Сухожилия

｡･:*:･ﾟ★,｡･:*:･ﾟ☆ Тишина в их общем доме была особой. Не мирной, а тягучей, как густая черная краска, которой Санчез однажды залил все окна снаружи. Солнце пробивалось сквозь нее уродливыми липкими бликами, рассекая пыль в гостиной на косые, немыслимые углы. Секби стоял у единственного окна, которое еще не было закрашено до конца. Он смотрел на клочок неба — яркое, жестокое, обжигающее синее. Оно казалось таким далеким, как будто находилось по ту сторону толстого стекла аквариума. Он уже не помнил, когда последний раз выходил. Не на крыльцо, не в сад — куда угодно дальше калитки с щеколдой, которая туго, с металлическим стоном, задвигалась изнутри. За его спиной послышался мягкий, почти кошачий звук — шаги по ковру. Санчез. Он всегда двигался бесшумно, когда хотел. — Что там интересного? — голос Санчеза был бархатным, обволакивающим. Он подошел вплотную, его дыхание коснулось уха Секби. — Солнце, — просто сказал Секби. Его собственный голос звучал хрипло от долгого молчания. — Оно слепит, — Санчез положил подбородок ему на плечо, обнял за талию. Его руки были сильными, цепкими. — И жжет. Здесь лучше. Здесь безопасно. Мы же договорились? «Договорились». Это слово висело в воздухе между ними ржавым гвоздем. Они никогда не договаривались. Были ссоры, были слезы, были попытки уйти. И были возвращения. Каждое возвращение было немного похоже на смерть. Маленькую, тихую смерть чего-то внутри Секби. — Я хочу выйти, Санчез. Ненадолго. Просто подышать. Руки вокруг талии мгновенно сжались, стали железными обручами. — Воздух здесь ничем не хуже. Я купил тебе эти душистые палочки, которые ты любил. Или… — Санчез отстранился, повернул Секби к себе. Его темные глаза, обычно искрящиеся насмешкой, сейчас были глубокими и пустыми, как колодцы. — Ты хочешь убежать? Опять? В карманв штанов Санчеза что-то слабо блеснуло. Он всегда носил с собой складной нож. Говорил, для хозяйства. Для защиты. Секби знал, что лезвие наточено до бритвенной остроты. — Нет, — прошептал Секби, опуская взгляд. Его сердце бешено колотилось где-то в горле. — Я не хочу убегать. — Умный мальчик, — Санчез улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. Он погладил Секби по щеке, и тот невольно вздрогнул. — Если захочешь — беги. Но беги осторожно. У меня для тебя, знаешь, есть в кармане ножик. Угроза, завуалированная под шутку. Под обещание. Секби чувствовал, как по спине бегут мурашки. — Если оступишься, рухнешь в грязь… — Санчез продолжил, приближая губы к его виску, — то останешься со мной. Навсегда. Так ведь лучше? Секби молчал. Лучше? Что такое «лучше»? Вчера они пили пиво из одной бутылки, смеялись над старыми видео, смотрели на трещину в потолке, называя ее созвездиями. А потом Санчез разбил бутылку об стену, потому что Секби взглянул на дверь. «Ты думаешь о побеге. Твои глаза все выдают». И они лежали на полу среди осколков, и свет от лампы, заливая пол, поджигал пыль на шторах, делая их похожими на языки холодного пламени. — Лучше, — выдавил он наконец. Санчез удовлетворенно вздохнул и отпустил его. — Я приготовлю ужин. Не подходи к окнам слишком близко, солнце сегодня какое-то… ядовитое. Он ушел на кухню, насвистывая что-то беспечное. Секби остался стоять, глядя на тот синий клочок. Рука непроизвольно потянулась к щеколде в его воображении. Скрип. Звон. Свобода. Он сделал шаг от окна. Потом еще один. Его ноги, казалось, двигались сами. В прихожей пахло пылью и старым деревом. Дверь. Большая, дубовая, с массивной железной ручкой. Он протянул к ней руку. — Секби? — донесся с кухни голос. Спокойный, ровный. — Ты где? Секби замер. Сердце упало в пятки, превратившись в ледяной ком. — Здесь! — крикнул он слишком громко. — В прихожей! Из кухни послышался звук отодвигаемого стула. Шаги. Неспешные, уверенные. Санчез появился в дверном проеме, вытирая руки о полотенце. В его взгляде не было ни удивления, ни гнева. Было лишь тихое, почти научное любопытство. Он не убежал тогда. Он вернулся в гостиную, сел на диван, и они смотрели какой-то бесконечный сериал, пока Санчез