Пылающие крылья. III Издание (Надежда на Любовь)

Кофейня «Просто Кофе» была одним из немногих мест, где Тэнси чувствовала себя почти невидимой. Здесь гудел приглушенный гул разговоров, шипела кофемашина, и никто не пялился на плотно сложенные за спиной крылья, спрятанные под просторным драповым пальто цвета хаки. Здесь она могла просто быть восемнадцатилетней девушкой с чашкой остывающего капучино. Девушкой, чьи мысли крутились вокруг одного-единственного, наивного, несвоевременного желания: найти просто человеческую, простую любовь. В мире, где всё было обращено против неё. Недавняя потеря брата выжгла внутри пустоту, холодную и звонкую, как ледяной колокол. Её утешало лишь одно: таких, как она, «ангелов», теперь не убивали или изгоняли на месте. Некоторые даже выходили на свет, робко, как первые побеги после зимы. Но ей хотелось не просто выживать. Ей хотелось найти свой «Свет». Тот, что вытеснил бы тьму, поселившуюся в душе после того дня на площади, когда упал брат, с коротким, больше похожим на укол булавки, дротиком в шее. Мысли прервал мягкий скрип стула напротив. Тэнси вздрогнула и подняла глаза. Перед ней сидел парень. Лет на двадцать пять. Приятные, правильные черты лица, аккуратная стрижка, улыбка, в которой читалась дружелюбная уверенность. Но не наглость. В его глазах было любопытство. — Прости за вторжение, — голос у него был низкий, бархатистый. — Места свободны были только тут. И… твой взгляд. Он будто ищет кого-то за пределами этого окна. Тэнси смущенно отвела глаза. Она не была привычна к таким прямым, но не грубым замечаниям. — Я… да, пожалуй, — тихо сказала она. — Меня Алекс зовут, — парень протянул руку. Рука была теплой, с гладкой кожей. Слишком гладкой, будто он никогда не работал ими. — Тэнси, — ответила она, пожав ее. — Подходящее имя, — он кивнул, и его взгляд на мгновение скользнул по линии ее плеч, где угадывался необычный рельеф под тканью. Но он ничего не спросил. Это уже было плюсом. — Скучаешь здесь одна. Может, сменим обстановку? Я знаю одно место. Необычное. Для необычных людей. В груди у нее что-то екнуло. Надежда? Предчувствие? Его слова «для необычных людей» прозвучали как ключ, повернувшийся в замке ее одиночества. Он понял. Он увидел. И не испугался. — Какое место? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — «Стеклянный сад». Это частная оранжерея на окраине. Там коллекция растений со всего мира, и по вечерам включают особую подсветку… Это словно другой мир. Безопасный, красивый. Я могу показать. Сегодня. Сейчас. Это было спонтанно. Слишком спонтанно для ее всегда настороженной жизни. Но в его глазах не читалось угрозы. Только интерес и какое-то понимание. Он первый, кто не испугался, не спросил, не отвернулся, — пронеслось в голове. А что, если это знак? Первый шаг к той самой любви, о которой я мечтаю? Шаг, который Эйсэхэ больше никогда не сможет ей одобрить или запретить. Внутренний голос, тот самый, что выжил после потери родителей, после смерти брата, слабо запротестовал: «Слишком быстро. Ты его не знаешь. Помни лес. Помни бандитов». Но его заглушила другая, более громкая, израненная часть: «А кого я знаю? Никого. И никогда не узнаю, если не рискну. Он же видит меня. И не бежит». — Хорошо, — выдохнула она, и ее собственная улыбка почувствовалась на губах, неуверенная, давно не используемая. — Давай сходим. Алекс улыбнулся шире. Что-то в уголках его глаз дрогнуло. Не волнение. Скорее... удовлетворение. — Отлично. Машина у меня рядом. Они вышли. Его машина была темной, дорогой, но не кричащей. Он открыл перед ней дверь, и Тэнси, сделав глубокий вдох, словно ныряя в неизвестные воды, села внутрь. Запах кожи и дорогого ароматизатора. Тишина. Они ехали. Сначала по знакомым улицам, потом по шоссе, ведущему из города. Оранжерея, подумала она. На окраине. Логично. Алекс включил тихую музыку, что-то инструментальное. Казалось, он уважает её молчание. Это успокаивало. Но потом он свернул на грунтовку, в сторону лесополосы. Сердце Тэнси ёкнуло. — «Стеклянный сад»... здесь? