Князь Дмитрий Лукич Горбоносов

- Князь Дмитрий Лукич Горбоносов, прокурор Департамента ревизий при Министерстве полиций и розысков, министерский асессор, инфантерии майор, гвардии капитан-пору… - Не гунди, зови уже князя. И Николай Алексеевич Ильин, 26-летний императорский фаворит, кабинетный секретарь императора и гвардии капитан при Семёновском лейб-гвардейском полке, высокий и даже здоровенный для своего времени мужчина с чёрными, по уши волосами, позвал в темноватый из-за слабого свечного освещения рабочий кабинет императора князя Дмитрия Лукича Горбоносова. Князь Горбоносов вошёл в кабинет, испытав как будто отвращение при виде Ильина и при вынужденном взаимодействии с ним. Роста князь Горбоносов был не такого высокого, как Ильин, но и низеньким 60-летний, даже почти 61-летний князь не был. Телосложение у князя Дмитрия Лукича было худое и ничуть не привлекательное, в то время как императорский любимец Николай Алексеевич был заметно мускулист и ещё весьма красив собой. Внешность у князя Дмитрия Лукича не была уродливой, но и несильно привлекала: волосы седые, кожа едва бежевая, а то и нездорово-сероватая какая-то, лицо весьма вытянутое и со стройными, а то и утончёнными какими-то чертами, чёрные брови - весьма тонкие, глаза - небольшие, но при этом тёмные, словно туннели, и какие-то холодно-неприязненные, так что многие такой взгляд князя не выносили, нос же был какой-то орлиный и кривоватый, а ниже него и заодно негустых чёрных усов был как будто несколько перекошенный рот, тогда как уши были совсем небольшие. По состоянию на 1 декабря 1741 года, а именно в тот день его тайно, по-тихому вызвали на конфиденциальный приём к императору, князь Горбоносов был из числа стариков, которые весьма настороженно относились ко многим преобразованиям Петра I, считали, что он насадил в России слишком много всякой иностранщины и страну наводнил иностранцами. Не лучше князь Горбоносов относился и к тем, кто правил после Петра I - Екатерине I, Петру II, Анне Иоанновне… Да чего греха таить, он и нынешнего императора, Ивана VI или Ивана Фёдоровича, сына Анны Иоанновны, не особо любил. Все они, по мнению князя Горбоносова, нездорово увлекались иностранщиной в ущерб России, а в правлении опирались не пойми на кого - не на иностранцев, так на каких-то худородных или совсем безродных людей. Конкретно Петра I князь Горбоносов вообще считал весьма порочным и даже грешным, но, имея в голове какое-никакое соображение, ни в каких заговорах против Петра не участвовал и никакие бунты против него не поднимал, потому что всегда думал в первую очередь о себе и своей голове. Вдобавок князь Горбоносов при Петре не дармоедствовал, просто потому что в то время в России никто, ни знатный, ни простой человек не мог дармоедствовать, и обязан был служить или в петровской армии, или на худой конец на гражданской, статской службе. Князь Дмитрий Лукич сперва в армии служил, а потом на статскую службу перешёл - воевал лет 10 подряд, и в каких только битвах не участвовал, пока не был сильно ранен в грудь и в шею в Полтавской битве, да так, что едва не умер. После этого князя в рангах майора инфантерии и капитан-поручика гвардии отправили в отпуск «по подрыву здоровья», а как оправился, привлекли ко всяким делам, большей частью в Петербурге. Зная, что Дмитрий Лукич порядочен и взятку ни от кого не примет, его в один момент фискалом сделали, потом в Ревизион-коллегию ввели, потом он в один момент сделался прокурором, стал осуществлять всякого рода проверки и ревизии, в том числе в армии… Дмитрию Лукичу многое не нравилось и в правлении Петра, и в его реформах, но Дмитрий Лукич умел держать язык за зубами, понимал, с кем можно быть откровенным, а с кем лучше помалкивать, и потому его при Петре никак не тронули, да и после Петра тоже. Ещё Дмитрий Лукич был сообразителен и мог быстро учуять изменение обстановки при дворе Петра, как и то, кто теперь большой человек, важная персона, а то и фаворит. Таким людям Дмитрий Лукич никак не вредил, поскольку понимал, чем это может закончиться, ну а чтобы они ему не вредили, он их, как правило, задабривал немалыми для тех времён суммами денег, так как сам был из очень древнего и весьма богатого знатного рода, чем всегда был весьма горд. При этом формально Дмитрий Лукич