе «Чхондам» был капсулой, перемещающейся между мирами. Бесшумный, обшитый тёплым деревом и полированной сталью, он стремительно уносил её вверх, прочь от земной суеты. Лалиса следила, как на табло сменяются цифры: 30… 40… 45… Её сердце стучало гулко, отдаваясь в висках. Она ловила в отражении матовых стен свою фигуру — стройную тень в чёрном.              На сорок седьмом этаже лифт замер с тихим шипящим звуком. Двери раздвинулись беззвучно, открывая прямой вход в апартаменты. Дверь была приоткрыта, из щели струился мягкий, приглушённый свет и тот самый, ни с чем не сравнимый запах — смесь дорогого японского сандалового дерева, выдержанного коньяка и едва уловимой, холодной пустоты.              Лиса переступила порог. Её босые ноги (она сняла туфли в лифте, следуя какому-то внутреннему импульсу) коснулись пола с подогревом. Тепло, исходящее от полированных бетонных плит, было неожиданным и контрастировало с общей аскетичной атмосферой.              Пространство перед ней было огромным, открытым. Высокие потолки, стены из бетона и стекла, минимум мебели, выбранной, казалось, не для комфорта, а для завершения композиции. Всё было выдержано в оттенках серого, чёрного и тёмного дуба. Это была не квартира. Это была крепость. Или, точнее, витрина, где экспонатом была сама хозяйка.              — Закрой дверь.              Голос был низким, спокойным, без эмоциональной окраски. Он донёсся из глубины комнаты, от другой стены панорамных окон. Дженни стояла там спиной, силуэтом на фоне ночного города. На ней была простая белая рубашка из тончайшего батиста, на пару размеров больше, так что ткань мягко ниспадала с её плеч, очерчивая лишь намёк на хрупкую линию лопаток. Нижний край рубашки касался бёдер, под ним виднелись обтягивающие чёрные шелковые шорты. Её ноги были босыми. Длинные, идеально уложенные каштановые волосы были собраны в небрежный, но безупречный пучок, от которого на шею спадало несколько прядей.              Щелчок замка, который Лалиса заперла за собой, прозвучал в тишине невероятно громко. Как щелчок затвора. Как финальный аккорд.              Дженни медленно обернулась. Свет от города падал на неё сбоку, освещая профиль, делая её похожей на античную статую — прекрасную, холодную и недоступную. Её лицо, обычно оживлённое на сцене озорными искорками, сейчас было абсолютно спокойным, почти отстранённым. Но в глазах, этих тёмных, глубоких глазах, бушевала целая буря. Это была не игривость, а концентрация. Опасная, хищная концентрация.              — Ты знаешь, зачем пришла, — повторила она свою фразу, не делая шага навстречу. Её взгляд, тяжёлый и проницательный, скользил по Лисе с головы до ног, не как взгляд подруги или коллеги, а как взгляд эксперта, оценивающего материал. — Не для того, чтобы сетовать на усталость после промоушена. Не для того, чтобы обменяться сплетнями. И даже не для того, чтобы обсудить то напряжение, что висит между нами уже год. Ты пришла, потому что сломалась. И потому что видишь — я тоже сломана. Но я свою сломанность приручила. Сделала из неё оружие.              Лалиса замерла на месте, чувствуя, как каждое слово находит отклик в самой глубине её души. Горло пересохло.              — Я… — её голос сорвался, став хриплым шёпотом. Она сглотнула, заставила себя говорить. — Да. Ты права. Я больше не могу. Не могу просыпаться с улыбкой, которую нужно наклеить как маску. Не могу принимать решения, от которых зависит всё и все. Я хочу… — она сделала шаг вперёд, её голос окреп от собственной смелости, — я хочу, чтобы кто-то взял эту власть у меня. Чтобы кто-то сказал мне, что делать. Куда идти. Как дышать. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту.              Дженни наконец сдвинулась с места. Она шла медленно, бесшумно скользя босыми ступнями по тёплому полу. Её приближение было физически ощутимо, как падение атмосферного давления перед ураганом. Она остановилась в полуметре от Лисы, не касаясь её, но её присутствие заполнило всё пространство, лишив воздуха.              — То, о чём ты просишь, Лали, — это не флирт. Не «сексуальная игра в подчинение» из плохого порно. Это архитектура. Иерархия. Это мир, где существуют чёткие, железные законы, и первое из них — добровольность и согласие, полученное до начала всего. Ты понимаешь, о чём я? Я говорю о БДСМ. Как о практике. Как о технике власти и доверия. Где я — Доминант. Тот, кто ведёт, контролирует, принимает решения и несёт за тебя ответственность. А ты — сабмиссив. Тот, кто добровольно отдаёт контроль, подчиняется, получает и через это подчинение обретает… свободу. Не романтизируй это. Это может быть больно. Унизительно. Страшно. Это будет выворачивать тебя наизнанку.              Слова лились холодным, отточенным потоком. Дженни говорила не как любовница, а как тренер, как гуру, как суровый учитель. И в этой отстранённости было больше уважения к Лалисе, чем в любой сладкой речи.              — Я знаю, — твёрдо ответила Лиса. Она не опустила глаз. — Я не ребёнок. Я читала. Слушала подкасты. Я годами… чувствовала эту потребность. Как зуд под кожей. Я доверяю тебе, Дженни. Больше, чем кому-либо в этом мире. Я знаю, ты не переступишь черту. Настоящую черту.              — Вред и боль — не одно и то же, — поправила её Дженни, и в её глазах промелькнуло что-то вроде одобрения. — Боль — это инструмент. Как скальпель хирурга. Им можно убить, а можно — исцелить. Я научу тебя различать эту боль. Принимать её. Возжелать её. Но для этого нам нужны правила. Незыблемые. Понятно?              Лиса кивнула. Её руки дрожали, но внутри царило странное, ледяное спокойствие.              