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула тревога. — Секретный вход, — легко ответил Алекс, не глядя на неё. — Через лес тропинка. Так атмосфернее. Не бойся. Она хотела сказать «давайте вернёмся». Но слова застряли в горле. Бояться — значит признать, что мир по-прежнему враждебен. А она так хотела верить в обратное. Машина остановилась на поляне. Кругом — глухой, вечерний лес. Ни огней, ни зданий. — Немного пройти — и всё будет, — сказал Алекс, выключая двигатель. Его улыбка в полумраке салона казалась странной. — Здесь воздух свежий. Может, сбросишь это тяжёлое пальто? Свободнее будет. Осторожно, как змея, выползло первое сомнение. Но она, повинуясь странному желанию угодить, доказать, что она нормальная, что с ней можно легко, — сняла пальто. Под ним была обычная футболка и джинсы. И выпуклости на спине, уже более явные. — Вау, — тихо произнёс Алекс, глядя на её спину. В его голосе не было страха. Был интерес коллекционера. — Это... они? Тэнси кивнула, сжавшись внутри. — Можешь... показать? — он попросил почти шёпотом. — Здесь же никого нет. И снова эта внутренняя борьба. Не надо. Опасность. Но и: Он просит. Он хочет видеть настоящую меня. Эйсэ одобрил бы? Нет. Но Эйсэ нет... Она отвернулась, сжала глаза и заставила мышцы спины работать. Сначала болезненно, потом с облегчением — крылья расправились, наполняя тесное пространство шелестом перьев и белизной. Она слышала его замершее дыхание. — Невероятно, — прошептал он. Потом его голос стал практичным. — Пойдем. Пройдемся, развеешь их На поляне, под скупым светом звёзд, она стояла, чувствуя себя одновременно уязвимой и сильной. Её крылья были её частью, её красотой и её проклятием. Алекс подошёл ближе. — Ты прекрасна, — сказал он, и в его словах прозвучала искренность, которая обезоружила. Он медленно протянул руки, как бы желая обнять её. — Просто прекрасна. Но его руки наткнулись на преграду из перьев. Он нахмурился, не отводя рук. — Слушай... ты можешь их, ну... убрать? — спросил он, и в его тоне впервые прозвучала лёгкая, нетерпеливая нотка. — Убрать? Но... они часть меня. Складывать — больно. — Ну, просто подожми немного. Они же мешают, — он попытался обнять её сбоку, но крыло всё равно было на пути. — Я же не могу тебя нормально обнять. «Мешают». Слово ударило, как пощёчина. Её крылья, её суть, её чудо — мешали. Как они мешали всем всегда. Горечь подступила к горлу. — Пожалуйста, — сказал Алекс, и в его глазах появилось что-то настойчивое, почти требовательное. — Разве ты не хочешь тепла? Она хотела. Боже, как она хотела. Сквозь боль — сначала тупую, потом острую, режущую, как будто кости ломали изнутри, — она заставила крылья сложиться. Они поджались, плотно прижавшись к спине, превратившись в два, неестественных горба под тканью. Дыхание её перехватило от спазма. — Вот, — выдавила она, и слёзы выступили на глазах от боли и унижения. — Нет, всё равно не то, — Алекс отстранился, раздражённо махнув рукой. — Убери их совсем. Ну, втяни, или как это у вас там. — Я... не могу так быстро... Это очень... — Тэнси, — он перебил её, и его голос стал твёрже, холоднее. — Я привёз тебя в это красивое место. Я принимаю тебя. Разве ты не можешь сделать один маленький шаг навстречу? Один маленький шаг. Ради любви. Ради тепла. Ради того, чтобы