Погрешность

​Мир просачивался. Сквозь плотно сомкнутые веки, сквозь гул, который вибрировал в костях челюсти, превращая зубы в крошечные камертоны. Смерть, вопреки моим ассоциациям, пахла не ладаном. Она пахла застоявшейся водой, дешевой резиной и страхом. ​Я не чувствовала пальцев. Сознание, привыкшее оперировать цифрами, графиками и годовыми бонусами в офисе на сороковом этаже, теперь тщетно пыталось достучаться до периферийной нервной системы. Ответа не было. Тело ощущалось чужим, плохо сшитым костюмом из масс-маркета, который не позаботились подогнать по росту. Слишком узко в груди, слишком коротко в конечностях. ​И теперь напоминало мне о тех самых испанских туфельках, что нещадно стирали пятки, потому что самый большой размер в наличии тридцать восьмой, а у тебя среднестатистический тридцать девятый и ты пародируешь сводных сестёр Золушки, ведь только эта обувь сочетается с твоим корпоративным платьем. Сейчас я бы отдала весь свой пенсионный фонд за ту понятную боль. ​Вместо неё была невесомость. Тошнотворная, липкая. Я дрейфовала в темноте, зажатая в тиски взвеси. Лицо сковывала маска, загубник распирал челюсть, поставляя сухой воздух с привкусом перегретого пластика. ​Логика — расчетливая, холодная сука — подала голос. «Ты не в аду, дорогая. В аду не бывает так технологично. Ты в резервуаре». ​Сердце, в отличие от разума, деликатностью не отличались: Я не в аду. Я в чёртовой консервной банке. Меня маринуют. Четверг обычно проходил лучше. ​В этот день офис наполнялся селективным парфюмом, ароматом чуть подгоревших зерен из кофемашины на ресепшене. От переизбытка чужих неисполненных амбиций трещали стены. Планшет в руках казался привычно тяжелым, а серый жакет на секретарше сидел так безупречно, что это начинало раздражать. ​— Риски по «Сансет» превышают порог на четыре процента, — собственные слова звучали сухо, почти безжизненно. — Либо режем косты, либо проект идет под нож. В нынешнем виде я это подписывать не буду. ​Марк, вечно испуганный ассистент, что-то лепетал о перспективах, но его голос тонул в гуле кондиционеров. За панорамным стеклом солнце медленно захлебывалось в городском смоге, окрашивая небо цветом спелого персика. В голове привычно щелкали невидимые счеты: вероятность провала, коэффициент человеческой тупости, процент погрешности. И мысль о том, что дома ждет приличное пиво и тишина. ​Жизнь была шахматной партией, где фигуры всегда стояли на своих местах, а жребий неизменно выдавал белых. ​Остывший эспрессо обжег корень языка привычной горечью. Уютный триггер, заставляющий мозг работать на высоких оборотах. — Мы рискуем потерять выгодное вложение. ​— Риск это плохо просчитанная переменная, Марк. — Ему не нравилось слышать свое собственное имя в таком тоне. Марк сразу подбирался, хмурился и становился похож на тихого замухрышку, что следующим же утром припожалует в офис с дробовиком. — Свободен. Он кивнул, что-то бормоча от безысходности, и исчез, уткнувшись носом в белоснежные бумажки. Я посмотрела на часы. Семь вечера. Дома меня ждали пустой холодильник, недосмотренный сериал и возможность снять эти орудия пыток, которые дизайнеры называют обувью. План был идеален в своей простоте. Придерживаться его конечно же, никто не собирался. ​Я взяла сумку, выключила свет в кабинете и пошла к лифту. В коридоре было тихо. Только гудение серверов и шуршание уборщицы где-то в конце холла. Нажала кнопку вызова. Створки разъехались с мягким звоном. Тёплый желтый свет внутри раздражал глаза, взывая к желанию заменить все лампы на холодный белый. Нажала «Парковка» и прислонилась спиной к зеркальной стене. Прям здесь бы и уснула. Веки тяжёлые, смыкаются. ​Дверь лифта