Не один.
15 января 2026 г., 21:12
Ты можешь тренироваться сутками напролёт, но можешь так ничего и не добиться. Ты так и можешь остаться никем, который остался лишь коротким отпечатком конька на льду, мимолетной вспышкой воспоминания в мыслях людей.
Ты можешь слиться воедино со льдом, стать самым трудолюбивым человеком из всех, но это все равно не гарантирует тебе успех. Ты всё ещё можешь остаться просто пустым местом.
Ты можешь выбрать разные пути. Штамповать четверные прыжки, ставить рекорды, быть первым. Сделать уклон на компоненты, кататься и владеть коньком так, как никто раньше, выполнять все хореографические элементы и дорожки на высочайшие баллы, быть первым. Быть самым артистичным, проживать каждый свой прокат как отдельную жизнь, быть первым.
Каждый спортсмен стремится к совершенству, к пределу своих возможностей. Только никто не знает свой абсолютный максимум. Есть ли он вообще? Можно ли выйти за пределы своих возможностей, стать совершенным спортсменом? Соотнести в себе все: прыжки, артистизм и невероятное скольжение. Стать неповторимым?
Перестать быть никем, стать не просто воспоминанием, стать частью жизни.
Но в итоге ты свалишься в бездну. Ты будешь падать медленно, но все стремительнее с каждым кульбитом. Ты не заметишь как запустишь в себя тьму, как забьешься в угол своей внутренней тюрьмы. Когда опомнишься, будет уже слишком поздно.
Но люди слишком живучи и отчаяны, чтобы сдаться с самого начала. Ты будешь хвататься на остатки своего разума, но не прекращая падение. Ты не будешь понимать, где же ты ошибся, что привело к твоему разрушению. Ты не поймёшь. Ты будешь медленно изъедать себя изнутри, царапая себя снаружи. Ты изнуришь себя тренировками и потеряешь самое главное – себя.
Как ты можешь стать совершенным спортсменом, если ты не можешь понять даже себя?
Ты не хочешь ставить рекорды, ты хочешь запомниться людям. Стать чем-то важным, а не скоротечной вспышкой памяти. Стать чем-то, а не остаться пустотой.
Ты почти сдашься, нет, ты сдашься. Ты устанешь противостоять своим внутренним демонам, подкрепляя их ещё сильнее. Ты медленно умрешь, оставаясь улыбчивым снаружи. Твое лицо лишь обложка модного журнала, когда глаза – зеркало истерзанной души.
Но когда постоянно падаешь, глаз не видно.
Когда ты смиришься, когда подумаешь, что потеряешь все, окажется, что не все было потеряно. Что частички изрезанной души могут еще собраться воедино, если найдётся человек, готовый слепить тебя вновь.
Ты можешь его не найти. Умереть окончательно, уйдя из спорта. Взвалить на себя слишком много и потерять больше чем имел. Смотреть на прокаты новых фигуристов и чувствовать себя пустым. Найти себя в новым деле и понимать, что ты не на своём месте. Перестать ощущать себя. Слиться с серым пространством, забыть своё я.
Но ты можешь все-таки найти его. Его, своего человека. Он вытащит тебя, если ты откроешься ему. Когда устанешь бороться один, когда поломаешься и останешься без сил. Кто-то подставит тебе плечо, и ты перестанешь нести эту тяжесть в одиночку.
Ты перестанешь быть в одиночестве.