не уснул, положив голову ему на колени. Секби сидел неподвижно, боясь пошевелиться, и смотрел на спящее лицо. В расслаблении оно казалось почти беззащитным, молодым. Таким, каким он помнил его в начале. Потом его взгляд упал на край кармана, откуда выглядывала металлическая рукоять ножа. Ночь наступила внезапно, как всегда в этом доме. Санчез зажег несколько свечей — электричество он отключил еще неделю назад, «чтобы было уютнее». Тени плясали на стенах, превращая знакомую комнату в лабиринт чудовищ. Они лежали на полу, на старом персидском ковре, устав от молчания и взаимного наблюдения. Пепельница между ними была полна окурков. — Ты прекрасен, — тихо сказал Санчез, глядя в потолок. — Вот так, лежа. Бездвижный. Ты весь мой. Никто не видит тебя таким. Только я. Секби закрыл глаза. Ему хотелось раствориться в полу, впитаться в пыль под ковром. — Кончатся ругань, кончатся слезы, — продолжал Санчез, словно разговаривая сам с собой. — Все эти расставания… они были несерьезны. Детские истерики. Теперь все будет по-настоящему. Навсегда. — Что такое «навсегда», Санчез? — прошептал Секби, не открывая глаз. — Это когда некуда идти. И незачем. Это когда все двери закрыты, а ключи… — он перевернулся на бок, уперся локтем в ковер и смотрел на Секби. — А ключи выброшены. В глубокий колодец. Ты помнишь тот колодец на старой карте? Санчез помнил. Бесконечно глубокий, в самом темном биоме. — Ты… ты выбросил ключи? Санчез улыбнулся, и в свете свечей его зубы блеснули хищно. — Метафорически. Но скоро это станет реальностью. Ты глядишь мне в глаза, и все понимаешь, да? Секби открыл глаза и встретился с его взглядом. Да, он понимал. Понимал с леденящей душу ясностью. Это не была просто истерика, не временный срыв. Санчез выстроил план. Лабиринт. И он, Секби, уже был в его центре. Ужас, острый и пьянящий, ударил в голову. Инстинкт, дремавший все эти недели, проснулся с диким ревом. Он оттолкнулся от пола с неожиданной для себя силой, отшвырнул Санчеза и рванулся. Не к парадной двери — к ней вел длинный коридор. К черному ходу, на кухню, в кладовку, откуда когда-то давно, еще в мирной жизни, можно было выйти во внутренний дворик. За спиной раздался крик — не ярости, а какого-то дикого, обманутого восторга. — БЕГИ, СОЛНЫШКО, БЕГИ! Секби влетел на кухню, споткнулся о стул, упал, ударился коленом об плитку. Боль пронзила его, свежая и очищающая. Он поднялся, держась за стол. Черная дверь. Всего несколько шагов. Рука на щеколде — холодное железо. Она поддалась с скрипом. Ночной воздух ударил в лицо. Он был влажным, пахнущим землей и свободой. Один шаг. Второй. Он был снаружи. Трава под босыми ногами. — КУДА ЖЕ ТЫ?! — голос Санчеза был прямо за спиной, на пороге. Секби не оглядывался. Он побежал. Темнота двора поглотила его. Где-то впереди должен быть забор, калитка. Его ноги месили холодную землю, ветки хлестали по лицу. Он слышал за собой ровное, преследующее дыхание. Санчез не кричал больше. Он просто бежал. Охотился. Сердце Секби колотилось, готовое вырваться из груди. Он увидел силуэт забора, темный проем калитки. Еще немного! Его пальцы вцепились в сырое дерево, он рванул калитку на себя. Она не поддалась. На ней висела тяжелая цепь с висячим замком, блеснувшим в лунном свете. Тупик. Он обернулся, прислонившись спиной к холодным доскам. Санчез стоял в десяти шагах, освещенный косыми лучами луны, пробивавшимися сквозь ветви деревьев. Он был босой, в одной майке, и дышал ровно, спокойно. В его руке, опущенной вдоль тела, лежал раскрытый нож. Лезвие ловило лунный свет. — Дальше-то куда? — тихо спросил Санчез. Его голос был полон искреннего любопытства. — Забор высокий. А я… я меткий. Секби попытался метнуться вдоль забора. Это была ошибка. Санчез двинулся с места с неестественной, кошачьей скоростью. Он не пытался схватить его. Он просто сделал длинный, плавный шаг и… толкнул. Секби поскользнулся на мокрой траве, его ноги подкосились, и он тяжело рухнул в грязь, в клумбу с давно умершими цветами. Земля, холодная и влажная, въелась в одежду, в кожу. Он попытался