закрылась с мягким, едва слышным шелестом. Занырнула пальцами в карман кардигана, выуживая смартфон. Защитное стекло, покрытое сетью мелких трещин, отзывалось на подушечках шероховатостью. Настолько часто я роняла телефон, что в какой-то момент стало лень топать до сервисного центра, лень заказывать новые стекла, лень пользоваться телефоном зачем-то, кроме быстрого набора такси. Вся жизнь концентрировалась в береженном самим Богом ноутбуке, а потому телефон висел в статусе преимущественного игнорирования. К счастью, иногда не нужно было даже вызывать такси, скупой мир ещё полнился добрыми людьми. С весьма и весьма удобными пассажирский сиденьями. — Алло, ещё не уехала? Свободное местечко есть? Кнопка подземной парковки под пальцами мигнула зеленым. Миллиард лестничных пролётов за стеной. Ненавижу водить. В машине удобно только спать. Ходить тоже ненавижу. В мире тотемов я была бы, скорее, пандой, предпочитающей полет с дерева вниз, чем аккуратный, размеренный спуск по веткам. До времени изобретения телепорта было ещё далеко, приходилось довольствоваться имеющимся. Мысли в уставшей голове мелькали подобно дешевому промо: ничего непонятно, зато с яркими цветами явный перебор. — Оплачиваю водительские услуги пончиками… Даже не думай еще хоть раз использовать слово «питание» и «здоровое» в одном контексте. Ладно, тогда упаковочкой паршивого сахарозаменителя. Брось, они все на вкус, как будто шмаль в чай подсыпали. Встряска, скрежет рвущихся тросов. Вспышки света в тонкой щелке над створками. Стальная коробка несётся вниз быстрее, чем собеседница в трубке успевает задать воонубщиц её вопрос. Что происходит? Я, может, и передумала бы на счёт самоопределения себя как панды, если бы знала, что Смерть такая подлая гнида. С иронией у неё были явные проблемы. Но, полагаю, от ближайших прототипов телепортов, прежде чем испытуемого расщепит на тысячи мельчайших атомов, ощущения будут такие же, как при падении в лифте с неизвестно какого этажа куда-то к центру земли. Меня тошнило, выворачивало и болтало из стороны в сторону. Прямо сейчас загубнику угрожало стать жертвой чего-то очень неаппетитного и желчного. Гул в голове усилился. Стекло маски, закрывавшее глаза, вдруг пошло сетью мелких трещин. ​Дзынь. ​Звук был тихим, почти интимным. Но за ним последовал хаос. ​Герметичность нарушилась. Соленая, ледяная вода хлынула внутрь, мгновенно забивая нос и заливая глаза. Мелкие осколки стекла полоснули щеки. Регулятор во рту захлебнулся. Воздух сменился едкой жидкостью, обжигающей гортань, словно кислота. ​Паника — это не эмоция. Это химия. Это адреналин, который бьет по надпочечникам кувалдой. ​Я забилась, как рыба на крючке. Рефлексы сработали быстрее, чем я успела бы сострить про качество сборки этой посудины. Руки, слабые, чужие руки цеплялись за резину, пытаясь сорвать с лица аквариум-убийцу. Легкие горели. Мушки перед глазами начали пульсировать красным. ​«Отличный конец, — пронеслась мысль, холодная и острая, как скальпель. — Пережить смерть, чтобы после утонуть в маринаде». Внезапно темнота надо мной разорвалась. ​Рывок. Грубый, механический. Чьи-то руки схватили меня за предплечья и потянули вверх, сквозь площу воды. Вышвырнули на твердую поверхность. Маску сорвали с лица так бесцеремонно, словно отдирали старые обои вместе с парой слоев моего эпидермиса. Я рухнула на бок, и мир тут же перестал быть невесомым. Гравитация вернулась с утроенной силой, вбивая меня в холодный кафель. Отвратительная, безвкусная мозайка вместо пола. Не зная точной причины переполняющего меня отвращения (или не способная выбрать хоть одну из всех имеющихся вариантов), я переквалифицировалась в вулкан и извергла наружу