Дженни жестом, полным неприступного авторитета, указала на низкий диван из чёрной матовой кожи. — Сядь.              Лалиса послушалась, села на самый край, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Поза ученицы, ждущей наставлений.              Дженни не села. Она осталась стоять перед ней, доминируя, возвышаясь. Скрестила руки на груди.              — Правило первое и самое главное: безопасные слова. У нас будет система «светофор». «Красный» — полная и немедленная остановка всего. Без вопросов, без обсуждений. «Жёлтый» — пауза. Что-то причиняет дискомфорт, нужно передохнуть, изменить положение. «Зелёный» — всё в порядке, можно продолжать. Эти слова — твой абсолютный суверенитет. Твой последний контроль. Злоупотреблять ими нельзя. Но если скажешь «красный» — всё прекратится. Клянусь.              — Я понимаю, — тихо сказала Лиса. — «Красный», «жёлтый», «зелёный».              — Правило второе: твоё тело на время сцены принадлежит мне. Твои реакции — дрожь, пот, слёзы, возбуждение — это мои данные. Мои показатели твоего состояния. Ты не должна стыдиться ни одного из них. Если тебе захочется плакать — плачь. Если твоё тело отзовётся на унижение возбуждением — это нормально. Ты отдаёшь мне всё, включая право интерпретировать эти реакции.              — Правило третье: ты выполняешь приказы. Немедленно и безоговорочно. Если замешкаешься или ослушаешься — последует наказание. Форма и степень — на моё усмотрение. Если выполнишь — может последовать награда. Но это не гарантия. Моё решение — закон.              — Правило четвёртое: послесценовый уход. После того как всё закончится, каким бы жёстким или эмоциональным это ни было, я о тебе позабочусь. Мы останемся здесь. Я не вышвырну тебя в ночь. Это часть контракта. Необходимая часть. Понятно?              — Понятно, — выдохнула Лалиса. С каждым правилом внутренняя тревога не утихала, но приобретала чёткие границы. Страх перед неизвестностью сменился страхом перед чем-то конкретным, а значит, управляемым.              Дженни наклонилась. Она поставила ладони на подлокотники дивана по обе стороны от Лисы, заключая её в клетку из своего тела и своего аромата — дорогие духи с нотками кожи и ириса. Её лицо оказалось в сантиметрах. Лиса могла разглядеть каждую ресницу, мельчайшие прожилки в её карих глазах.              — Последний вопрос, Лали. Самый важный. Чего ты хочешь от этого? Не что ты готова вытерпеть, а чего жаждешь?              Лалиса закрыла глаза. Внутри неё пронеслись все образы, все тайные фантазии, которые она гнала от себя годами.              — Я хочу… перестать быть собой. Той собой, которой я должна быть. Я хочу, чтобы кто-то разобрал меня на детали, как сложный механизм. Снял слой за слоем — улыбку, грацию, выдержку, нежность… Добрался до самого нутра. До той злой, испуганной, жадной, похотливой твари, которая там прячется. И… — она открыла глаза, и в них стояли слёзы, — и чтобы тот, кто её увидит… не сбежал. Не сделал вид, что не заметил. А заявил на неё права. Сказал: «Ты моя. И в твоём уродстве, и в твоей грязи — ты моя».              Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Потом Дженни медленно выпрямилась. В её глазах что-то переломилось. Исчезла последняя тень сомнения, осталась лишь чистая, безжалостная решимость и тёмное, всепоглощающее желание.              — Хорошо, — произнесла она, и это слово прозвучало как приговор, высеченный в камне. — Тогда встань. Сними платье. Полностью. Останься только в белье. Потом иди туда, — она кивнула в сторону центра комнаты, где стояла мощная, полированная мраморная колонна, — и жди.              Тон был теперь другим. В нём не было места для диалога. Это был голос, привыкший к повиновению.              Дрожь пробежала по спине Лисы, но это была не дрожь страха, а дрожь предвкушения, как у парашютиста перед прыжком. Дрожащими пальцами она дотянулась до той самой маленькой пуговицы на спине. Застёжка поддалась с тихим щелчком. Молния, скрытая в боковом шве, разошлась с шелковистым шуршанием. Она стянула узкие бретельки с плеч, и тяжёлая ткань, потеряв опору, сползла по её телу, как чёрная вода, и мягко упала к её ногам тёмным ореолом.              Теперь она стояла только в кружевном комплекте чёрного цвета. Бюстгальтер без косточек, лишь тонкие кружевные чашечки, поддерживающие грудь, и такие же трусики-бикини. Воздух комнаты, прохладный и сухой, коснулся её обнажённых плеч, ключиц, спины, вызывая мурашки.              Она посмотрела на Дженни. Та наблюдала за ней, не моргая. Её взгляд был лишён похотливого восхищения. Он был аналитическим, оценивающим, как у скульптора, выбирающего глыбу мрамора. В этом взгляде было что-то унизительное и невероятно возбуждающее.              — Иди, — скомандовала Дженни.              Лиса сделала шаг, выйдя из круга своего платья. Её босые ступни ступали по гладкому, тёплому бетону. Она подошла к колонне. Поверхность мрамора была отполирована до зеркального блеска, в нём отражались смутные очертания комнаты и её собственная, искажённая фигура.              — Повернись ко мне спиной. Приложи ладони к колонне. На ширине плеч.              Лалиса повиновалась. Ладони мгновенно ощутили леденящий холод камня. Она прижалась к нему, чувствуя, как её обнажённая спина, живот, грудь оказываются беззащитными перед комнатой, перед тем, кто стоит у неё за спиной. Она зажмурилась, ожидая прикосновения сзади.              Но шаги раздались сбоку. Быстрые, лёгкие. И, прежде чем она успела сообразить, Дженни оказалась прямо перед ней, втиснувшись в узкое пространство между её телом и колонной. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Лиса видела каждую пору на её коже, тёмную глубину её зрачков.              — Последний выход, — прошептала Дженни, её дыхание, пахнущее мятой и чем-то горьким, коснулось губ Лисы. — Слово «красный» сейчас — и мы пойдём на кухню. Я налью тебе вина. Мы будем говорить о чём-то безопасном. И забудем этот разговор как странную игру. Слово «зелёный» … — она сделала микроскопическую паузу, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, которого так боялась и так жаждала Лиса, — и ты перестанешь быть Лалисой Манобан. Ты станешь моей. Одной из моих девушек. Навсегда. Выбирай.              Лалиса не отвела взгляда. Она искала в этих глазах жалости, неуверенности — и не нашла. Нашла только силу и голод. Тот самый голод, который жил и в ней.              — Зелёный, — выдохнула она. Слово вырвалось тихим, хриплым шёпотом, но в тишине комнаты оно прозвучало как выстрел.              И тогда уголки губ Дженни дрогнули в едва уловимой, недоброй улыбке. Это было не счастливое выражение. Это было выражение триумфа охотника, наконец загнавшего долгожданную добычу в угол. И в следующее мгновение её руки, сильные, с тонкими, но цепкими пальцами пианистки, сомкнулись на боках Лисы. Одним резким, чётким движением, используя инерцию и полную податливость Лалисы, она развернула её на 180 градусов и с лёгким, но неумолимым давлением прижала лицом и грудью к ледяной поверхности мраморной колонны.              Шок от контакта с ледяным мрамором был настолько всепоглощающим, что на секунду выжег из сознания Лисы всё — и страх, и желание, и саму себя. Её щека, скула, губы вдавились в неподатливую, отполированную гладь. Кожа мгновенно онемела от холода, а затем загорелась живым огнём контраста с её внутренним жаром. Её груди, закованные в тонкое кружево, расплющились о камень. Соски, уже чувствительные от страха и возбуждения, встретились с ледяной поверхностью, и резкий, почти болезненный спазм пронзил её от верхушек груди до самого низа живота, заставив свести мышцы пресса. Она резко, со стоном вдохнула, и её горячее дыхание тут же отобразилось на камне влажным, затуманивающим пятном, тут же исчезающим.              — Не двигаться.              Голос Дженни прозвучал прямо у неё в ухе. Негромко, но с такой плотной, сконцентрированной энергией, что слова ощущались физически, как прикосновение холодного металла к раскалённой коже. В них не было злости. Была абсолютная, не терпящая сомнений констатация факта. Это был первый, реальный приказ в рамках их нового договора.              Лалиса замерла. Всё её тело стало одним большим, напряжённым слуховым нервом. Она слышала тиканье каких-то невидимых часов, далёкий гул города за тройными стёклами и… своё собственное сердце, колотящееся где-то в горле. В полированной поверхности колонны перед её глазами плавало смутное отражение — её собственное искажённое лицо, широко раскрытые глаза, полуоткрытые губы. И позади, как тёмный ангел-хранитель или демон-искуситель, стояла Дженни. Её фигура в белой рубашке была размыта, но Лиса чувствовала каждой клеточкой спины её сосредоточенное внимание.              Затем пришло прикосновение. Не ласка. Не объятие. Руки Дженни легли ей на плечи сзади. Их ладони были прохладными и сухими. И они начали двигаться. Медленно, сантиметр за сантиметром, они сползали вниз по боковым контурам её тела. По напряжённым трапециевидным мышцам, по нежным бокам, где рёбра встречались с мягкой плотью. Это было похоже на то, как мастер проверяет качество дорогой ткани, или как скульптор изучает глину перед лепкой. Прикосновение было лишено какой-либо чувственности в привычном понимании. Оно было оценивающим.              Большие пальцы Дженни упёрлись в нижние ребра Лалисы, прямо под грудью, создавая лёгкое, но ощутимое давление. Остальные пальцы растянулись по её животу, чуть ниже пупка, охватывая мягкую, податливую плоть. Ладони лежали неподвижно, просто измеряя её, впитывая информацию: ритм дыхания, напряжение мышц, пульсацию крови под кожей.              — Дрожишь, — констатировала Дженни. Её голос был низким, задумчивым. Пальцы слегка впились в кожу живота Лисы, не щипля, а как бы проверяя её упругость. — От холода камня? Или от страха перед тем, что я сейчас сделаю?              Лалиса попыталась ответить, но её голос застрял в горле, приглушённый мрамором. Она сделала усилие, чувствуя, как губы скользят по гладкой поверхности.              — От… от всего, — наконец выдохнула она, и это была чистая правда. Адреналин, стыд, предвкушение, леденящий холод и пожирающий жар внутри смешались в один коктейль, от которого мелкая дрожь пробегала по коже, несмотря на тепло пола.              — Хорошо, — произнесла Дженни, и в её голосе впервые прозвучали едва уловимые нотки одобрения. Её руки продолжили путь вниз. Они обхватили её бёдра, чуть ниже выступающих тазовых костей. Пальцы — сильные, цепкие — впились в мышцы, проверяя их тонус. — Мышцы в порядке. Танцами, по крайней мере, не пренебрегала. Это хорошо. Твоё тело должно быть выносливым.              Она помолчала, давая оценке впитаться. Затем:              — Расправь ноги. Шире.              Приказ был простым и недвусмысленным. Лиса, всё ещё прижатая лицом к колонне, послушно раздвинула босые ступни. Сначала на несколько сантиметров.              — Шире, — повторила Дженни без повышения тона, но с лёгким усилением давления на бёдра.              