Обмен партнерами

– Я тебе говорю, он скоро напополам меня разорвет своим... этим Небесным столпом! – воскликнул Цинцю, отчаянно взмахивая многострадальным веером, пытаясь отогнать неприятные мысли. – Будто только у тебя одного так, братец-огурец, – обиженно хмыкнул Цинхуа, мрачно уставившись в потолок. – Я что, по-твоему, Мобэю прописал меньше, чем у Бинхэ? Ладно бы только размеры... Мало этого, он еще и холодный, как сосулька! Представляешь это ледяное прикосновение изнутри?       Шэнь Цинцю содрогнулся. Размеры он, увы, представлял прекрасно (спасибо, Ло Бинхэ!), но чтобы эта махина была еще и пронизана леденящим холодом... Непрошенная капелька сочувствия прокралась в его сердце. Но тут же была безжалостно подавлена.       Нечего тут размазней становиться, – сурово отчитал он себя. – Только из-за этого тупого Сян Тянь Да Фейцзи мы оба сейчас мучаемся! Точнее, наши бедные, невинные тела. А душевное состояние после такого... его и врагу не пожелаешь. – Мало этого! – подхватил вышеупомянутый автор, – Он же еще и ненасытный! Будто сотню лет монахом прожил и только сейчас сорвался с цепи! – ЭТО ТЫ ЕМУ, ТОЧНЕЕ ИМ, ТАКОЕ ПРОПИСАЛ! – грянул громкий ответ. Отложив в сторону всякое сочувствие, Шэнь Цинцю в порыве ярости от души хлопнул Самолета по макушке раскрытым веером. Звук был сочный, точно удар по спелой тыкве.       Бедный веер явно не выдержал такого насилия – одна из бамбуковых плашек вылетела и жалобно закатилась под стол. Впрочем, судя по тому, как Шан Цинхуа взвыл и схватился за макушку, пострадала не только утварь. – Братан, ты что, мне череп проломил?! – застонал тот, уже мысленно прощаясь с миром и косясь на потолок в поисках небожителей или, в его случае, злобно хихикающих духов. – У меня в глазах искры!       Шэнь Цинцю с отвращением разглядывал искореженный каркас своего некогда изящного аксессуара. Горечь утраты перевесила даже мимолетное беспокойство за братца-самолета. – Уж лучше бы твой дряной череп треснул. Любимый веер мне сломал, идиот. Шелковый, с тончайшей росписью. Подарок Ци-шимэй... – его голос дрогнул от неподдельной скорби.       Но Цинхуа уже перестал стонать. На его лице, искаженном болью, медленно расползлась хитрая, просветленная улыбка, боль уже забылась. Ведь теперь избивать его было попросту нечем.       А вот разум, внезапно освобожденный от угрозы физической расправы, заработал с пугающей скоростью. В голове, возможно контуженной, вдруг щелкнуло. – Слушай... – начал он, приподнимаясь на локте. – А что, если мы их... друг на друга стравим?       Шэнь Цинцю, гладивший сломанную плашку, замер. Он медленно поднял взгляд, полный немого вопроса и подозрения. – ...В каком это смысле? – прозвучало осторожно. – Ну, в самом прямом! Буквальном! – воодушевился Цинхуа, жестикулируя так, будто рисовал картину в воздухе. – Что, если мы как-нибудь... так, знаешь, ловко устроим... заставим их переспать друг с другом! Раз – и проблема решена! Каждому – по... э-э-э... достойному противнику!       Последовала гробовая тишина. Шэнь Цинцю не моргнул ни разу. Он просто смотрел на своего братца так, будто тот предложил выпить яд, чтобы вылечить мигрень. – Ты... – начал он наконец, с ледяной вежливостью. – Окончательно и бесповоротно рехнулся? – Он наклонился ближе, прищурившись. – Или мне действительно удалось вызвать у тебя ударом сотрясение мозга? Или, может, у тебя жар, и бред начался? Давай-ка я потрогаю твой лоб, раз уж череп, по твоим словам, уже проломлен...       На всякий случай Шэнь Цинцю действительно проверил температуру. Он приложил к челу Цинхуа ладонь, затем, для пущей убедительности, тыльной стороной кисти. Тот лишь раздражённо закатил глаза, отмахиваясь, как от назойливой мухи. – Отстань уже! Я не брежу, я гениальную мысль изрёк!       Цинцю молча убрал руку, кинув на товарища долгий, испепеляюще-недовольный взгляд. Казалось, один этот взгляд должен был испепелить глупую мысль в зародыше. – Да нет же, слушай до конца! – не унимался Цинхуа, потирая ушибленную макушку. – Сам посуди, два демона, и оба с неуёмной энергией для тра-...       