Жесткач с персонажами

Тропическая ночь в джунглях была густой и душной, как дыхание больного зверя. Воздух, пропитанный запахом цветущей лианы и гниющих стволов, дрожал от отдаленных взрывов. Но в этой маленькой бамбуковой хижине, завешанной маскировочной сеткой, существовал свой мир. Мир Окси и Сквиди. Окси, антропоморфная лягушка, его зеленая кожа, покрытая боевыми шрамами, в полумгле казалась бархатной. Сквиди, антропоморфный осьминог с кожей цвета темного коралла и гибкими щупальцами вместо ног, прижимался к нему всем телом. Его человеческие руки обнимали широкую спину земноводного, а более мелкие, чувствительные щупальца нежно обвивали его бедра, запястья, шею. «Тихо, тихо…» — шептал Сквиди, когда очередная серия залпов грохотала где-то за холмом. — «Это далеко». Окси в ответ лишь хрипло урчал, вжимаясь губами в место перехода чешуйчатой шеи Сквиди в мягкое плечо. Между ними не было борьбы за доминирование — была договоренность. Доверие, выкованное в аду патрулей и засад. Любовь, проросшая сквозь грязь и страх смерти. Окси, всегда такой замкнутый и жесткий, в этих объятиях таял. Он позволял Сквиди обвивать себя щупальцами, сжимать, исследуя каждую бородавку, каждый шрам языком и присосками. Это был их ритуал. Спасение. «Я так боюсь потерять тебя», — выдохнул Сквиди, когда Окси вошел в него, медленно, бережно, заполняя теплом и тяжестью. Его щупальца обвились вокруг торса лягушки туже, присоски прилипли к прохладной коже. «Не потеряешь. Я здесь», — прохрипел Окси, и это было для него высшей степенью нежности. Его движения были не порывистыми, а глубокими, размеренными, словно он хотел запомнить каждое сокращение, каждый сдавленный стон своего осьминога. Они двигались в унисон, как в танце, их тени сливались на стене хижины в единое чудовищное и прекрасное существо. В этом был побег. В этом была жизнь. Потом они лежали, сплетенные, слушая, как джунгли затихают. Сквиди рисовал перепончатыми пальцами круги на груди Окси. «Когда все закончится… Мы уедем. К океану». «К океану», — кивнул Окси. Его желтые глаза, обычно пустые, как у пули, сейчас светились странным, приглушенным светом. Он смотрел не в потолок, а на живот Сквиди, на ту мягкую, уязвимую впадину под ребрами, которая так нежно поднималась и опускалась в такт дыханию. Сквиди почувствовал взгляд и улыбнулся. «Что? Задумался?» «Задумался», — тихо согласился Окси. Его рука легла на живот осьминога, большой перепончатый палец начал медленно водить по коже. По кругу. Сначала это было похоже на ласку. Потом — на разметку. «Окси?» — в голосе Сквиди прозвучала легкая неуверенность, но доверие было сильнее. Он расслабился, позволив тому продолжать. «Ты внутри…» — начал Окси, и его голос был странно плоским. — «Теплый. Всегда такой теплый». «Ну, я живой», — слабо усмехнулся Сквиди, натягивая на себя одеяло. «Да. Живой», — повторил Окси. И его рука замолкла. Тишина повисла на секунду. Потом Окси пошевелился. Не для объятий. Он потянулся к своему разгрузочному жилету, висевшему на бамбуковом шесте. «Что ты делаешь?» — Сквиди приподнялся на локте, наблюдая, как его любовник достает оттуда не презерватив, не сигарету, а длинный, узкий армейский нож. Лезвие блеснуло тускло, как глаз мертвой рыбы. «Окси?» — теперь в голосе осьминога была тревога. Настоящая, леденящая. Окси развернулся к нему. На его лице не было ни злобы, ни ярости, ни даже той холодной расчетливости, что бывала в бою. Была лишь абсолютная, всепоглощающая пустота. И в этой пустоте — тихий, методичный интерес. «Я хочу увидеть, откуда идет тепло», — просто сказал он. «Окси, это не смешно!» — Сквиди попытался отодвинуться, но одно из его же собственных щупалец, уставшее и расслабленное после любви, бессознательно обвилось вокруг лодыжки Окси, удерживая его рядом. Ирония была столь чудовищной, что Сквиди на мгновение замер. «Я не шучу», — ответил Окси. И двинулся вперед. Это было слишком быстро и слишком нереально, чтобы поверить. Окси всей своей тяжестью придавил Сквиди к бамбуковому настилу. Левая рука, сильная, как пресс, зажала ему рот, сдавив челюсти. Правая с ножом поднялась. «Мммфф!» — глаза Сквиди, огромные и темные, отразили сначала шок, потом мольбу, потом чистый, нефильтрованный ужас. Он бился, его щупальца хлестали по хижине, срывая сетку, но они были слабыми, расслабленными после любви. Окси сел на него верхом, как делал минуту назад, но теперь это была поза мясника. Нож вошел чуть ниже солнечного сплетения. Не с яростью, а с тихим, влажным хрустом, каким режут сырую курицу. Звук был негромким, интимным. Боль, белая и ослепляющая, пронзила Сквиди. Его тело выгнулось в немой судороге. Окси не останавливался. Он вел лезвие вниз, к лобку, медленно, с нечеловеческим терпением. Кожа, мышцы, желтая подкожная жировая ткань — все расходилось, открываясь, как гнусный цветок. Хлюпающий, рвущийся звук наполнил хижину, заглушая предсмертные хрипы Сквиди. Из широкой, зияющей раны хлынули внутренности. Сначала просто масса, багрово-розовая, дымящаяся паром от перепада температур. Потом, когда Окси раздвинул края раны руками, органы начали вываливаться наружу с тихим булькающим шумом. Петли теплого, скользкого кишечника, темно-бордовая печень, упругий желудок — все это, опутанное тонкой, кровавой паутиной брыжейки, выплеснулось на живот Сквиди, на одеяло, на бедра самого Окси. Окси замер, глядя на свое творение. Он наблюдал, как последние судорожные сокращения пробегают по вывернутым наружу кишкам. Как пульсирует крупная артерия где-то в глубине. Как гаснет свет в глазах Сквиди — тех самых глазах, что смотрели на него с любовью секунду назад. Запах ударил в нос — медный, сладковато-тошнотворный, смешанный с запахом их недавнего секса. Запах жизни, вывернутой наизнанку. Окси аккуратно опустил нож. Его лицо оставалось непроницаемым. Он наклонился к уху Сквиди, из которого уже сочилась алая струйка, и прошептал так тихо, как шептал слова любви: «Вот откуда. Теперь я видел твое тепло. Оно вытекло». Он слез с остывающего тела, скидывая с себя скользкие, остывающие петли чужого кишечника. Взрыв где-то вдаредине ночи осветил хижину на мгновение. В сполохах света Окси стоял, глядя на то, что было его любовью, его спасением, его теплом. На его зеленой коже, в складках ладоней, застыли бурые сгустки. Он повернулся и шагнул в ночь, в грохочущие, пахнущие смертью джунгли. Дверь хижины захлопнулась. Внутри оставалось только мерзкое, тихое месиво и холод, быстро заполнявший пустоту там, где только что билось сердце.