Не та роль

Бар гудел, как разогретый улей. Воздух был сладким от пива и липким от восторгов. Филипп, балансируя на табурете, ловил ртом солёный арахис и обрывки тостов. — Фил! Да ты ж гений! — орал Санёк, стараясь перекричать музыку и хлопая его так по спине, что тот едва не клюнул в стойку. — Из нашей серой массы — прямиком в титры! Пусть и мелким шрифтом! Филипп отмахнулся, но ухмыльнулся во весь рот. В руке запотевшая бутылка, на столе — распечатанный конверт. Внутри — договор. Две сцены. Всего ничего. Но — камера, режиссёр, монтаж. Настоящее. — Не гений, — поправил он, поднимая бутылку. — Так, случайный попутчик. Сел не в тот вагон. Но ехать-то приятно! — Тост! — перебила Катя, врезаясь в их круг со стопкой текилы. — Чтобы ты там, за высокими заборами, про нас, грешных, не забыл! И роль нашёл — с душой, с драмой, чтобы рыдать и страдать! — Рыдать и страдать за деньги — лучшая работа мечты, — парировал Филипп, чокаясь. — А вас всех, когда стану звездой, возьму на подхват. Санька будет мой кофе носить, Кать — сценарии учить. — А я? — подскочил кто-то сбоку. — Ты, Вадик, будешь за меня выпивать! Потому что мне с моей-то ответственностью нельзя! Хохот взметнулся к потолку. Выпили ещё. И ещё. Мир поплыл, стал тёплым и податливым, как пластилин. Филипп ощущал себя на краю чего-то огромного, что вот-вот начнётся. Позже, упираясь лбом в прохладное стекло такси, он махал рукой уходящим друзьям. — Всё, всё, расходимся! Мне завтра… эээ… вставать. Дела. Большие дела! — Ты уверен, что доедешь? — крикнула Катя, уже из окна своей машины. — Я? Да я трезвее всех трезвых! — засмеялся он, хотя слова уже немного путались. — Пять минут, и я дома. Спите спокойно! Его старый седан покорно заурчал. Фары вырезали в мокрой ночи два жёлтых тоннеля. Филипп напевал под радио, представлял лицо матери, когда она узнает. Представлял съёмочную площадку. Поворот. Что-то блеснуло на асфальте — лужа? Лёд? Рука сама дёрнула руль. Раздался визг покрышек, слившийся с его собственным коротким, удивлённым выдохом: «Ой…». Не удар. Не боль. Просто резкий, окончательный щелчок. Как выключение света. Первым пришло сознание звука: скрип пружин под спиной. Потом — ощущение: тяжёлый, глухой гул в висках, будто в голове били в набат. Филипп открыл глаза. Низкий потолок, выкрашенные в белый и жёлтый стены, светлая комната, «Где… это что, съёмочный павильон ?» Но тело уже действовало без его воли. Скинуло одеяло, поставило босые ноги на пол, повело к шкафу. Оно само выбрало белую футболку и чёрные джинсы, само зашнуровало кроссовки. Филипп был зрителем в своей же коже. Коридоры «Пальметто» проплывали мимо, как в сонной мультипликации. Лица, голоса, смех — всё отскакивало от сознания, не задерживаясь. Внутри царила густая, ватная тишина. Тренировочный зал. Скрип паркета, резкий свисток, глухой удар мяча об щит. Тело отреагировало безупречно: поймало пас, сделало стремительный рывок, отдало передачу. Но эта грация была чужой. Эта сила — взятой в аренду. — Миньярд! — рявкнул тренер Ваймак. Голос, как удар плети. — Голова с неба упала? Беги ещё раз, и чтобы я видел огонь в глазах! Тело сдело привычный для прошлого владельца шест. «он только-что глаза закатил?» Филипп внутри с удивлением наблюдал, как его (не его) челюсть напряглась, а в груди начало нарастать раздражение. В раздевалке его нагнал Кевин Дэй. Лицо нападающего