выдавал эти деньги не как взятки, а как, например, «благородную помощь нашим солдатам, с выдачей жалования которым у нас, увы, всё так плохо», ну а то, что деньги эти, как правило, солдатам не доставались, это уж была беда не Дмитрия Лукича. Короче говоря, благодаря отсутствию врагов среди больших людей, видных чиновников, умению сдерживать себя, молчать, когда лучше молчать, уму, осторожности и заодно честному исполнению своих обязанностей Дмитрий Лукич благополучно пережил что весьма резкого и горячего Петра I, что толком не правившую Екатерину I, что весьма буйного мальчишку Петра II, что зачастую резкую и беспощадную к врагам Анну Иоанновну. Достоинства, способности, положительные качества, даже неплохое образование Дмитрия Лукича омрачались, однако, его родовитой гордостью, а то и кичливостью, и презрением ко всем, кто был незнатен и выдвинулся при Петре I. Также Дмитрий Лукич не жаловал иностранцев, да и установленная Петром I европейская мода ему была не по душе, особенно эти длиннющие, до плеч парики… Приходилось даже носить такой чёрный парик, пока Иван VI в 1740 году не сделал прилюдное ношение париков необязательным. С тех пор Дмитрий Лукич ни разу не надевал прежний свой парик, хотя одевался всё так же по-европейски и на людях появлялся безбородым - с этим всё было так же строго, как при Петре I. Как бы то ни было, сейчас 1 декабря 1741-го, Дмитрий Лукич был зачем-то вызван Иваном VI. Зачем именно, князь Горбоносов не знал, хотя верно догадывался, что дело в желании императора узнать через него, что думает о нём, Иване, подобная Горбоносовым старая, родовитая знать, у которой уже не было сильного политического влияния, но которая имела в своём распоряжении немалые деньги и земли, вследствие чего даже несильно любивший её Иван вынужден был в какой-то степени учитывать её интересы и кое-что от неё узнавать при посредничестве всё того же князя Горбоносова. Князь Горбоносов же был выбран Иваном таким посредником, потому что был в глазах Ивана не слишком глуп и тёмен, и вдобавок откровенен и заодно неопасен. - Чем обязан, государь? - спросил Горбоносов, поклонившись и подойдя к Ивану VI, который сидел за своим рабочим столом и, похоже, работал с какими-то бумагами при том, что освещение от свечей было не сказать, чтобы яркое. На князя Горбоносова посмотрел Иван VI - 30-летний среднего роста, худой и бледноватый, едва бежевый, а то и нездорово-сероватый какой-то мужчина с чёрными волосами, убранными в тонкую косичку, что тогда соответствовало европейской мужской моде, но вызывало недоумение у князя Горбоносова - он считал такую внешность «женоподобной» и потому никогда волосы в косичку не заплетал. Глаза Ивана были почти всегда были то ли просто холодные, то ли ещё и презрительные, и точно тёмные, словно туннели, являясь как будто проверкой на прочность для всякого, кому доводилось общаться с Иваном и, понятное дело, смотреть ему в глаза. Такими глазами Иван был похож на князя Горбоносова, и они могли бы при желании ими соревноваться, кто кого дольше переглядит. Лицо Ивана было весьма вытянутое и утончённое, нос же был крючковатый, рот был заметно ниже него, тогда как ниже рта был как-то резко заканчивавшийся подбородок, в то время как уши были как будто узкие и кривые. Короче говоря, внешности Иван был не самой привлекательной, тогда как его попытки впиться своими тёмно-презрительными глазами в глаза князя Горбоносова были в любом случае обречены на неудачу, просто потому что у князя Горбоносова были точно такие же глаза. Конкретно это как будто делало молодого императора и старого князя несколько похожими, а то и равными, тем более, что и общение их при личных встречах было почти что равное, ведь это позволял Иван. - Вы б сели, князь, - сказал Иван как-то сухо или даже несколько холодно, без какого-либо движения правой или левой руки указав на несколько свободных стульев параллельно его столу. - Я по старой традиции чту государя тем, что верноподданнически перед ним стою, - сухо ответил князь Горбоносов, - а если пожалует государь ко мне в гости, тогда сяду. - Как хотите, все равно ведь суть не в этом. - А в чём же, государь? - Ну, я вам объясню, но сперва примите от меня, Дмитрий Лукич, искренние пожелания доброго здравия. Роду Горбоносовых, в свою