Лалиса раздвинула ноги ещё, пока между её ступнями не оказалось почти метр расстояния. Поза мгновенно изменила всё. Из просто стоящей у колонны она превратилась в зафиксированную, раскрытую, невероятно уязвимую фигуру. Натянулись мышцы внутренней поверхности бёдер. Прохладный воздух комнаты, циркулирующий по полу, устремился в образовавшееся пространство, лаская кожу под тонким кружевом трусиков. И именно тогда она осознала это со всей ясностью — своё возбуждение. Оно было уже не просто смутным фоновым ощущением. Оно стало физически осязаемым. Лёгкая, липкая влажность изменяла текстуру кружева на её самой интимной части, делая ткань чуть более прохладной и чётче ощутимой. Пульсация там совпадала с ударами её сердца.              Дженни, должно быть, почувствовала мгновенное изменение в её позе, микросудорожное напряжение мышц. Одна её рука осталась лежать на бедре Лисы, тёплая и тяжёлая точка контакта. Другая поднялась к её спине. Пальцы — ловкие, точные — безошибочно нашли маленькую застёжку её бюстгальтера между лопатками. Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Напряжение тонких бретелек и эластичной ленты под грудью ослабло.              Но Дженни не стала стаскивать его. Это было бы слишком просто, слишком прямолинейно. Вместо этого она провела ладонью под тканью, по её лопаткам, следуя изгибам костей и мышц. Её пальцы скользили по коже, смазанной тонким слоем пота, оставляя за собой мурашки. Затем, медленно, с театральной, почти мучительной неспешностью, она начала стаскивать бретельки с её плеч. Ткань, лишённая натяжения, сползла вниз по её рукам, но не упала. Чашечки лифчика застряли, прижатые к мрамору её же собственной грудью. Они теперь не поддерживали, а лишь частично прикрывали, создавая странное, дразнящее ощущение полураздетости.              — Подними руки. За спину, — прозвучала следующая команда. Голос был ровным, инструктивным.              Лалисе пришлось на мгновение оторвать грудь от камня, всего на пару сантиметров, чтобы освободить лифчик. Ткань бесшумно соскользнула вниз и упала на пол к её ногам. Теперь её грудь обнажилась, и холод мрамора коснулся сосков напрямую, заставив её снова резко вдохнуть. Она завела руки за спину, как велели, и свела запястья вместе, ладонями наружу. Поза была неестественной, выворачивающей плечевые суставы, но ещё терпимой.              Она увидела в отражении мрамора, как Дженни подняла с пола её бюстгальтер. Не отбрасывая его в сторону, а взяла в руки, словно это был нужный инструмент. Лиса почувствовала, как скользкая, прохладная ткань обвила её запястья. Дженни работала быстро и профессионально: она использовала сами чашечки лифчика как своеобразные манжеты, плотно обернув их вокруг её запястий, а длинные бретельки стянула несколькими тугими, аккуратными узлами. Узлы не врезались в кожу, не причиняли боли, но были абсолютно надёжными. Её руки оказались прочно зафиксированы на уровне поясницы, ладонями наружу, пальцы слегка сжаты от напряжения.              Эффект был поразительным. Это было не больно, но невероятно сковывающе. Каждое микродвижение, попытка пошевелить пальцами или изменить положение локтей, тут же передавалось лёгким, но отчётливым натяжением ткани, напоминая о её положении. Она была не просто обнажена. Она была обездвижена. Связана предметом своего же туалета, что добавляло слою унижения и сюрреализма.              Дженни наклонилась, её губы почти коснулись завитка уха Лисы. Её шёпот был горячим и влажным.              — Идеально, — прошептала она, и в этом слове слышалось глубокое удовлетворение. — Теперь твои руки принадлежат мне. Ты не можешь меня коснуться. Не можешь направлять, просить, торопить. Не можешь закрыться. Ты можешь только одно — получать. Чувствовать. Принимать. Понимаешь разницу?              Лалиса кивнула, прижимаясь лбом к мрамору. Её дыхание стало частым, поверхностным. Чувство беспомощности накрывало её, как тёплая, тяжёлая волна. И парадоксальным образом, оно не вызывало паники. Оно было… освобождающим. Всю жизнь она контролировала каждое своё движение, каждую улыбку, каждое слово. А сейчас контроль был снят. Как тяжёлый рюкзак с изодранными лямками. Ей не нужно было ничего решать. Только существовать в ощущениях.              Руки Дженни вернулись к её телу. Теперь, когда препятствие было устранено, она прижала её обратно к колонне, но уже по-другому. Она обхватила её грудь с обеих сторон, прижимая свои тёплые, упругие ладони прямо к её оголённой коже. Ладони были прохладными. Соски Лисы, уже перевозбуждённые от холода, страха и стыда, были раскалёнными, твёрдыми, как мелкие камешки. Дженни не стала их мять или ласкать. Она просто покрыла их своими ладонями полностью, прижимая к ледяному мрамору через плоть своей руки.              Ощущение было сюрреалистичным, невыразимо сложным. Лиса чувствовала жёсткий, бездушный холод камня. Поверх него — прохладную, но живую упругость ладоней Дженни. И внутри этого сэндвича — распирающий, болезненно-чувствительный жар её собственных сосков, которые пульсировали, будто пытались прожечь себе путь на свободу. Боль, холод, давление и скрытое в этой власти обещание удовольствия — всё смешалось в один клубок.              — Соски… такие твёрдые, — заметила Дженни, и её голос звучал отстранённо, с клиническим интересом учёного, наблюдающего за реакцией подопытного. — Интересно. Они всегда так реагируют на унижение? На беспомощность? Или… — она сделала микроскопическую паузу, — только на моё?              Лалиса не могла ответить. Стыдливый, жгучий румянец залил её шею, грудь, даже плечи. Она видела, как её отражение в мраморе покрывается алым пятном. Дженни увидела это тоже. Из её груди вырвался тихий, короткий звук, который даже отдалённо нельзя было назвать смехом. Это был звук холодного торжества.              Затем её руки сдвинулись. Не отпуская грудь, она изменила положение пальцев. Большие пальцы легли на самые ореолы, окружающие соски, а подушечки указательных пальцев встали точно на кончики — на те самые гиперчувствительные точки. И она надавила.              