встать, но сверху на него уже опустился Санчез. Не тяжестью, а скорее удушающей нежностью. Он прижал его к земле, сел сверху, пригвоздив к грязи. — Поймал, — просто сказал он. Его глаза в полутьме светились странным внутренним светом. — Ты оступился. Рухнул. Знаешь, что это значит? Секби, задыхаясь, пытался вырваться. Но Санчез был сильнее. Всегда сильнее. — Это значит «навсегда», — прошептал Санчез. Он приложил холодное лезвие ножа к щеке Секби. — Но «навсегда» нужно скрепить. Закрепить. Чтобы ты понял. Чтобы больше не было глупых мыслей. Ужас, чистый и неразбавленный, хлынул в Секби. — Санчез, нет… прошу… не надо… — Тсс, милый. Тсс, — Санчез провел лезвием по его шее, не нажимая, просто оставляя ледяную дорожку. — Ты думаешь, я убью тебя? Нет. Нет-нет-нет. Зачем? Мертвые не смотрят на звезды на потолке. Мертвые не пьют со мной водку. Мертвые… холодные. Он перевернул Секби на живот, прижал лицом к земле. Одна его рука с силой держала его за затылок, другая с ножом опустилась ниже. — Я просто сделаю так, что ты никуда не денешься. Никогда. Я перережу сухожилия на твоих ногах. Аккуратно. Чтобы не задело артерий. Ты будешь жив. Ты будешь со мной. Но бегать… бегать ты больше не сможешь. Никогда. Боль была белой и всепоглощающей. Острее любого укуса, любого ожога. Она разрезала сознание Секби надвое. Он кричал, но крик терялся в мокрой земле. Он дергался, но Санчез держал его с титанической, почти машинной силой. Были звуки. Негромкие, влажные. Тупое давление, затем резкий, режущий разрыв где-то в глубине, у самого основания ног. Один раз. Потом другой. Потом — тишина. И холод. Пронизывающий холод, идущий от земли и изнутри. Он не помнил, как они вернулись в дом. Его тащили, несли, волокли. Он лежал на полу в гостиной, на том же ковре. Санчез суетился вокруг, что-то промывал, бинтовал. Его лицо было сосредоточенным, серьезным, как у хирурга на сложной операции. В его глазах светилось облегчение. И любовь. Искренняя, безумная, всепоглощающая любовь. — Все, все, милый, — бормотал он, затягивая бинты. — Теперь все будет хорошо. Больше не нужно бегать. Больше не нужно бояться, что я тебя потеряю. Ты здесь. Навсегда. Боль была огненным шаром в его ногах, но разум был странно ясен. Он смотрел в потолок. На трещину, которую они называли Млечным Путем. Она казалась ему сейчас входом в другую, чистую вселенную, куда ему никогда не попасть. Санчез закончил перевязку, уложил его на подушки, принес воды. Он лег рядом, обнял его, прижал к своей груди. — Видишь? — прошептал он. — Ты лежишь на полу, и вокруг все гаснет. А я лежу с тобой рядом. Ты прекрасен. Секби молчал. Он смотрел на окно. Синее пятно неба за черной краской стало совсем тусклым. Рассвет? Или просто гасло его зрение? Он больше не пытался бежать. Мысль об этом даже не возникала. Его ноги были странным, чужим, тяжелым грузом, источником постоянной, ноющей боли, которая стала частью его нового мира. Мира, ограниченного стенами этого дома, этим ковром, этим потолком. Санчез был нежен. Он читал ему вслух, кормил с ложки, показывал старые фотографии. Он был счастлив. По-настоящему, глубоко счастлив. Его страх потерять исчез. Секби был его. Полностью, бесповоротно, физически. Иногда, в полудреме, Секби снилось, что он бежит. По полю, под солнцем. И во сне он чувствовал дикую, пьянящую радость движения. А потом просыпался и видел над собой лицо Санчеза, освещенное свечой. — Приснилось что-то хорошее? — спрашивал тот, гладя его по волосам. — Да, — отвечал Секби. И это была правда. И ложь. Потому что лучшее, что у него осталось, теперь жило только во сне. Он остался с ним. Навсегда. Как и было обещано в песне, которую Санчез теперь часто напевал себе под нос, моя посуду или разжигая камин. «Перережу сухожилия на твоих ногах… И ты больше никогда, не уйдёшь от меня…» Мелодия была прилипчивой. Скоро, Секби знал, он и сам начнет ее напевать. Про себя. Лежа на полу. Глядя на звезды, которых не было. Они сгорели. Но пламя было тихим, тлеющим, и оно должно было растянуться на всю их оставшуюся жизнь. Вместе.