очередь, желаю многие лета. - Спасибо, государь, но в чём, с позволения сказать, подвох? - Подвох? Никакого - эти мои вам и вашему роду добрые пожелания вполне искренни. - Но вы, надо полагать, вызвали меня не только для того, чтобы проговорить сии пожелания? - Да, не только для этого. Я уже не раз конфиденциально говорил с вами всякий раз, когда мне важно было знать отношение ко мне, моей персоне и моей политике со стороны таких древних знатных родов, как ваш. Сейчас я снова в этом нуждаюсь. - И с чем же это связано? - Готовится ни больше, ни меньше, как целый бунт. - Бунт? - С тем, чтобы ссадить меня с престола, а посадить на престол Елизавету Петровну, сделав всё это при денежной и дипломатической помощи шведов и французов. - Елизавету Петровну? Ну, скажем так, она может попытаться что-то такое учинить, поднять против вас людей, точно преображенцев - эта пьянь поди на иконы так не молится, как на неё. - Верно, она в сговоре со многими преображенцами - от этого полка вообще, видать, одни беды. - Вы точно знаете о её сговоре и преступных намерениях? - Да, есть доносы, австрийский посол чуть ли не каждый день ломится ко мне на аудиенцию, говоря, что дела плохи, и что мне нужно арестовать Елизавету Петровну немедля, иначе мне смерть. - Если у вас есть основания полагать, что Елизавета Петровна и впрямь что-то готовит, почему всё не приказываете арестовать её? Из-за неё ведь и впрямь неспокойно - до нас, знатных персон, доходят всякие слухи о готовности преображенцев хоть церкви все разгромить ради любимой Елизаветы, о том, что она с французским послом в друзьях, и со шведским была, покуда шведы его не отозвали, и не напали на нас. - При эдаком противостоянии нужна осторожность, большая осторожность - хоть что-то не так, и вместо вот этого вот тёмно-зелёного гвардейского мундира буду в деревянном. - Меншиков, пирожник, петров любимец, тоже, помнится, был осторожен, и до крайности в решающем для него 27-м году, и где он, Меншиков? - То был Меншиков, ставший слабым на головушку после долгой, почти гибельной болезни, а я, как сами видите, не болен, да и на головушку, слава Богу, неслаб. О подавлении бунта не тревожьтесь - что делать с этими проклятыми бунтовщиками, я и без вас знаю, а вы мне лучше скажите, как относится ко мне старая знать в свете того, что я уж год, как правлю? Мгновенного ответа со стороны всё так же стоявшего князя Горбоносова не последовало. - Князь, извольте не тянуть, - сказал Иван спокойно, во всяком случае, негромко, но холодно, - у меня и без беседы с вами пропасть, сколько дел. Вот эти вот все бумаги… Видали? Как и управиться-то со всем, не ведаю. Всё более всяких неотложных дел… Пётр I всегда требовал от всех говорить правду и ничего не утаивать, и я тоже сейчас требую от вас говорить правду и ничего не утаивать, пусть даже старая знать ненавидит меня. Ну так что, каково ихнее отношение ко мне, что им не по душе? - А не по душе им то, что вы, Иван Фёдорович, преклоняетесь перед немцами даже сильнее, чем ваша матушка, императрица Анна Иоанновна, - начал отвечать князь Горбоносов. - Не по душе то, что наводнили ими весь императорский двор, все важнейшие должности им раздали, ещё больше возвысили, землями большими одарили. Не по душе то, что угодничаете немцам и делаете всё так, как они говорят, что ввели в свой Постоянный Совет почти только немцев. Особенно не по душе то, что вы насадили России и русским людям ихний, немецкий календарь. Даже покойная государыня была бы против этого, а вы все равно насадили немецкий календарь при том, что его никто не хотел. Вы оторвали людей от привычного им календаря и навязали непривычный, непонятный, странный в их глазах, и точно чужой. Знатным людям кажется, что у вас такое же нездоровое влечение ко всякой иностранщине, какое было у Петра I. Говоря только то, что велели, то бишь, правду, скажу вам, что вас не склонны любить и за то, что вы полунемец, уж не серчайте, полукровка - многим ведь известно, что вы не только от государыни Анны Иоанновны пошли, но и от её мужа-немца курляндского. Неприятно впечатлены и торжественным принятием в Петербурге персидских басурман в октябре, и тем, что вы воротили из ссылки этого гишпанца Дивьера, опять сделав его начальником петербургской полиции… - Он португалец. - Да какая