Он не успел договорить. В воздухе снова свистнуло – на этот раз кулак Шэнь Цинцю опустился на его несчастную головушку со всей силой благородного негодования. – ...для парного совершенствования! – сквозь зубы поправил Шэнь Цинцю, сжимая пострадавшую руку. – Говори хоть как-то прилично! – Ага, именно! – кряхтя, подхватил Цинхуа, не сбитый с толку. – Идеальная пара ведь! И сила, и амбиции, и... э-э-э... совместимость налицо!       Шэнь Цинцю уже собрался наброситься на него снова, чтобы окончательно выбить эту дурь, но вдруг замер. Рука опустилась. А почему бы и нет? – пронеслась в голове мысль.       И правда. И Мобэй-цзюнь, и Ло Бинхэ были демонами. Никаких культурных барьеров, никаких ханжеских условностей – у демонов всё решалось быстро, прямо, в бою или... в иных активностях. Оба обладали стальной волей и неумолимой, всепоглощающей страстью.       Ло Бинхэ... эту страсть Шэнь Цинцю прочувствовал на собственной, увы, слишком чувствительной шкуре. А Шан Цинхуа... Цинцю украдкой взглянул на него. Тот сидел, потирая шишку, но в его глазах горел азарт безумца.       Да, временами он выглядел как жертва самого изощрённого насилия, бледный, с темными кругами под глазами, с характерной походкой. Но при этом... он никогда не жаловался на судьбу. Скорее, принимал её как должное, как стихийное бедствие, с которым надо как-то уживаться. Может, в этом был какой-то свой, извращённый баланс?       Они оба, в сущности, не могли жаловаться. Серьезно. На что было жаловаться? У них были идеальные, с точки зрения любого романтика или извращенца, супруги. Верные, могущественные, готовые осыпать их всеми благами миров и разорвать в клочья любого, кто бросит на них косой взгляд.       Эти очаровательные в своей всепоглощающей одержимости супруги, годами обделенные простой человеческой лаской, теперь возмещали упущенное с утроенным пылом. Страстными ночами, которые плавно перетекали в утро, день и иногда снова в вечер. И этой душащей, сладкой прилипчивостью, когда они, казалось, хотели физически и духовно растворить своих избранников в себе.       И ладно бы раз в недельку, по расписанию, как визит к врачу! Нет же. Эти ненасытные демоны хотели каждый день.       Каждый. Чёртов. День.       Шэнь Цинцю с ужасом пытался припомнить последний день, который обошелся без того, чтобы Ло Бинхэ не тыкался своим, простите за выражение, Небесным столпом в самые сокровенные и не предназначенные для этого глубины его тела. У Цинхуа, судя по его вечно-помятому виду и походке кавалериста после многодневного рейда, с Мобэй-цзюнем была абсолютно та же история.       Они действительно могли бы поладить, – снова промелькнула мысль, уже не казавшаяся такой уж абсурдной. Нет, они уже ладили. На поле боя, на советах по разделу владений, в редкие минуты общего досуга – как генерал и император, как союзники. Максимум как невольные друзья, скованные общей судьбой и… общими «проблемами» в спальне. И то не факт.       Единственной разницей было то, что к Мобэю Ло Бинхэ почему-то никогда не ревновал. Не бросал на владыку Севера того обещающего долгую и мучительную смерть взгляда, который удостаивались все остальные, кто осмеливался приблизиться к Шэнь Цинцю.       Видимо, его Белый Лотос с первого взгляда учуял, что холодная демоническая глыба по имени Мобэй-цзюнь была безвозвратно, безнадежно и совершенно конкретно влюблена в его… шишу, Шан Цинхуа.       Мысль оформилась, стала почти что видимой. Да, план был гениален в своей простоте. Оставался лишь один, но совершенно неподъемный вопрос.       КАК, во имя всех небесных и подземных столпов, устроить всё так, чтобы эти два упрямых, властных и абсолютно слепых в вопросах чужой личной жизни демона пришли к обоюдному выводу, что им надо переспать друг с другом?       Шэнь Цинцю задумался. Серьезно задумался. И с ужасом осознал, что не представляет этого от слова совсем. Его арсенал был полон ядовитых шипов, колких слов, изящных интриг и стратегий отступления. Он буквально был главой пика стратегии. Но как спланировать операцию по сведению двух титанов для… парного совершенствования? Это была территория, куда не ступала нога Шэнь Юаня. Тут требовался иной, абсолютно бесшабашный и лишенный всякого стыда ум.       