Не резко. Не с жестокостью. Но с постоянным, неумолимым давлением. Сила была рассчитана точно: достаточно, чтобы вызвать острый, почти болезненный спазм чувствительности, который пронзил Лису, как разряд, от груди до самого низа живота, отозвавшись пульсацией в самой промежности. Она невольно вскрикнула — коротко, глухо, зажав звук между мрамором и губами.              — Тише, — тут же, без промедления, осадила её Дженни. Её голос стал чуть твёрже. — Ты не на сцене. Не перед камерами. Звуки, которые ты издаёшь здесь, принадлежат мне. Я решаю, когда ты можешь стонать, когда — кричать, а когда — хранить молчание. Поняла?              Лиса, закусив губу, кивнула. Дженни продолжила давление, но теперь её указательные пальцы начали движение. Медленные, крошечные круги, описываемые подушечками прямо по самым чувствительным точкам сосков. Это не была ласка. Это была пытка. Целенаправленное, методичное исследование того самого порога, где боль начинает переливаться в нечто иное, где нервные окончания сходят с ума, не в силах определить, сигнализировать ли об опасности или о наслаждении.              Лалиса закусила губу до боли, пытаясь сдержать стон, рвущийся из горла. Её тело выгибалось в дугу, бессознательная попытка отстраниться, но связанные руки и прижимающая её к колонне сила Дженни не давали сбежать ни на миллиметр. Каждое вращение, каждое микроскопическое движение пальцев отправляло новый, более мощный разряд электричества прямо в её таз, где пульсация становилась уже не просто ощущением, а навязчивым, требовательным гулом. Влага между её ног стала обильной, она чувствовала, как кружево трусиков пропитывается и прилипает к коже.              И вдруг — Дженни отпустила её грудь. Давление и эта изощрённая пытка прекратились. Лиса бессознательно выдохнула, и этот выдох был смесью облегчения и такого острого разочарования, что она сама испугалась этой своей реакции.              Передышка длилась всего несколько ударов сердца. Руки Дженни сместились вниз. Пальцы зацепились за тонкий кружевной поясок её трусиков на бёдрах.              — Подними таз. Выгни спину. Аркой, — скомандовала она, и в её голосе снова зазвучала та же безжалостная инструктивность.              Лалиса, дрожа всем телом, как осиновый лист, повиновалась. Она прогнула поясницу, оторвав нижнюю часть тела от ледяной опоры. Поза была неудобной, выворачивающей, невероятно открытой. В тот же миг Дженни, одним резким, решительным движением, стащила трусики вниз, до самых колен. Холодный воздух хлынул к её самой интимной, уже мокрой и пылающей жаровне кожи. Затем Дженни заставила её сделать маленький, неуверенный шаг, и последняя преграда упала на пол.              Теперь она стояла полностью обнажённой. Прижатая лицом и грудью к ледяному камню. Со связанными за спиной руками. С раздвинутыми, дрожащими ногами. Воздух ласкал её всю, беззащитную, стыдливо раскрытую, и каждый его поток был подобен прикосновению. Она ждала, что сейчас, наконец, последует долгожданное (и страшное) прикосновение Дженни там. Она вся сжалась в ожидании.              Но его не последовало.              Вместо этого она услышала, как Дженни отходит. Лёгкие, почти неслышные шаги по полу. Звук открывающегося ящика где-то в комнате — плавный, дорогой звук выдвигаемой деревянной панели. Негромкий лязг металла о металл. Затем шаги вернулись. Она не видела, что у неё в руках. И от этой неизвестности стало в тысячу раз страшнее. Её воображение, разогретое болью, стыдом и возбуждением, рисовало ужасающие картины.              Первое, что она почувствовала, было не прикосновение, а звук. Лёгкий, но отчётливый щелчок прямо у неё за спиной, в области запястий. И затем — холодное, гладкое кольцо металла, плотно обхватившее её правое запястье поверх скрученной ткани лифчика. Температурный контраст был шокирующим. Второй щелчок — и её левое запястье было зафиксировано аналогично. Что это было? Магнитные наручники с механическим замком? Специальные браслеты для бондажа? Лиса не знала. Но они с мягкой, неумолимой силой свели её запястья ещё ближе друг к другу, полностью лишив малейшей, иллюзорной свободы, которую оставляли узлы на ткани. Только теперь она поняла ход мыслей Дженни: та изначально связала её не намертво, оставив себе пространство для манёвра, для эскалации контроля.              — Так надёжнее, — прозвучал голос Дженни, и её пальцы снова коснулись кожи Лисы, на этот раз скользя по её позвоночнику сверху вниз, позвонок за позвонком, как будто пересчитывая их. — Я не люблю, когда мои вещи дёргаются без разрешения.              Мои вещи. Слова, которые в любом другом контексте вызвали бы ярость или глубокую обиду, здесь, в этой искажённой реальности, подействовали иначе. Лалиса сглотнула ком в горле, чувствуя, как по её животу, ниже пупка, разливается новая, ещё более густая волна жара. Это определение не оскорбляло. Оно утверждало. Оно давало ей место в этой новой вселенной — место вещи, собственности. И в этом был ужасающий, извращённый покой.              Пальцы Дженни достигли начала ягодичной складки, самого копчика. Они замерли там, на границе. Затем одна её рука легла плашмя на левую ягодицу Лисы, не шлёпая, а просто сжимая упругую мышцу, оценивая её податливость. Ладонь была тёплой.              И затем — удар.              Он был неожиданным, несмотря на ожидание. Резким, хлёстким, и громким. Звук шлепка ладони по голой, напряжённой коже отозвался в тишине комнаты звонким, почти неприличным эхом. Боль была острой, жгучей, поверхностной — как от ожога крапивой, сконцентрированная в одном месте. Лалиса взвизгнула, её тело дёрнулось вперёд, но её удержали и колонна, и железная хватка на запястьях.              — Считай, — раздался спокойный приказ.              Лиса, захлёбываясь дыханием, прошептала:              — Один…              На её коже, в отражении мрамора, она увидела, как расцветает чёткий, ярко-розовый отпечаток ладони.              Второй шлепок — на другую ягодицу, чуть сильнее, с чуть большей площадью. Боль наложилась на адреналин от первого удара.              — Два! — выкрикнула она уже громче.              Третий. Четвёртый. Пятый… Дженни не била в ярости. Она делала это методично, ритмично, чередуя ягодицы, как опытный массажист, работающий с глубокими тканями. Каждый удар был точным, рассчитанным на то, чтобы вызвать максимальное жжение, разогреть кожу и мышцы, но не оставить синяков, не причинить глубокого ущерба. Это была дисциплинарная мера, доведённая до уровня искусства.              Кожа на её бёдрах и ягодицах запылала. Она стала не просто красной — она стала гиперчувствительной. Каждое дуновение воздуха воспринималось как ласка, каждое последующее прикосновение — как удар молнии. С каждым шлепком её тело вздрагивало, а внизу живота закручивался тугой, невыносимо горячий клубок желания. Унижение от телесного наказания, от покорного счёта вслух, смешивалось со шокирующим, абсолютно неподконтрольным физиологическим откликом. Она была мокрой настолько, что чувствовала, как влага не просто смачивает, а буквально стекает по внутренней стороне её бёдер тонкими, липкими дорожками.              — Десять! — выдохнула она после последнего удара, самого сильного, от которого её ноги подкосились, и она повисла на связанных руках и колонне. В тот же миг Дженни подхватила её за талию, сильной рукой не давая упасть, прижимая к себе. Грудь Дженни в тонкой рубашке упёрлась в её раскалённую спину.              — Хорошая девочка, — прошептала Дженни ей в самое ухо, и в её голосе, впервые за весь вечер, прозвучало что-то, отдалённо напоминающее нежность. Не слащавую, а твёрдую, одобрительную, владельческую. Эти два слова, сказанные таким тоном в этот момент, достигли Лалисы глубже любого удара, любого прикосновения. Слёзы, горячие и солёные, брызнули у неё из глаз — не от боли, а от этой чудовищной, извращённой, единственно возможной для неё теперь нежности.              Дженни позволила ей так повисеть несколько секунд, дыша неровно, вслушиваясь в пульсацию в своей разогретой, жгучей коже. Потом её руки снова пришли в движение. Одна осталась на её животе, плоская ладонь лежала чуть ниже пупка, чувствуя судорожные вздрагивания мышц. А пальцы другой, наконец-то, отправились туда, куда всё это время стремилась вся её сущность.              Но и здесь Дженни не торопилась. Её пальцы лишь скользнули по внешним, уже набухшим от возбуждения и влажным половым губам, собирая с них свидетельство её состояния. Она не проникала внутрь. Она размазала эту влагу, покрывая ею всю лобковую область, делая кожу скользкой, сияющей в тусклом свете, маркируя её как свою.              — Какая мокрая, — прошептала Дженни, и её голос стал густым, тёмным, почти восхищённым. — Вся… для меня. От нескольких приказов и шлепков. Что же будет с тобой, глупышка, когда я по-настоящему возьмусь за тебя? Когда я начну учить тебя по-настоящему?              Её средний палец нашёл вход. Он не проник внутрь. Он просто упёрся в него, оказывая постоянное, давящее, обещающее давление. Лалиса застонала, долгим, срывающимся звуком. Её таз бессознательно потянулся навстречу, ища большего контакта, глубины, облегчения.              — Ах-ах, — тут же, безжалостно, одёрнула её Дженни. Её свободная рука шлёпнула её по уже горячей, отмеченной следами ягодице. Новый всплеск жгучей боли заставил Лису вздрогнуть и застыть. — Я сказала, не двигаться. Терпи.              Палец продолжал давить. Он создавал невыносимое напряжение, ощущение полноты и пустоты одновременно. Он был так близко к тому, чтобы дать то, что ей было нужно, и так далеко. А другой её палец, указательный, отправился выше. Он скользнул по влажной, скользкой складке, пока не нашёл то, что искал — маленький, твёрдый, невероятно чувствительный бугорок клитора, полностью вышедший из-под своего капюшона от возбуждения и готовый взорваться от малейшего прикосновения.              И Дженни прикоснулась. Но это не было прикосновением в привычном смысле. Кончик её указательного пальца просто лег на него. Легко, почти невесомо. Но для Лисы это было подобно удару высоковольтного тока. Всё её тело затряслось в подавленной, мучительной судороге. Она закусила губу так сильно, что почувствовала привкус крови, лишь бы не закричать, не нарушить приказ о тишине.              — Видишь? — прошептала Дженни, и её палец начал делать микроскопические, едва уловимые круговые движения, лишь слегка касаясь нежной плоти. Это была не стимуляция. Это была демонстрация власти. — Ты на самом краю. Ты готова взорваться от одной этой мысли. И всё, что для этого нужно — это мой палец. Не яростный натиск, не грубый захват. Просто… моё разрешение. Моё желание позволить тебе это. Твоё удовольствие принадлежит мне, Лалиса. Оно моё, чтобы дать, и моё, чтобы отнять. Ты это понимаешь? Понимаешь ли ты это полностью?              — Да… — выдавила Лиса рыдающим, прерывистым шёпотом. Она понимала. Боже, как она понимала. Каждая клетка её тела, каждый нерв кричали об этом понимании. Она была сосудом, а Дженни держала пробку. — Да, Дженни…              — Хочешь кончить? — спросила она, и её палец замер. Застыл в этом невыносимом, крошечном, бесконечно далёком от достаточного контакте.              