разница? Что гишпанцы, что португальцы - хрен редьки не слаще. - Зря вы так - Антон Мануилович хороший был генерал-полицмейстер, Петербург в упорядоченном состоянии поддерживал, пожары, разбои пресекал, преступникам умел страх внушить, а его без суда и следствия, ещё и пытали, хорошо ещё, что в живых оставили… Помер бы он там, в ссылке, и жаль его было, так что да, я воротил его в Петербург, воротил и правильно сделал. Что до принятия в Петербурге Надир-шаха и его людей, то они, персы, нужны нам в нашем противостоянии туркам, и если они имеют великую ненависть на турок, значит, этим надо пользоваться, а с Надир-шахом быть в хороших отношениях. Что же до немцев… Вы, я так понял, их не любите, как и многие другие выходцы из старой знати, но вот у меня сложилось впечатление, что они верны нам, и в общество наше вписываются, худо-бедно уча русский язык, и к культуре, к стране нашей приобщаются. Чего стоит один только Христофор Антоныч Миних, мой верный военный министр! А Андрей Иваныч Остерман? Среди всех наших дипломатов лучше него нет! Как хотите, а немцы уж получше французов, которые тщатся вернуть Россию в прежнее, чахлое и тёмное состояние, когда у неё не было никакого доступа к столь ценному Балтийскому морю. Французы спят и видят, как Ингрия и Балтика вернутся шведам, а мы будем отброшены к чёрту на куличики и зачахнем, и вот в этом деле намерена им помочь Елизавета Петровна, хотя… О чём это я? Вам ведь всё петровское наследие ненавистно, так? Может, и вы были бы не прочь отдать шведам Ингрию, Балтику и Петербург заодно? - Ну уж нет, не для того мы столько лет надрывались в их присоединении и в боевых действиях, чтобы потом какая-то незаконнорожденная гулящая баба просто отдала их в угоду шведам и французам. - Да, верно говорите, верно. Незаконнорожденная гулящая баба… Как, кстати, относится старая знать, важнейшие её представители вроде вас к персоне Елизаветы Петровны? - Что ж, тут есть для вас хорошая новость. - Так… - К ней отношение хуже, чем к вам - все знают, что она, во-первых, от чухонской прачки, во-вторых, вне брака и, стало быть, незаконно, в-третьих, она гулящая, в-четвёртых, у кого только в постели не бывала, в-пятых, пыталась за Петра II, племянника собственного, выйти, хотя в русской земле близкородственный брак это проступок, хуже которого нет, грех, и непростительный. Вы имеете перед ней те преимущества, что рождены от несомненной представительницы династии Романовых и правителя, герцога, хоть и иностранца, и это, конечно, всяко лучше невесть откуда взявшейся чухонской прачки. Вы непорочны, во всяком случае, о непотребствах ваших никому ничего неизвестно, и это никого не злит, к тому же вы не пытались жениться на ком-то из близких родственников, что тоже многих бы разозлило. - Значит, ко мне отношение лучше? - Вас, быть может, расценивают как зло, но зло меньшее, если речь заходит о Елизавете. - Ну хоть что-то… Я, по-ихнему, законнорожденный? - Законнорожденный. - А Елизавета внебрачная? - Бастард, как говорят в Европе. - О, вы, как я вижу, всё-таки осведомлены о чём-то европейском, может, даже проявляете к этому интерес? Не так уж это и плохо, правда? И не так уж трудно… - Елизавета воспринимается прежде всего как дочь чухонки, которая у кого только в ногах не валялась прежде, чем добраться до титула царицы и императрицы, причём таковой она стола лишь по прихоти Петра. Как чухонку ненавидели, так и Елизавету ненавидят, а вас… Вас скорее боятся, не понимают, чего от вас ждать, и сколь далеко вы зайдёте в преклонении перед немчурой, иностранщиной… - Немчура лучше французов, немчура хоть не плетёт против нас интриги. - Что немчура, что французы - хрен редьки не слаще. - Посмотрим, как вы заговорите, когда пьяные до красных морд преображенцы, ведомые преступницей, устроят в Петербурге погромы и будут всё крушить, в том числе дома старой знати и ваш дом, Дмитрий Лукич. Сразу же бы все к Миниху побежали! - Государь, преступница - та, кто судом приговорена, а над Елизаветой суда пока не было. - Будет, всё будет, и следствие, и суд, доказательства уже есть, и в немалом количестве, и это не мои бредни… Не повезло Петру с детьми - Алексей Петрович, сын, предатель, Елизавета Петровна, дочь, тоже, видать, предательница, и оба в сговоре со шведами… Ну