Он медленно, очень медленно перевёл взгляд на Шан Цинхуа, который в этот момент, довольный собой, уже мысленно представлял, как наслаждается первым за месяц полноценным восьмичасовым сном. – Ну что? – просиял автор, поймав этот взгляд. – Признавайся, идея-то гениальная?       Шэнь Цинцю не ответил. Он лишь прикрыл глаза, ощущая, как на него накатывает волна глубочайшей усталости. Ему предстояло не только принять этот бредовый план, но и позволить его главному источнику, Шан Цинхуа, руководить процессом.       Небеса определенно мстили ему за что-то. За всё. - А как же ты собрался сделать это? - Выдал он все же после долгой паузы. - Ну-у, что нибудь да придумаем! - воодушевленно сказал Цинхуа, уже раздумывающий как будет легко, после того как он избавится от Мобэя.       Нет, он безусловно любил его! Любил всем своим сердцем, каждой трепещущей частицей души, каждым нервом в своем теле, сведенным с ума близостью к этому совершенству. Мобэй был не идеалом, а ходячим, дышащим воплощением самых потаенных фантазий Шан Цинхуа. Признаться в этом вслух, даже под пытками, он бы никогда не осмелился, но правда оставалась правдой: Мобэй буквально состоял из его кинков и фетишей.       Например, его великолепная грудь.       Широкий, мощный торс, каждый мускул под упругой кожей был высечен с таким мастерством, что у Цинхуа перехватывало дыхание. В моменты близости, когда Мобэй наклонялся над ним, отбрасывая тень или просто позволяя рассмотреть детали, Шан Цинхуа ловил себя на диком, всепоглощающем желании. Он хотел не просто прикоснуться он жаждал сжать. Взять в ладони податливую твердость, почувствовать, как она напрягается под его пальцами, как холодная кожа отзывается на каждое движение. Ласкать, мять, покусывать до тех пор, пока на идеальной поверхности не проступят следы его извращений, пока боль от сжатия не смешается с волнами наслаждения. И ведь Мобэй… Мобэй только бы зарычал от одобрения, глубже вжавшись в его прикосновения. В демонской культуре сила была языком любви, а следы являлись самые искренние признания.       Цинхуа, простой автор, оказавшийся в собственном мире, сгорал от этого знания. Его любимец, его второстепенный персонаж, ставший центром его вселенной, был плотью от плоти его мечтаний.       Оказывается, бить предмет своего воздыхания у демонов считалось нормой. Сила и статус измерялись отнюдь не только богатством или владениями, а тем, насколько пылко и ярко ты мог заявить о своем желании, оставить метку на предмете своего воздыхания, доказать своё право. Ладно бы только это, но ответом, высшим проявлением взаимности, считалось бить в ответ!       А Цинхуа до этого совершенно не додумался, банально забыв, затянутый водоворотом попыток выжить и утомительных молитв Системе, умоляя ее хоть на миг ослабить хватку ООС.       В итоге получилось чудовищное недопонимание. Это он, Цинхуа, своим вежливым отстранением, своими аккуратными отступлениями и подобострастными улыбками, неосознанно френдзонил Мобэя на протяжении чуть ли не десятка лет.       Целых десять лет его демон, его воплощённая мечта, принимал холодный пот и нервную дрожь Цинхуа за слабость, а его осторожность за молчаливый, унизительный отказ.       Конечно, потом прорвало. Говорили они не только через рот, но и через сбивчивые, обрывистые фразы, через неловкость, жгущую щёки, и смущение, висевшее в воздухе густым туманом. В конце концов, сквозь тернии взаимных обид и облегчения от внезапного прозрения, они смогли договориться. Если кого-то что-то не устраивает, то лучше высказать это сразу, пусть даже голос дрожит, пусть даже слова кажутся глупыми.       Замалчивать значит пустить все самотек, так что приходилось говорить, даже если проблема казалось крошечной песчинкой в пустыне.       Однако и у него, у простого смертного, в чьих жилах не текла кровь севера, был предел.       