было хмурым. — Эй, Миньярд. Ты сегодня вообще с нами? — отрывисто бросил он, хлопая дверцей шкафчика. — Твой последний пас опоздал. Я был открыт, а ты смотришь куда-то в космос. Голос, который ответил, был низким, монотонным и абсолютно пустым: — Бывает. Это сказал не Филипп. Это просквозило сквозь него, как ветер сквозь щель. — «Бывает», — передразнил Кевин, качая головой. — Ладно. Только не тяни в следующей игре. Филипп-тело лишь кивнуло, не глядя, и потянулось к полотенцу. Дни слипались в безвкусную массу. Столовая, где он механически пережёвывал пищу, глядя в стол. Комната, где он лежал на кровати, уставившись в потолок. Молчание было его панцирем, а чужие инстинкты — единственной картой этой реальности. На третье утро вата в голове начала рваться. Когда тело по привычке потянулось к раковине, Филипп внутри резко дернул за ниточку внимания: «Стоп. Посмотри». И он поднял голову. В потёртом зеркале над раковиной на него смотрел незнакомец. Мокрые светлые волосы падали на высокий лоб. Острые скулы, бледная кожа, светлые, почти прозрачные глаза под тяжёлыми веками. Красивое, но пустое лицо. Лицо Аарона Миньярда. Филипп замер. Медленно, как в замедленной съёмке, он поднял руку. Отражение повторило движение. Он прикоснулся кончиками пальцев сначала к холодному стеклу, затем — к своей щеке. Кожа была прохладной, живой. Он провёл пальцами по скуле, нащупал биение пульса у виска. И тогда внутри всё перевернулось. Не ужас. Не паника. Дикий, всесокрушающий, безумный восторг. Он отпрыгнул от раковины, спиной ударившись о кафель. Зеркало всё так же держало его в плену. — Чёрт возьми… — вырвалось у него шёпотом, и его собственный голос, полный изумления и смеха, впервые зазвучал в этих стенах. Он рассмеялся громко и счастливо. — Да ты глянь на это! Да это же он! Настоящий! Он ринулся вперёд, впиваясь глазами в отражение. — Аарон Миньярд. В плоти и крови. Ну и детализация, я тебе скажу… — Он вертел головой, щупал свои (его?) волосы, растягивал кожу у глаз. — Мастерский кастинг! Просто блеск! Он наклонился так близко, что дыхание затуманило стекло. — Невероятно, — бормотал он уже быстрее, слова вырывались наружу, сметая дни молчания. — Я же всё помню… первый курс, до Нила ещё целый год… О, это же золото! Можно всё увидеть, всё услышать… — Он откинул голову назад, и на лице Аарона расцвела широкая, беззаботная ухмылка, которой это лицо, казалось, никогда не знало. — Можно сыграть! Это же не роль, это — шанс века! Он захохотал снова, громко и искренне, и звук был настолько чуждым для этой унылой комнаты, что он сам на мгновение умолк, прислушиваясь к странному эху. Именно в этот момент за тонкой дверью общежития замер Эндрю Миньярд. Его обычное, невыразительное лицо не дрогнуло. Но рука, уже лежавшая на ручке, застыла. Он пришёл без стука, как всегда. И услышал. Услышал непривычную интонацию. Услышал этот дикий, раскатистый смех. Услышал бессвязные, бредовые речи про «кастинг», «роль» и «шанс века». Эндрю медленно разжал пальцы на ручке. Его холодные глаза сузились, уставившись на щель под дверью. Он не вошёл. Не издал ни звука. Он просто слушал, превратившись в тень. А за дверью Филипп, глядя в зеркало на улыбающееся отражение Аарона, прошептал финальную реплику, реплику для самого себя: — Ну что ж, новая сцена. Новый персонаж. Давай, Филипп, покажи им, как играют по-настоящему. Без правил.