вот что - вы, знатные персоны из старого боярства, конечно, можете считать меня безумным проводником иностранщины, ругать меня и за немецкий календарь, и за всё, что было, и за всё, чего не было, но я вас не трогал, никто из ваших от моих рук не пострадал, я не приставлял к вам соглядатаев из Тайной канцелярии и не бросал никого из вас в застенки оной, тогда как та же матушка не раз такое делала. Мне многое могло не нравиться в вас, ваших взглядах, в том, что вас так передёргивает от всего иностранного и от всякого иностранца, но я молчал, никого из вас не оскорблял и не вёл себя с вами, как Пётр. Мне вы даже и не нужны больно - лишь бы не интриговали против меня и не устраивали против меня заговоры и бунты, мне, знаете ли, и одной Елизаветы хватает. Я даже пошёл вам на уступку - сделал необязательным ношение париков, кои вы все терпеть не могли. - И это за вами признаётся как хорошее дело. Хорошими делами считают и отмену вами таможенных пошлин и, что важнее, отмену петровского указа о престолонаследии, по которому престол российский мог достаться любой потаскухе, какую только пожелал бы видеть на престоле Пётр. Вернув прежнее, привычное людям и всегда имевшееся на Руси престолонаследие от отца к старшему сыну, вы, вне всякого сомнения, верно поступили и сделали государству российскому лучше. - Неплохо, неплохо… Это во Франции любая гулящая может до престола добраться или же быть в фаворе у короля и править государством вместо него, а в России этому не бывать. - Хорошо, если так, а то вы всё-таки непредсказуемы в глазах знатных… - Непредсказуем? А Елизавета предсказуема, что ли? Вы лучше вообразите, что при ней будет, и как она будет править, если до власти-то дорвётся! Думаете, подо мной вам худо? Как бы не так! Дочь безродной чухонки, подруга преображенской пьяни, она спит и видит, как вас всех перерезать и дома ваши все разграбить. Вот ссадит она меня с престола, отдаст мой труп на поругание, а вы следующие, вас всех поубивают, и дичайшим образом, так и знайте! Уж поверьте, ей будет плевать, что кто-то из вас ведёт род от самих Гедиминовичей или ещё кого-то, у неё и у её псов будет только жажда убийств и грабежа, тогда как я к вам весьма и весьма терпим, я вообще человек очень терпимый, многое могу простить, а вот измены, бунта, мятежа, супротивства… Этого не прощу. - Не посмеет… - Она ведомая французами, и что они ей скажут, то и сделает. Она поди ещё и не то утворит - не только отдаст Петербург, Ингрию и Балтику шведам, но и насадит в России католицизм. - Насадит католицизм? Нет, невозможно… - Отчего же, Дмитрий Лукич? По мне так, возможно - король-то французский католик, французы тоже все католики, посол французский католик, и этот Лесток, её друг, лекарь и заодно главный французский шпион. Скажет ей Лесток - всю русскую старую знать перебьёт, скажет - католицизм насадит при поддержке всё тех же шведов да французов, вот она какая! По сравнению с ней я не так уж и плох, разве нет? - К вам относятся лучше, чем к ней… - Да, но мне этого мало - мне нужно, чтобы вы все, потомки Гедиминовичей и прочих, денно и ночно молились за успешное подавление мною бунта Елизаветы, а она подымет бунт, уж помяните моё слово. Вы все должны понять, что в Елизавете угроза, что её победа стала бы причиной ужаснейших несчастий для вас и для всех, кого вы любите, кто вам родная кровь… И вот вы мне и нужны, так же, как раньше. И не уверяйте себя в том, что если вы Елизавете ничего плохого не сделали, так она пощадит вас - не пощадит, и родня вся ваша под штыки, под шпаги, а то и под ножи пойдёт, поняли? - Не пугайте, прошу, 2 дня, как младший брат, князь Алексей умер… - Оно и видно - одеты во всё чёрное, мрачное… Сожалею о смерти Алексея Лукича и в то же время предупреждаю - поступите неправильно, и все ваши родные последуют за ним, а вы ж, надеюсь, не хотите этого? - Нет, не хочу, ни в коем случае! Что… Что делать? - Рад, что разговор пошёл в нужном мне духе. Перво-наперво вы должны передать вашим друзьям, тем из них, кому вы можете полностью доверять, и кто точно никак не связан с Елизаветой, что победа Елизаветы в её со мной противостоянии будет для них для всех губительной. Если им дороги их жизни, и если они не хотели бы погибнуть от шпаги или пущенной пули, пусть сидят себе по