все, что хранил в себе желудок. Наполнение было не богатым, но мозайку разбавило красками. От едва различимого вида мне захотелось блевать ещё больше. Фокус безнадёжно клинило. Слишком много белого. Лампы над головой сияли с той агрессивной стерильностью, которая обычно предшествует вскрытию. Сталь, горечь, тишина. Где-то в стороне раздался звук шагов, тяжёлый, размеренный ритм. Я попыталась опереться на ладони. Чисто машинальное движение: оттолкнуться, встать, расправить плечи и спросить, кто здесь ответственный за этот цирк. Но локти подогнулись, как несмазанные шарниры. Не будет пафосных похорон? В лифт установили подушки безопасности? Ментально я вполне сравнялась с лепешкой. Но конечности, не смотря ни на что, оставались целыми и вполне подвижными. Никаких переломов черепа. Ничего, что намекало бы на фатальное падение с высоты. Совсем наоборот. Может, лифт разогнался до космической скорости и, пробив земные слои, выбросил меня в Австралийский лабораторный центр? Господи, помоги. Я ощущала себя так, будто мое сознание — сложнейшее программное обеспечение — по ошибке установили на микроволновку. Это было не просто неудобно. Это было оскорбительно. — Не двигайся. Фокусируйся. Ты меня слышишь? ​Голос обрушился сверху, как бетонная плита. Ледяной, лишенный даже намека на то, что он обращается к живому существу. Так проверяют исправность прибора, похлопывая по корпусу. ​Чьи-то пальцы — в латексной перчатке, пахнущей тальком и аптекой — грубо схватили меня за подбородок, заставляя задрать голову. Перед глазами замаячило лицо: размытое пятно в белой маске. Глаза за линзами очков смотрели на меня с той же долей участия, с какой смотрят на плесень в чашке Петри. ​— Зрачки реагируют. Частота дыхания в норме. Стабилизируйте её, — бросил он кому-то за спиной. ​— Эй… — мой голос был похож на скрежет ржавого железа по стеклу. — Где… мои вещи? ​Это должно было прозвучать как требование VIP-клиента, которому подали несвежие устрицы, но вместо этого из горла вылетел жалкий, едва слышный сип. ​Вместо ответа укол. Резкая, холодная вспышка боли в предплечье. Даже не спросили о страховке. Серьезно? ​— Она пытается говорить, доктор. Это… необычно после погружения такой интенсивности. ​— Игнорируйте, — отрезал первый голос. — Это остаточный шум сознания. Просто побочный эффект. Переоденьте её и ведите в камеру. Папа ждет отчет. ​«Папа»? О боже. Если мой новый статус — это участие в секте с семейным уклоном, то я официально требую адвоката. ​Меня подхватили под мышки. Грубо, не заботясь о том, что мои кости сейчас напоминают хрупкий фарфор. Ноги волочились по полу, выписывая мокрые дорожки. Сознание поплыло, барахтаясь в химии вколотого препарата, но я упрямо цеплялась за реальность. ​— Поаккуратнее с… оборудованием… — прохрипела я, пытаясь сфокусировать взгляд на санитаре. ​Тот даже не моргнул. Для него я была просто мешком с костями, который нужно доставить из пункта А в пункт Б. ​Меня бросили на каталку. Холод металла прошил спину, заставляя выбивать зубами мелкую дробь. Перед глазами поплыл потолок, бесконечные ряды люминесцентных ламп, которые мигали с частотой, вызывающей эпилепсию. ​— Добро пожаловать домой, Шестая, — шепнул кто-то, накидывая на меня жесткую, крахмальную простыню, пахнущую хлоркой. ​«Дом». Ну конечно. Судя по обстановке, дизайнер подбирал мой новый интерьер в стиле «поздний ГУЛАГ». ​Я закрыла глаза, чувствуя, как тьма снова начинает облизывать края сознания. Но теперь это не была маслянистая рапа. Это была тяжелая, медикаментозная пустота. ​Последнее, о чем я успела подумать до того, как провалиться в забытье: «Если я выживу, я засужу их всех. До последней латексной перчатки».