На грани неба и бездны

Следующие несколько дней прошли для Касуми в режиме сюрреалистического существования. Днём она была врачом, которая ставила капельницы и выписывала рецепты. Ночью - единственным доверенным лицом главы «Поднебесья». Палата №404 стала своеобразным эпицентром, вокруг которого кипела жизнь госпиталя и бурлила жестокая реальность Иокогамы. Присутствие Изаны нарушало все правила. Его люди дежурили у дверей, принося ему не только официальные больничные обеды, но и экзотические блюда из лучших ресторанов. Они приносили свежие журналы, одежду и даже букеты орхидей, которые Касуми ставила в вазу, лишь бы не выслушивать жалобы Изаны на "скуку и отсутствие эстетики". «Свиданием» Касуми назвала эту ночь лишь про себя, с горькой усмешкой. Была очередная её ночная смена. Она зашла в палату, чтобы проверить температуру. Изана, как всегда, не спал. Он сидел у окна, глядя на город, утопающий в огнях рекламы и уличных фонарей. Луна была полной, заливая комнату призрачным светом. - Ты опоздала, Касуми, - прозвучал его голос. Он даже не повернулся. - У меня не личный график для вас, Изана-сан, - она поставила поднос с медикаментами на тумбочку. - А общий. Вот ваши обезболивающие. - Я не нуждаюсь в них, - ответил он, не меняя позы. - Боль - это просто напоминание о том, что я ещё жив. - Ужасная логика, - Касуми подошла ближе. В лунном свете его фигура казалась вырезанной из камня. - Тогда скажите, чего вы хотите? Изана медленно повернулся. Его глаза-орхидеи блеснули в полумраке. - Я хочу поговорить. С тобой. О чем-то, что не касается диагнозов и перевязок. Он похлопал по краю кровати рядом с собой. - Присядь, Касуми. Она колебалась секунду, затем вздохнула и села. Между ними оставалось небольшое, но ощутимое расстояние. За окном шумела Иокогама, но здесь, в палате, было тихо, словно они оказались на острове посреди океана. - Расскажи мне что-нибудь о себе, - произнёс Изана, поворачиваясь к ней всем телом. Он откинулся на спину, упираясь локтями в матрас. - У тебя есть семья? Чем ты занималась до того, как пришла сюда спасать бродячих королей? Касуми усмехнулась. - У меня нет братьев и сестер, Изана. Моя семья - это мои родители. И они не живут в Иокогаме, к счастью для них. А до того, как прийти сюда… Я училась. Усердно. Как и любой нормальный человек, который хочет чего-то добиться. - «Нормальный»… - он повторил это слово, словно пробовал на вкус. - Ты всегда хотела стать врачом? Спасать жизни? - Я хотела помогать. И я верила, что у каждого человека есть шанс на вторую жизнь, если ему протянуть руку. Изана посмотрел на свои руки - смуглые, с длинными пальцами, на которых уже начали затягиваться свежие шрамы. - Мне никто не протягивал руку, Касуми. Только меч. Или нож. Его голос стал глубже, в нём появилась та болезненная тоска, которую Касуми уже успела распознать. - Тебе не кажется, что это... несправедливо? - продолжил он. - Я родился в пустоте. А ты - в свете. И вот мы здесь. Ты лечишь мою плоть, но внутри… внутри у меня дыра, которую ни один твой скальпель не зашьет. - Ну…скальпель уж точно не зашьет, - Касуми медленно протянула руку и коснулась его предплечья. Её прикосновение было легким, но твёрдым. - Но иногда даже самая маленькая ниточка может выдержать гораздо больше, чем кажется. Изана поднял глаза. В её взгляде не было жалости, только понимание. Он медленно накрыл её руку своей, его пальцы слегка сжали её. Впервые за долгое время он почувствовал что-то, что не было болью или гневом. Это было тепло. - Ты странная, Касуми Фурукава, - прошептал он. - Ты пытаешься сшить то, что изначально было порвано. Но почему-то… я не хочу, чтобы ты останавливалась. Лунный свет заливал их силуэты, и на мгновение Касуми почувствовала себя не в больничной палате, а на вершине мира, рядом с одиноким, опасным, но таким притягательным королём, который, возможно, впервые в жизни, позволил себе быть просто человеком. В палате горела лишь тусклая лампа над кроватью. Касуми принесла ему тайком заваренный чай в бумажных стаканчиках и яблоко, которое она старательно очистила от кожуры, потому что он отказывался есть их вместе с этой “жесткой херней”. Изана сидел на краю постели, его плечи были укрыты больничным одеялом, а на груди из-под расстегнутой рубашки виднелись свежие белые бинты. - Знаешь, - тихо произнес Изана, вертя в руках стаканчик, - в приюте я часто представлял, что когда-нибудь кто-то будет приходить ко мне вот так. Просто сидеть рядом. Не потому, что я должен стать лидером, и не потому, что я опасен. А просто потому, что я есть. Касуми сидела напротив него на жестком стуле. Она смотрела на его профиль, на то, как свет лампы играет на его серебристых ресницах, и чувствовала, как внутри неё рушится профессиональный барьер. Это было безрассудно. Она знала, кто он, знала о его связях с криминалом, знала, что устав больницы строго запрещает личные отношения с пациентами. Но в эту минуту