***
Матвей никогда не ощущал такого одиночества после ухода из команды Мишина. Рядом не было всегда успокаивающей Лизы, которая могла присесть рядом и сказать ему, что ошибки это нормально. Рядом не было Глеба, который мог прийти и хлопнуть по плечу, мол, не расстраивайся, ты не один. Рядом не было Сони, которая могла обнять и сказать что-то смешное, чтобы поднять ему настроение. Рядом не было самого Мишина в конце концов, умеющего всегда подобрать нужные слова. Он не так долго пробыл в штабе Рукавицына, но он уже его любит. Но недостаточно, чтобы чувствовать себя дома. Прошло всего лишь.... Он уже не помнит сколько, но по сравнению с командой Мишина он чувствует это таким незначительным... Его новый коллектив замечательный, правда, но... пока ещё он не чувствует себя на своём месте, родным. Они все для него друзья, но не близкие. Он одинок. До его правда близких друзей несколько часов езды на сапсане в другой город, и это не должно быть таким спонтанным решением, когда всем им надо продолжать тренироваться посередине сезона. Ведь все не так уж плохо, да? Он ведь просто... запутался? Запутался настолько, что не чувствовал себя таким опустошенным уже давно. Он хочет покоя. Такого, как мерное биение волн моря о берег, которое точно дарует ему спокойствие. Возможно, его бушующая буря на душе стихнет, и наступит долгожданный штиль. Он сможет перебороть себя и... Но моря рядом нет, и штиль не наступит. Он один вокруг разрушающегося мира, крошащегося на маленьких кусочки кровавого стекла. Стекло режет глубоко, прорезая в нём лезвием конька затейливые узоры на льду. Он завалил прокат. Он не смог. С каждым новым движением Матвей все глубже уходил под толщу льда, которая проникала под кожу. Он выжимал из себя все как мог, умирая каждой секундой все сильнее. Разрушающая сила неудачи, полная отдачи себе в поражении с внутренними демонами. Он сдаёт в этой долгой борьбе, он умирает. Он... все ещё никто. И звать его никак. Кажется, Евгений Владимирович ему что-то говорил после окончания проката. Что-то говорил ещё потом, но эти слова уже напрочь вылетели из его головы. Его органы будто выпотрошили и выкинули за ненужностью, как и его самого. Это уже неважно. Неважно как и его существование и спортивная карьера, которую никто не запомнит. Не запомнит ни его прыжки, потому что он чаще падает, чем приземляет их чисто, ни его постановки, потому что недостаточно хорошо их выкатывал. Не запоминающийся. Пустой, как разбитый стакан. Кажется, тренер дал ему выходной. Только вот сам Матвей предпочёл бы тренировку до потери сознания, когда мозг настолько устаёт, что не может закапывать тебя ещё глубже. Когда нет сил даже думать о прошлом провальном старте, когда казалось бы, ты был уже готов быть конкурентоспособным. Но опять мимо. Его квартира кажется ему холодной и серой, хотя раньше так не казалось. Пустой холодильник с какими-то консервами где-то на дальней полке, немытая кружка на столе с чайным пакетиком внутри, потускневшие фантики конфет в мусорке, пыль на рабочем столе, незаправленная кровать. Все пространство отталкивало его, выворачивало самые мрачные мысли наружу, будто его естество всего лишь плюшевая игрушка. Впрочем, оставаться здесь сегодня он не собирался. Не выдержал бы. Матвей всегда любил зиму, и дело не к любви к зимним видам спорта, нет. Да, он всей душой любит фигурное катание и биатлон, но зима прекрасна и без этого. Прекрасна в своей истинной личине. Она чудесна в своих пушистых сугробах белого волокна, в засыпанных белизной ветвях деревьев, в неловких снеговиках из детских рук, в мокрых варежках от снежков, в замерших красных щеках и яркой улыбке. Зима оставалась его оплотом в отчаявшемся разуме. Дарит ему шаткое спокойствие в своих белоснежных объятиях и морозном поцелуе. Ему хотелось побыть беззаботным ребенком, но Матвей давно погряз во взрослых проблемах. Ему хотелось... Ему уже ничего не хотелось. Но хотя, кое-что хотелось. Хотелось идти по полупустым улицам, заглядывать в витрины магазинов, комкать снег в перчатках, рисовать на припорошенных морозной ватой машинах, пить горячий чай в кофейнях, согревая руки. Делать все, чтобы отвлечься после самой хреновой недели в этом году. От скуки ради он рисовал на машинах всякие непристойности. Может быть кому-то полегчает, если он увидит на своей или чужой машине нарисованный сваст– – Позволь спросить, что ты делаешь? Когда он выходил из дома, парень не имел точного представления, зачем он вообще вышел на улицу. Просто знал что не сможет находиться в холодной квартире наедине со своими внутренними демонами. – Что я делаю? Рисую сердечко, не видишь? – и вот уже почти нарисованный мужской половой орган превратился в милое сердце. Сначала он просто бродил по тротуару, засматриваясь на прохожих, бегущих куда-то. А потом его ноги сами выбрали маршрут. Его занесло в метро, потом с пересадкой на другую ветку. Тело двигалось само, как слаженный механизм. Правда, механизм часто даёт сбои, но в этом раз он видимо... временно не вызывал поломок. Матвей шел по знакомой