Он хотел Мобэя безумно, всем своим существом, и хотел часто! Но не каждый миг, не каждую секунду! Его человеческая, хрупкая плоть и психика просто не выдержали бы такого ежедневного урагана страсти, даже если душа и рвалась на части от желания. Ему требовались паузы, чтобы перевести дух, и просто… передохнуть.       Мобэй, конечно же, не настаивал. Он отступал мгновенно, стоило Шан Цинхуа выразить хоть каплю недовольства, наморщить лоб или отвести взгляд. Его приставания прекращались, и он отходил, давая пространство. Но его молчание было красноречивее любых слов. Было видно, как его огромное тело напрягалось от неудовлетворённого желания, как челюсть сжималась, а пальцы слегка подрагивали.       Иногда его взгляд, обычно холодный и сосредоточенный, становился настолько голодным, настолько хищным и неподвижным, что Цинхуа невольно сглатывал, чувствуя, как по спине пробегает холодок. В такие моменты его охватывала иррациональная мысль: а точно ли северные демоны, в своих древних ритуалах, ограничиваются лишь страстью? Уверен ли он на все сто, что они не едят человечину? Или, быть может, в конечном счёте, разница между этими двумя видами голода была не так уж и велика?

***

      Рядом, прямо под боком, раздался приглушенный, задушенный всхлип.       Мобэй даже не оборачивался, уже заранее знал, кто там. Конечно же, это был император демонов, самый устрашающий из ныне живущих, подчинивший себе клинок демонический СиньМо за месяцы там, где другие веками терпели поражение. И этот самый император сейчас плакал, сидя на коленях перед дверью, словно нашкодивший щенок, лишенный хозяйского внимания.       Они стояли здесь уже несколько десятков кэ, ожидая, пока их супруги наговорятся вдоволь за закрытой дверью.       И что с того, что оба были священными Демонами? Что с того, что от их слов зависели судьбы целых царств? Ничто из этого не отменяло простой, почти инстинктивной потребности быть рядом. И если приходилось ждать, то они ждали. Даже если для этого приходилось сидеть в пустом коридоре, как двум великовозрастным псам.       Именно это их и объединяло. Всепоглощающая одержимость и любовь к своими возлюбленным. Никто из них не хотел оставлять свою драгоценность в одиночестве. Но они учились. Мобэй по мелким-мелким крупицам постигал искусство человеческих традиций, пока Бинхэ учился, в какой момент лучше пролить пару слезинок, а в какой все же поговорить.       Сначала они, конечно, пытались сохранять видимость случайности. То оба вдруг вспоминали о неотложных делах в демоническом царстве именно в этом коридоре. То внезапно их завораживал вид из одного и того же окна, независимо от того, что за ним открывалось, будь то сад или глухая стена. Притворство было тонким, но какое-то время они его поддерживали.       Все изменилось в один день, когда Мобэй зашел раньше обычного и застал Ло Бинхэ на коленях, прижавшимся лбом к дереву двери. Тот выглядел потерянным и бесконечно одиноким. Мобэй ничего не сказал. Он встал рядом, в метре от него, и тоже замер, прислушиваясь к смутным звукам из-за двери. С тех пор их молчаливые посиделки стали постоянными встречами.              Стесняться им друг перед другом было нечего, они понимали природу этой слабости слишком хорошо. Они видели в другом свое отражение. Ту же все потребляющую жажду, ту же готовность на любое унижение ради минуты внимания. И именно поэтому они не ревновали своих супругов к этим долгим беседам. В этой молчаливой компании у двери было своеобразное утешение.       Раньше они оба готовы были глотки друг другу перегрызть из-за того, как часто Цинцю и Цинхуа виделись друг с другом. Создавалось ощущение, что эти двое были созданы друг для друга, и это чертовски бесило.       Они болтали на своем, неизвестном никому языке, смеялись с шуток, понятных только им двоим, сидели с вином до поздней ночи, не стеснялись в выражениях, от которых у демонов уши сворачивались в трубочку. В общем, вели себя как родственные души, и это раздражало невероятно их обоих, что конечно же приводило к ссорам двух священных демонов.       