перестать быть чудовищем хотя бы на один вечер. Сквозь туман боли и отчаянного желания быть понятой, она снова сжала мышцы. На этот раз процесс был мучительным, насильственным. Она чувствовала, как костяные структуры ломают что-то внутри, как перья втягиваются в порванные каналы. Она вскрикнула. Спина стала гладкой, лишь два ужасных, пульсирующих шрама напоминали о том, что было. Она стояла, сгорбившись, дрожа, её лицо было мокрым от слёз. — Вот так-то лучше, — удовлетворённо сказал Алекс. И наконец обнял её. Его объятие было жёстким, собственническим. В нём не было нежности. Было обладание. — Видишь, как просто? Они пошли по лесу. Он вёл её, его рука была железной скобой на её плече. Боль в спине была огненной, но её сознание начинало затуманиваться от шока и истощения. Она почти не слышала, что он говорит. Её надежда умирала, капля за каплей, заменяясь леденящим ужасом. Она ошиблась. Снова. — Знаешь, Тэнси, — его голос прозвучал прямо у её уха, будто из глубины кошмара. — Ты действительно редкий экземпляр. Мне всегда было интересно... каково это. И прежде чем она успела что-то понять, почувствовала укол в бок шеи, резкий и холодный. Она отшатнулась, глаза расширились от непонимания. Мир поплыл. Силы покинули ноги. Алекс поймал её на руки, его лицо было искажено странной, хищной улыбкой. — Не волнуйся. Это просто успокоительное. Сильное. Чтобы ты... не мешалась. Тьма нахлынула почти мгновенно. --- Очнулась она от вони сырости, плесени и собственной мочи. Голова была тяжёлой, ватной, тело не слушалось. Она попыталась пошевелиться и поняла: её держали. Холодный, жёсткий металл наручников впивался в запястья и лодыжки, приковывая к железным прутьям кровати без матраса. Кровати в грязном, полуподвальном помещении с земляным полом. Она была совершенно обнажена. Холодный воздух гусиной кожей пробегал по её телу. Крылья... она попыталась расправить их, вызвать силу, но мышцы спины отвечали только тупой, ноющей болью. Препарат парализовал не только тело, но и что-то внутри, ту самую искру. Она лежала беспомощная, как гусеница, сброшенная с листа. Шаги на лестнице. Тяжёлые, неторопливые. В проёме появился Алекс. Но это был уже не тот улыбчивый парень из кофейни. Его взгляд был плоским, оценивающим, как у мясника. В руках он держал фотоаппарат. — Проснулась, птичка? — его голос звучал глухо в каменных стенах. — Отлично. Света тут мало, но для первого раза сойдёт. Надо запечатлеть такую редкость. Для... частной коллекции. Он подошёл ближе, и Тэнси увидела в его глазах то, что видела у бандитов в лесу. И у охранников Куратора. Голод. Объективизирующий, всепоглощающий голод. Не к человеку. К вещи. К диковине. Она попыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с грязью на простыне. Она снова была здесь. В аду. Только на этот раз её не спасал брат. Не было его голоса, его стратегии, его объятий. Была только она. Голая, прикованная, преданная собственной наивностью. И пока щелкал затвор фотоаппарата, а холод металла прожигал кожу, в самой глубине её парализованного ужасом сознания, под слоями химического тумана и невыносимой боли, тлела одна-единственная, чёрная, как смоль, искра. Искра не пламени. Искра ненависти. Не к миру. К себе. За то, что поверила. За то, что захотела. За то, что осталась жива, когда её солнце — её Эйсэхэ — погас. Это было не просто насилие. Это было ритуальное убийство её последней надежды. И когда этот ритуал закончится, из пепла этой надежды, возможно, родится нечто новое. Не Ангел. Не Феникс. А нечто холодное, безжалостное и бесконечно одинокое. Но это будет потом. А пока — только щелчки затвора, холод цепей и всепоглощающая тьма.