домам и хотя бы никак не вмешиваются в противостояние - оно будет, наверняка на днях и, боюсь, прошлые стрелецкие бунты после него скромными детскими играми покажутся. Если кто примкнёт к мятежникам, того или убьют при подавлении мятежа или, если уцелеет, повяжут, и на следствие, на суд, а там и на казнь, конечно… - Мы умнее, чем кажемся - среди нас таких дураков нет. - Молитесь, чтобы так и было, Дмитрий Лукич… - Да и стары мы все большей частью, чтобы в мятеже-то участвовать - мятежи, бунты… Это удел молодёжи. - У вас тоже есть молодёжь, которую вы растите и воспитываете, многие уже или в армии, или в гвардии, так что пусть она будет предупреждена. - Предупредим, государь… - Если возможно будет хотя бы уговорить кого-то из молодых помочь в подавлении бунта… Должен же хоть кто-то из них помнить присягу… И пусть ещё помнят, что если не помогут мне, то от Елизаветы никому спасения не будет, а Россия понесёт страшные потери, и дело не только в территориях. - Государь, раз уж на то пошло… Мог бы я вам и ещё кое-чем помочь, если нужно… - Ну? - Перво-наперво (тут князь Дмитрий Лукич внезапно продемонстрировал небольшой, алого цвета и со всякими золотистыми узорами ларец) вот вам 5 тысяч рублей - может, и не очень большие деньги, но и не валяющиеся на дороге. Советую заплатить побольше тем гвардейцам, в преданности которых вы можете быть уверены, в первую очередь, семёновцам - они вам, наверно, и душой преданы, но все равно, гвардеец при деньгах надёжнее гвардейца без денег. - Спасибо, Дмитрий Лукич, я добро помню… - Это не всё, государь - вам ещё стоит побольше говорить с семёновцами и другими верными вам людьми, втолковывать им, и побольше, получше о необходимости решительно подавить всякий бунт… - Семёновцы мне верны, точно вам говорю, я и Николаю Алексеевичу сказал не спускать глаз с полка, чтобы не забывали… - Это, я так понял, новый Меншиков с той лишь разницей, что не пирожник, а поднятый вами гвардеец, и не ворует? - Сейчас не до столь глупых разногласий - чтобы в живых остаться, нам всем надо быть за одно, а мнения друг о друге оставить при себе, пока не прикончим общего врага. - Пожалуй, так. - Разумеется, я буду говорить с надёжными людьми и возбуждать их против бунтовщиков, даже если это будут их товарищи по гвардии, хотя… Какие из них товарищи? Надо быть верным императору, государству, как все гвардейцы, а они Елизавете верны, которая и на престол-то прав никаких не имеет… - Как вовремя вы сказали, что у неё нет прав на престол - вам ведь и народу надо будет это втолковать, простым людям, простым солдатам, а то ведь беда не только в самом наличии Елизаветы, но ещё и в том, что много всяких людей симпатизирует ей только потому что она, видите ли, петрова дочь! - Петрова дочь! Только, что отец её Пётр, царь, император, а о матери её, потаскухе безродной, они все что, не слыхали? Не слыхали, что церковь наша, православная возбраняет подобный разврат? Сам французский король, первый развратник и подлец Европы, и тот на Елизавете жениться отказался, потому что понимал… Что правда, то правда - многие люди по природе своей тупые, ни черта не соображают, не фактам верят, слухам верят, всякой чуши, брехне, небылицам всяким подвержены, стоит только кому-то начать их распространять… - И подлые сообщники Елизаветы вполне могут этим воспользоваться, чтоб наговорить петербургскому люду всякие небылицы про вас и на вас оный натравить, как это было с Гришкой Отрепьевым, когда он сидел царём в Москве, а по городу пошли слухи один другого страшнее, и всё вспыхнуло, аки пороховая бочка… - И сам прекрасно знаю, чем это кончилось. Вы правы - здешним простым людям всё надо будет объяснять, как дитю малому, и по-церковному, взывая прежде всего к церкви нашей… По всему Петербургу будут ездить глашатаи и зачитывать страшную правду о Елизавете, потом по всей Российской империи глашатаев разошлю, чтоб все, даже в далёкой Сибири, правду знали… - Вам надо хорошенько подумать, что именно сообщать людям устами этих глашатаев… - Это уж моя забота, а ваша - сообщить всё нужное вашим друзьям и, коль самим мужества и решительности не хватает, убедить хотя бы родовитую молодёжь помочь мне, хоть кого-то из них, просто потому что на карту слишком многое поставлено, понимаете? Не в моей, в их