дороге, петляя между домов, пока в поле зрения не попало нужное здание. – Нет, что ты. Просто я решил что немного... красочности в этой жизни не помешает. – Это моя машина. – Ну так я знаю. – Какой же ты... – Мерзкий, знаю. Ксюша замолчала. Нахмурилась, свела брови к переносице, внимательно вперила взгляд в Матвея. Парню показалось, будто его внутренности под этим взглядом из него вынули и распотрошили. Пронизывает до костей, рассматривает его изнутри, забирается под кожу. Видит насквозь. Да, он пришёл к ней. Именно к ней. Когда он говорил что все его близкие друзья за несколько часов езды, он ошибался. Была ещё одна, которая стоит прямо сейчас перед ним, наверняка думая, в какой подворотне выбить из его головы все его тараканы. – Все хорошо, Матвей? Он знал, что она это спросит. Также он знал, что на его телефоне десятки пропущенных от неё. В тот день девушка истрезвонила весь его телефон, писала кучу сообщений, пытаясь достучаться до него. Ксюша знает, как он реагирует на провальные прокаты, но также она знала, что пока он в этом состоянии, он ни ответит, ни впустит в свою холостяцкую берлогу. – Если я рисую сердечки на машинах, это не значит что у меня все пло– – Если серьезно? – обрубила его Ксюша. Матвей замолчал. Ответить нечего. – Ты это ведь из-за произвольной, да? – подошла ближе девушка, взглянув прямо в глаза. – Со мной все нормально. – Когда ты врешь, ты руки начинаешь ломать, – сложила руки на груди Ксюша. Матвей тяжело вздохнул. Он начинает забывать, что такое общение с людьми, которые правда знают тебя. – Давай не об этом, хорошо? – А о чем? Будешь грызть себя неудачным про– – Он был не неудачным, а полностью заваленным. – Так бы и сразу начал, – помрачнела Ксюша. – Пойдём, иначе я сейчас я тут сейчас замерзну. Под «пойдём» Ксюша имела ввиду сесть в машину. Отъехать от парковки и ледовой арены, где тренировалась она сама, все это время молча, задыхаясь в неловкой тишине. Смотреть в запотевшие окна, ловя взглядом падающие снежинки. – Ты хоть не замёрз, – повернула в его сторону голову девушка. – Весь красный, перчатки мокрые. – Приятный морозец и все, – пожал плечами Матвей. – Погулял бы ещё, на самом деле. – Я слишком устала после тренировки, – проворчала Ксюша. – Если ты предлагаешь рисовать то же, что ты рисовал на моей машине, то нет. – Ты жестока. – Ты хоть бы пристыдился. Матвей показушно надулся. Пока мелькали проезжающие мимо машины, Матвей смотрел на фигуру девушки, не скрываясь. Неловкое молчание все никак не хотело заканчиваться. Ксюша молчала, внимательно следя за дорогой, но время от времени отрывала глаза от переднего стекло на боковое, чтобы зацепить парня взглядом. Матвею была знакома эта дорога. От ледовой арены до ксюшиного дома. Квартирка у Ксюши маленькая, но уютная. Здесь чувствуется... будто ты и вправду дома. Или это так, потому что это дом Ксюши? Пахнет корицей. Нет, везде пахнет корицей, в том числе и от самой Ксюши. Матвей чувствует, как этот запах заползает ему под кожу, и ловит себя на мысли, что это его вполне устраивает. Ловит себя на мысли, что он не хочет отсюда уходить. Горячая вода ошпаривает кожу. Матвей смотрит на своё отражение в зеркале и видит уставшего человека с чуть опухшими глазами. Да, он всегда был очень эмоциональным, всегда чувствовал себя слишком опустошенным после прокатов, что иногда не хватало сил даже реагировать на оценки. Вода согревала. Его покрасневшие ладони чуть подрагивали под струёй горячей воды, пока Матвей, задумавшись, вперил свой взгляд в стекло. Журчание струйки воды успокаивает. Но до полного штиля ещё далеко. Но с Ксюшей рядом эта даль кажется уже близкой. На кухне пахнет выпечкой. Ксюша хорошо готовит, хотя не особо часто. Но Матвей обожал всю её домашнюю еду, и заваливал её комплиментами каждый раз, когда во рту его оказывалась хоть одна крошка её стряпни. Особенно он любил её синабоны, которые готов есть дни напролёт. На кухне особенно тепло, но ещё теплее в человеческих объятиях. Матвей утыкается в её шею, мечтая, чтобы её запах никогда не выветрился из его кожи. Ксюша медленно гладит его по спине, положив свою голову ему в макушку. Через несколько минут девушка нальет им чаю, а Матвей опустошит половину её холодильника из-за длительной прогулки на свежем воздухе. Ксюша будет ворчать, а Матвей – обнимать. Они проговорят несколько часов подряд, обсуждая его прокат и состояние. Девушка будет выпытывать у Матвея его чувства и эмоции, чтобы он признался сам, что тот медленно гниёт из-за своих мыслей. Но штиль все-таки наступит, когда ему даруют долгожданный поцелуй в светлую макушку. В конце концов Матвей все-таки вытащит её на улицу. Парень будет кидать в неё снежки, а в итоге сам схватит пулю в лоб. Матвей будет снова рисовать всякую непотребщину на машинах, а после убегать от разъяренной Ксюши. Когда закат уже начнёт темнеть, они будут бегать по улицам вечерней Москвы и целоваться по углам, чувствуя себя влюблёнными подростками. В конце концов никакие внутренние демоны не страшны, если есть кому их развеять своими объятиями.