Долго такое продолжаться, конечно, не могло. Особенно когда их супруги начали это замечать и высказывать недовольство такими отношениями между их любимыми демонами. Пришлось мириться. Не сразу, конечно. Сперва были парочка драк, тщательно скрытых от глаз возлюбленных, и неисчислимое количество ссор, перепалок, язвительных фраз и угроз.       И вот теперь они снова находились рядом друг с другом, в странном, вынужденном перемирии, ожидая, пока Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа закончат свой вечный разговор.       Слезы Бинхэ уже не были шокирующей новостью, он всегда начинал плакать, стоило его дражайшему Шицзуню пропасть из виду больше чем на пару часов. Это не означало, что он рыдал при всех, но перед Мобэем, своим генералом и с натяжкой другом, в этом глупом ожидании мог позволить себе такую вольность. Обычно Мобэй просто игнорировал это, делая вид, что не замечает. Он все-таки бросил короткий взгляд в сторону императора, все еще сидевшего на холодном полу.       Неожиданно для самого себя, Мобэй тоже опустился на холодный пол, прямо перед Ло Бинхэ. И, движимый каким-то незнакомым порывом, крепко прижал императора к своей груди.       Тот явно не ожидал прикосновения, тем более объятия, тем более от Мобэй-цзюня. Он замер, всем телом выражая ошеломление, и несколько секунд просто сидел в неподвижности, не зная, как реагировать. Затем его напряженные плечи дрогнули. Через пару минут неуверенные руки легли на спину Мобэя. Еще через мгновение они обвились вокруг него с такой силой, словно цепкие лозы, впиваясь в ткань его одежды.       Теперь тихие всхлипы глухо терялись в складках плаща Мобэя, которому выпала честь, или участь, сдержать то море слез, на которое был способен император. Плащ принимал на себя все, и беззвучную дрожь, и влажные пятна.       Король Северных Земель, конечно, не понимал этой нужды, рыдать каждый раз, когда супруг исчезал из поля зрения. Сам он, даже в самые тяжелые времена, предпочитал ярость или действие. Но вслух он такого не говорил никогда.       Путь, который прошёл Ло Бинхэ, не пожелаешь и злейшему врагу. Мобэй и сам знал, что Бездна — не прогулка по цветущему лугу. После такого места цзюньшан имел полное право быть кем угодно. Пусть даже он был одновременно грозным императором и… вот этим. И Мобэй принимал это. Без осуждения, просто как факт, с которым можно либо смириться, либо ничего больше. — Почему они там так долго… — голос Бинхэ, приглушенный тканью, прозвучал жалобно и по-детски обиженно. — Шицзунь оставил меня… опять оставил…       Он снова завел свою заезженную шарманку, словно не видел Шэнь Цинцю буквально пару часов назад, будто каждый их краткий разлук был для него вечностью в аду.       Самого Мобэя тоже не устраивало, когда Цинхуа надолго исчезал из виду. Но в его понимании "надолго", это хотя бы пара дней, а не пара часов. Со временем он научился смиряться с тем, что у его маленького человека есть обязанности за пределами Северных земель. И дело было не только в том, что без Шан Цинхуа всё развалилось бы за месяц, а может, и быстрее.       Было что-то еще, странное человеческое понятие о призвании, которое Мобэй до конца не постиг, но научился уважать, видя, как загораются глаза Цинхуа, когда тот что-то мастерил или планировал. В такие моменты тот начинал тараторить без конца, взмахивать рукавами, улыбаться до ушей, от чего маленькие ямочки на щеках становились заметнее. — Цзюньшан, я уверен, что совсем скоро они закончат, — произнёс Мобэй ровным голосом, всё ещё не отпуская объятия. — И вы снова увидитесь с консортом Шэнем. Он прекрасно знал эту мелодию. Если песню под названием «Шицзунь меня не любит» не оборвать на первых же нотах, ее финалом станет настоящая истерика, а затем и реки слез, способные затопить и без того мрачные коридоры.       Не то чтобы Мобэй боялся слез. Просто ему претила сама мысль о таком беспорядочном, неуправляемом излиянии чувств. Да и утешать всерьез он не умел. Его тактика была простой: твердая логика, четкие факты и физическое присутствие, все, что он мог предложить в такой ситуации.