безопасности дело - уж им-то Елизавета всё припомнит, и что было, и чего не было, вам тоже, кстати. - Сделаю, что смогу, государь. - И смотрите у меня, Дмитрий Лукич - вздумаете Елизавете пособничать, убью, убью и плюну на всю вашу родовитость и древность, поняли меня? - Стар я, чтоб мятежам-то пособничать, не люблю никакой суеты, особенно мятежной, да и как можно мятежничать против законного государя, который, во всяком случае, от порядочного брака родился и который точно Романов? - Хорошо, можете так и передать остальным… С людьми, петербургскими и другими, я сам разберусь, людские настроения мне ведомы и подконтрольны - для того и существует у нас Тайная канцелярия… - Мог бы я, раз уж на то пошло, кое-что спросить, государь? - Ну? - На что я мог бы рассчитывать за свои труды в вашу пользу? Кстати, эти труды небезопасны - вдруг и у Елизаветы всюду свои шпионы, а я ведь буду настраивать знатных людей против неё… - На что могли бы рассчитывать? Так… Если бы вы всячески помогли мне, я повысил бы вас в статском ранге до надворного советника… - Так… - Сделал бы по такой редкой честности, как ваша, директором Департамента ревизий… - Мммм… - Сделал бы сенатором для возможности судить Елизавету и приговорить к смерти, и даже членом Постоянного Совета, дабы у родовитой знати был там как бы свой человек, способный в меру излагать её мнение и напоминать о том, что эта родовитая знать вполне есть, при деньгах… - Звучит красиво, да будет ли осуществлено? Царское слово, говорят, изменчиво… - Не в моём случае - я своё слово всегда держу, тому Бог свидетель. Я сдержу своё слово, но и вы своё сдержите - помогите мне, и чем больше, тем лучше… Быть вам и в следственной комиссии, которая будет у злодейки правду о её злодействах выяснять. - Честь имею, государь. - И я честь имею, Дмитрий Лукич, а то, что мы совсем по-разному относимся к иностранцам и всему иностранному, не должно мешать нам сотрудничать ради России, ради всего, что нам дорого. Если есть общий, необычайно порочный и бесчестный враг, надо сотрудничать против него… - Да, может, кто из наших и поймёт, сколь ценно сие сотрудничество… - Уж постарайтесь, Дмитрий Лукич - если кто решительно поможет, важную, значительную помощь окажет, у того будет славный, воинский Орден святого Александра, лично вам, может, и сам Орден святого Андрея выдам, молодцу, а то этот Орден многим за куда меньшие заслуги выдавали, тогда как вас всё обделяли. Несправедливо… И ещё - вы вот опасались моей политики, настораживались, считали её нездоровой, потрясением, но нет - если я чем и потрясу Россию, неподдельно поражу, то не при вашей жизни, не придётся вам что-то совсем уж невообразимое лицезреть… - Ну, меня-то после немецкого календаря ничем уж не потрясёшь, это друзья мои, другие представители древних, грозных родов относятся к вам настороженно… - Пусть эта ихняя настороженность не помешает им поступить правильно, когда в Петербурге начнутся кровавые побоища, а они начнутся, точно вам говорю. Видать, предначертано так - быть, значит, суровой зиме… Ладно, ступайте, Дмитрий Лукич, с Богом, а пока домой не воротились, шуму не подымайте - нам всем теперь нужна осторожность… - Что правда, то правда, а за вас впору молиться, государь, ведь будущее ваше может быть страшно… - Это уж моя забота, а вы о своём будущем задумайтесь… Если много плохого сделал, если перед многими повинен, так Бог меня за всё разом и покарает, как помру, все равно мы все грешны, кто больше, кто меньше… Сейчас же главное не кидаться самим к топорам тех, кто нас изрубить хочет. Ступайте с Богом и будьте в ближайшие дни особенно осторожны. Говоря князю Горбоносову о скором бунте, скором противостоянии, скорых кровавых побоищах, Иван отнюдь не преувеличивал - Елизавета подбила против него бунт, большей частью из гвардейцев Преображенского полка, в ночь с 5 на 6 декабря того же 1741 года. В ту ночь в Петербурге было много стрельб, боёв на шпагах, даже диких поножовщин, а Бог, со слов всяких суеверных и юродивых, покарал участников жестоких побоищ страшным ветром, от которого много кого валило с коней или же с ног. Была и жуткая пурга, и ещё жуткий холод, и столь жуткая стихия потом не утихала до ночи с 6 на 7 декабря. Мятеж Елизаветы и её людей был подавлен, но жуткими убийствами