Лалиса, потерявшая дар речи, могла только кивать, прижимаясь лбом к холодному, теперь уже влажному от её слёз и дыхания мрамору. Кивать с такой отчаянной мольбой, что всё её тело стало одной большой, беззвучной просьбой.              — Проси.              — Пожалуйста… — выдохнула она, и это слово было полно такого отчаяния, что его было больно слышать.              — Пожалуйста, кто? — голос Дженни был спокоен, как поверхность озера перед бурей.              — Пожалуйста… Дженни. Пожалуйста… позволь мне. Дай мне. Прошу тебя.              Долгая, растянутая пауза. Лиса чувствовала, как её внутренности сжимаются в предвкушении, как волна начинает подниматься от самых пят, готовая захлестнуть с головой…              — Нет.              Одного этого слова, произнесённого тихим, твёрдым, неоспоримым тоном, было достаточно. Волна, уже набравшая свою разрушительную силу, наткнулась на абсолютную, непроницаемую стену и разбилась о неё, отхлынув обратно. Оргазм, уже готовый захватить её сознание, рухнул, рассыпался на миллионы болезненных, зудящих искр. На его месте осталась мучительная, физически ощутимая пустота, судорожное, болезненное сжатие всего низа живота и матки. Она всхлипнула — горько, безнадёжно — от фрустрации, от невозможности, от жестокости этого отказа, который был слаще любой ласки.              Дженни наконец убрала свои пальцы. Она отошла. Лалиса, вися на связанных руках, услышала лёгкий шорох ткани — Дженни снимала с себя оставшиеся шелковые шорты и, судя по звуку, те самые кружевные трусики. Потом её руки вернулись, чтобы развернуть Лису от колонны. Та позволила себя повернуть, стоя на дрожащих, ватных ногах, с опущенной головой, со слезами, катящимися по щекам и падающими на её пылающую, влажную, отмеченную красными полосами кожу. Она не решалась поднять глаза.              Пальцы под её подбородком — твёрдые, властные — заставили её сделать это. Дженни заставила её поднять голову и посмотреть на себя.              То, что она увидела, заставило её снова сглотнуть. Дженни стояла перед ней, тоже обнажённая. Белая рубашка была расстёгнута, но оставалась на плечах, как халат победителя. Её тело было хрупким и одновременно сильным, как клинок. И её глаза… её глаза были другими. Ледяная отстранённость, клинический интерес — всё это куда-то испарилось. В них горел тёмный, обладающий, глубоко удовлетворённый огонь. Она смотрела на Лалису не как на объект эксперимента, а как на приобретение. Драгоценное, долгожданное.              — Теперь ты выглядишь как моя, — тихо сказала Дженни. Её взгляд скользил по её заплаканному лицу, растрёпанным волосам, прилипшим к вискам, по её телу, отмеченному отпечатками её ладоней, следам от узлов на запястьях, по всей этой картине абсолютной физической и эмоциональной разобранности. — Моя девочка. Моя вещь. Одна из моих девушек. И ты готова на всё. Правда?              Лиса, не в силах вымолвить ни слова, кивнула. В этом кивке была вся её капитуляция.              Дженни взяла её за руку (не за запястье, а за руку, что в этом контексте было почти нежностью) и потянула за собой, к центру комнаты, к огромному, низкому дивану из чёрной матовой кожи. Лалиса шла, спотыкаясь, её связанные за спиной руки и дрожь в коленях лишали равновесия. Каждый шаг отдавался пульсацией в разогретой коже ягодиц.              Дженни уложила её на диван лицом вверх. Кожа дивана была прохладной и невероятно гладкой под её горячей, чувствительной спиной, создавая новый слой контрастных ощущений. Она лежала, раскинув раздвинутые ноги, её грудь вздымалась от прерывистого дыхания, а связанные руки создавали неестественный изгиб тела.              Дженни встала на колени на диван между её ног. Она смотрела на неё сверху вниз, её тёмные волосы выпали из пучка и теперь обрамляли лицо тенью. Она медленно провела руками по внутренней поверхности её бёдер, от коленей и вверх. Каждое движение было медленным, целеустремлённым. Её пальцы скользили по коже, каждый раз приближаясь к самому центру её влажности, её жара, но в последний момент отклоняясь, описывая круг, но не касаясь. Это была пытка ожиданием, доведённая до виртуозности.              — Ты вела себя сегодня очень хорошо, — сказала Дженни, и её голос приобрёл новые, не слышанные до этого оттенки. В нём звучала та самая, редкая, драгоценная теплота, которой Лиса жаждала, кажется, всю свою сознательную жизнь. Это была теплота владельца, гордящегося своей собственностью. — Ты приняла всё, что я дала. Без фальши. Без попыток казаться лучше, чем ты есть. Ты была… честна. А честность нужно вознаграждать.              И она, наконец, опустила голову.              Первый контакт её языка с перевозбуждённым, пульсирующим, невероятно чувствительным клитором Лисы не был похож ни на что, испытанное ею ранее. Это не было нежным ласканием или игривым исследованием. Это был захват. Властный, безоговорочный, целенаправленный натиск. Дженни взяла её в рот так, как берут то, что принадлежит по праву. Её губы сомкнулись вокруг, её язык — плоский, твёрдый, требовательный — лег прямо на самую чувствительную точку и начал движение. Не быстрые, суетливые движения, а медленные, ритмичные, глубокие проходы, с такой интенсивностью давления, что Лалисе показалось, будто этот язык проникает прямо сквозь плоть, добираясь до самой её сути.              Руки Дженни легли на её бёдра, не просто касаясь, а фиксируя, прижимая её к дивану, лишая малейшей возможности дёрнуться, вырваться, даже помочь этому процессу. Она была полностью в её власти. И это, наконец, сломало последние барьеры.              