всё это казалось мелким и неважным. - Ты есть, Изана, - прошептала она. - И этого достаточно. Он медленно повернул голову к ней. В его глазах не было привычного холода или вызова - только бездонная, детская тоска по теплу. - Можно? - его голос дрогнул, и он протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев ее щеки. Касуми не отстранилась. Напротив, она прикрыла глаза, подаваясь навстречу этому прикосновению. Изана медленно сократил расстояние между ними. Он действовал так осторожно, словно боялся, что она рассыплется от одного неловкого движения, или что он сам проснется в пустом приюте. Их первый поцелуй был трепетным, почти невесомым. Это было касание губ, в котором смешались вкус дешевого чая и запах антисептиков. Но за этой внешней скромностью скрывалось чистое безумие: оба понимали, что этим жестом они переступают черту, за которой нет возврата. Для Изаны это был первый раз, когда его коснулись с нежностью, а не с силой. Он прерывисто вздохнул в её губы, и его руки, обычно такие уверенные, теперь слегка дрожали, когда он осторожно притянул её за талию к себе. Это было похоже на первый вдох после долгого удушья. Касуми чувствовала под ладонями бешеное сердцебиение Изаны. Она знала, что совершает ошибку, что этот парень - шторм, который разрушит её спокойную жизнь. Но когда он углубил поцелуй, делая его чуть более настойчивым и отчаянным, она лишь крепче обхватила его за шею. В ту ночь, в стерильной тишине палаты, они заключили свой первый тайный союз. Без клятв и слов, просто через этот нежный, безрассудный поцелуй, который стал фундаментом их будущей империи - и их общей погибели. Этот разговор произошел через неделю после их первого поцелуя. Шторм за окном сменился тихой звездной ночью, и палата № 404 превратилась в их личный кокон, где время замерло. Касуми сидела на подоконнике, обняв колени, а Изана устроился на полу у её ног, прислонившись спиной к батарее. - Расскажи мне еще, - тихо попросил он, глядя на её отражение в темном стекле. - О чём-нибудь обычном. О том, что люди делают, когда им не нужно воевать за каждый кусок неба. Касуми улыбнулась, и её голос зазвучал мягко, унося их обоих далеко от больничных стен. - У моих родителей есть старая дача под Киото. Там за домом растет глициния, и папа каждое лето ворчит, что её нужно подрезать, но так и не берется за секатор. Мама всегда печет лимонный пирог по воскресеньям… Знаешь, этот запах? Когда кислинка смешивается с сахаром. Я мечтала, что когда-нибудь у меня будет свой сад. Не огромный, нет. Просто место, где можно повесить гамак и читать книги, пока шмели гудят в цветах. Изана слушал её с таким вниманием, будто она зачитывала ему карту к спрятанному сокровищу. Для него, выросшего в казенных стенах, эти детали - лимонный пирог, неподрезанная глициния - были экзотикой, прекраснее любых легенд о королях. - А кем ты хотела стать, когда была маленькой? Кроме врача? - спросил он. - Балериной, - рассмеялась она. - Но я была слишком неуклюжей. Потом хотела спасать дельфинов. А в итоге… в итоге я здесь, лечу вредных парней, которые не хотят пить таблетки вовремя. Изана усмехнулся, и эта улыбка была по-настоящему искренней. Он потянулся к тумбочке, достал оттуда пакет с фруктами, который она принесла ему утром, и выудил мохнатый коричневый плод. - Раз уж мы делимся секретами, - он посмотрел на киви в своей руке, а затем на Касуми, - я должен признаться в чем-то ужасном. Мои парни из банды решили бы, что я окончательно сошел с ума. Он поднес киви к губам и, к полному изумлению Касуми, откусил кусок прямо так - вместе с ворсистой коричневой кожурой. - Изана! - ахнула она, едва не свалившись с подоконника. - Ты что творишь? Её же надо чистить! Он прожевал, щурясь от удовольствия, и хитро посмотрел на неё. - А мне так больше нравится. Она кислая, терпкая и колется. В этом весь смысл. Если счистить кожуру, киви становится слишком… правильной. Слишком сладкой. А так в ней есть характер. Касуми смотрела на него, приоткрыв рот, а потом начала тихо смеяться. - Ты невозможен. Даже фрукты ты ешь как мятежник. Тебе же потом будет колоть язык! - Пусть колет, - он протянул ей вторую половинку. - Попробуй. Обещаю, ты больше никогда не захочешь есть их «правильно». Касуми с сомнением посмотрела на мохнатый плод, затем на Изану - и, зажмурившись, откусила. Они сидели в темноте, перепачканные соком киви, смеясь над этой нелепой, бытовой странностью. В этот момент он не был Изаной Курокавой, Королем «Поднебесья». Он был просто мальчишкой, который любил колючую кожуру и мечтал услышать еще одну историю о лимонном пироге. - Когда мы выйдем отсюда, - прошептал он, внезапно став серьезным, - я посажу для тебя целое поле глициний. А ты… ты научишь меня печь этот пирог. Даже если я сожгу всю кухню. Это был их самый чистый момент - безрассудный и нежный, запечатленный в памяти вкусом киви и обещанием сада, которого у них никогда не должно было быть.