и реками крови. Князь Дмитрий Лукич в ночь того, что потом называл «петербургской войной», сидел дома и лично в боях никак не участвовал, но приказал своему сыну, 31-летнему князю-гвардейцу Михаилу Дмитриевичу «помнить, кому присягал, и спасти Россию от страшной смуты, перед которой может побледнеть та, что была в прошлом веке». В итоге Михаил Дмитриевич и группа других представителей родовитой молодёжи приняли участие в подавлении бунта, старые же знатные сидели по домам и в бои вступать боялись, хотя в душе симпатизировали Ивану - он был в их глазах меньшим злом по сравнению с Елизаветой, и такое отношение ко всему этому противостоянию привил им не кто иной, как князь Дмитрий Лукич Горбоносов. Такую помощь со стороны Дмитрия Лукича Иван не забыл и, верный данному слову, в первую очередь наградил старого князя Орденом святого Андрея «за многолетние честные и нелукавые труды на статской службе во благо Государство Российского и водворение всюду порядка и законности». Это произошло 13 декабря, когда в Петербурге уже всё более-менее утихло. 14 декабря по императорскому указу князь Дмитрий Лукич был уже введён в «следственную комиссию об изменах и преступлениях Елизаветы Петровны и её сообщников», и быстро стал в комиссии важным человеком, поскольку часто проявлял инициативу, участвовал в каждом допросе Елизаветы и ключевых её подручных, начиная с 14 декабря, и ещё разбирался в имевшихся российских законах и вдобавок мог быстро и много писать, всегда будучи бодрым и внимательным. Впрочем, на самую высоту, насколько это вообще было возможно в его случае, старый князь Горбоносов поднялся позже, 1 января 1742 года - в тот день он был повышен до статского ранга надворного советника, назначен директором Департамента ревизий, сделан сенатором и даже членом Постоянного Совета, в который Иван вводил только самых надёжных в его глазах людей. Так Иван решил поздравить князя с его днём рождения, хотя Дмитрий Лукич ему сказал, что день рождения у него уже был 22 декабря, ведь отмечал он его по старому календарю. Иван, однако, плюнул на это и все равно весьма возвысил князя Горбоносова, заодно повелел быть на заседании Правительствующего Сената 2 января - именно в этот день сенаторы должны были все разом решить участь «непотребной, ведомой вражескими шпионами и королями изменницы». Собственно, собрались все разом и единодушно приговорили Елизавету к смертной казни, в основном письменными формулировками «Повинна, казнить». Конкретно князь Горбоносов, охотно приговоривший Елизавету к смерти, написал «Повинна, казнить прилюдно, а людям объявить все её преступления». 3 января, перед собственно казнью Елизаветы на Адмиралтейском лугу, именно он зачитал для всех собравшихся людей указ императора, подробно и весьма простым языком объяснявший, в чём вина приговорённой и почему её просто необходимо казнить. В конце указа подчёркивалось, что «за все упомянутые и выявленные измены, преступления и злодейства оной изменницы было бы верно четвертовать её или колесовать, как это делалось при правлении покойного императора Петра I, но в свете недавнего наступления Нового года, необходимости вести себя по-христиански, а изощрённых насилий не устраивать, казнить изобличённую и отлучённую от церкви нашей, православной Елизавету Петровну лишь отрубанием головы и быстро». Иностранные послы к тому моменту уже знали об усилении князя Горбоносова, кто-то даже полагал, что дело в фаворе со стороны императора Ивана. Как следствие, с подачи английского посла к князю был быстро подослан, как бы под видом художника, шпион, который должен был как-нибудь по-тихому и осторожно выяснить, настроен ли Дмитрий Лукич против всех иностранцев, или же в случае чего англичане смогут рассчитывать на исключение. Особого толку от этой беседы не было, хотя портрет князя Горбоносова при Ордене святого Андрея получился хороший, величественный. Впрочем, долго возиться с этим князем английским и другим дипломатам не пришлось, ведь Дмитрий Лукич довольно быстро умер, его не стало уже 20 января - сердце не выдержало суровых морозов Петербурга, города, который Дмитрий Лукич никогда не любил, тогда как переехал туда из Москвы лишь потому что при Петре I туда переезжали все знатные и чиновники, и от этого было никак не отвертеться…