Лалиса закричала. По-настоящему. Длинный, срывающийся, животный, нечеловеческий крик вырвался из самой глубины её лёгких, из той самой тёмной ямы, куда она годами сбрасывала все свои неразрешённые желания и непролитые слёзы. Её тело выгнулось в неестественную дугу, отрывая лопатки и таз от дивана в судорожной попытке бегства, которую тут же пресекли железные руки Дженни.              Она не могла ничего сделать. Только лежать, связанная, прижатая, и принимать. Принимать этот сокрушительный, всепоглощающий оргазм, который Дженни выжимала из неё не просто языком, а силой своей воли, своим безраздельным правом на это. Он накатил не волной, а обвалом — без предупреждения, без нарастания, одним сплошным, оглушительным ударом по всей нервной системе. Он выворачивал её наизнанку, выжигал дотла, смывал всё.              Судороги били по её животу так сильно, что казалось, лопнут мышцы. Ноги дёргались в конвульсиях. Из её горла вырывались хриплые, бессвязные звуки, в которых тонули её собственное имя, имя Дженни, слово «пожалуйста» и что-то совсем первобытное, доязыковое.              Дженни не останавливалась. Она продолжала, даже когда первая волна схлынула, вызывая вторую, ещё более мелкую, но не менее интенсивную спазматическую серию, выжимая из Лисы последние капли реакции, последние звуки, последние слёзы. Она не остановилась, пока тело под ней не обмякло полностью, не превратилось в тяжёлую, безвольную, влажную тряпичную куклу, с тихими всхлипываниями, вырывающимися на каждом выдохе.              Только тогда она медленно подняла голову. Её губы и подбородок блестели влагой в тусклом свете. Она смотрела на Лису, лежащую с закрытыми глазами, с тихими слезами, катящимися из-под век и теряющимися в волосах на висках, с грудью, беспорядочно вздымающейся в попытке поймать воздух.              Ничего не говоря, Дженни потянулась к маленькой чёрной коробочке на столике рядом с диваном. Лалиса услышала лёгкий звук открывающейся защёлки. Затем — металлический лязг и тихий щелчок. Что-то холодное и острое коснулось её запястий, но не кожи — ткани лифчика. Это оказались ножницы с тупыми, закруглёнными концами. Дженни аккуратно, не торопясь, разрезала бретельки, связывающие её. Затем последовали ещё два щелчка — она отстегнула металлические браслеты.              Кровь с облегчением прилила к её онемевшим, затекшим рукам, вызывая мучительное, колющее ощущение тысячи иголок. Лиса слабо застонала, пытаясь пошевелить пальцами.              Дженни не стала спрашивать, не стала утешать словами. Она просто легла рядом с ней на диван, на бок, обняла её за плечи и притянула к себе, устроив так, чтобы голова Лисы лежала у неё на груди, под подбородком. Лалиса бессознательно прижалась к ней всем телом, уткнувшись лицом в её шею, в запах её кожи, смешанный с запахом их совместного пота, её духов и её собственного возбуждения. Мелкая дрожь всё ещё пробегала по её конечностям.              Её разум был пуст. Чист. Как выжженная пустыня после лесного пожара. В нём не осталось ни тревог, ни мыслей о завтрашних съёмках, ни давления фанатов, ни груза имиджа. Было только тяжёлое, безвольное тело и странное, обожжённое, но до кристальности чистое спокойствие на пепелище всех её прежних «я».              Дженни провела рукой по её волосам, медленно, ритмично, разглаживая спутанные пряди. Её пальцы были нежными, но в этой нежности чувствовалась всё та же несокрушимая власть.              — Ты останешься здесь на ночь, — сказала она негромко, уже не приказывая, а просто сообщая факт. — Утром, когда придёшь в себя, тебе будет стыдно. Ты будешь ненавидеть себя за свою слабость. Будешь ненавидеть меня за то, что я это увидела и использовала. Захочешь забыть. Сделать вид, что этого не было. Это нормально. Это часть процесса.              Лалиса молча кивнула, чувствуя, как её нос и губы трутся о кожу Дженни на шее.              — Но ты не забудешь, — продолжила Дженни, её голос стал почти шёпотом, вибрация от которого отдавалась в груди Лисы. — И я не забуду. И когда в следующий раз этот мир — весь этот блеск и фальшь — снова покажется тебе пустым, когда одиночество будет жечь изнутри… ты будешь знать, где меня найти. И что сказать.              Она имела в виду не «привет» и не «как дела?». Она имела в виду одно из трёх слов: «красный», «жёлтый» или «зелёный». Она имела в виду молчаливое вручение контроля. Взгляд, в котором будет читаться: «Возьми меня. Распоряжайся мной. Сделай меня одной из своих девушек ещё раз».              Лиса знала. Она закрыла глаза, окончательно растворяясь в тёмных, тёплых, солёных водах этого нового, страшного и единственно реального для неё теперь мира. Мира, где она была не звездой, а собственностью. Не Лалисой Манобан, а просто Лалисой. Где её ценность измерялась не аплодисментами толпы, а готовностью опустить взгляд и сказать «зелёный». И в этой чудовищной простоте было больше правды и покоя, чем во всех сценах, хитах и улыбках, которые у неё были раньше.              За огромным окном, во всю стену, беззвучно светился ночной, мрачный Сеул. Город её мечты, её триумфов, её одинокой, оглушительной славы. А здесь, в этой тихой, минималистичной комнате на сорок седьмом этаже, в запахе кожи, пота и сандала, она наконец нашла то, чего не могла найти на всех подмостках мира — кого-то, кто видел её насквозь. И вместо того, чтобы отвернуться от увиденного хаоса, решил построить из него свой собственный, идеально контролируемый порядок.              Даже если этот порядок был ядовит.              Даже если он сжигал их обеих дотла.              Он был реален.              И в её вселенной, сотканной из фальшивого блеска, это оказалось дороже любого, даже самого крупного бриллианта.