Звезды

      Строки из длинного безжизненного кода, нули и единицы, песком сквозь пальцы сыплются, утекают – и оттого не знает Путешественница, зачем и для чего – правда также, песком сквозь пальцы, обращается в ничто.       Всяко лучше, чем застывшее в глазах стекло и участие в агонии под треснувшим небом. Доверие Жертвы в обмен на всемогущество – условия под стать сделке с дьяволом.       Сознание слишком громко трещит, затмевая все мысли, увидевшее катастрофу своими глазами. Сознание усиленно пытается заставить онемевшее тело шевельнуться, разомкнуть губы, стиснутые в плотную, напряженную нитку. Сознание рыдает в полнейшем молчании от страха быть задавленным. Сознание, сражающееся с рассудком за право говорить, с крахом проигрывает вновь, оставаясь в тени лжи – ослепительной и успокаивающей.       – Ты останешься одна, не сдержишь слез – не сдержишь горя и утраты.       – Ты лишишься всех, кого любила, но я навсегда останусь с тобой отголоском твоей вины. Навсегда останусь здесь, в твоих венах, в твоих артериях, в твоей крови.       – Люди, по сути своей, созданы для того, чтобы ошибаться, на ошибках строить себя, а потом быть убитыми собственными ошибками.       – Если Луна обрушится людям на головы, расскажешь мне свою теорию о том, что будет дальше, Сошедшая?       Люмин запрокидывает голову, в иллюзии собственного разума видит Дотторе как ангела, как неограниченное бренным телом существо – и теряет сознание вместе со здравостью. Кумир из него так себе, да и ближний, вероятно, тоже: вот он, во всей своей красе – бледно-размытый, новое Божество в буквальном его проявлении, с устройством, как гало, возвышающимся над головой, чтобы исправить старый мир, чтобы переписать все и заново слепить личность, чтобы забыть древние Порядки; не человек и не наместник Селестии, и навряд ли его можно назвать прежней копией с последней встречи, красным, быть может, горят глаза – луной; той самой багровой, проклятой, ослепительно-яркой луной, таящейся в его изобретении.       Луны, однако, украдены.       Одна совсем-искусственная искушает: «Прими меня, и не придется больше унижаться».       «Послушай».       «Фитохромный хвост от комет тянется, светятся фосфором стыки трещин нашего ложного неба, и я достану для тебя самый лучший из осколков, короную аккреционновым диском праведную уставшую тебя, зачерпну свет и соединю нижние и верхние слои водорода, гелий выжму до капли, чтобы ты исчезла окончательно и бесповоротно».       «Гения не обманешь, Люмин».       Вот он – ученый, познавший неконтролируемую силу; по крови своей – чудовище, вышедшее из отравленного сознания Алого Короля. Не важна неудавшаяся коронация куклы, не важны Светочи, не важна смерть, не важна победа в бою и не важно знание о цене жизни — у несовершенного Бога совершенные Луны и ничего, кроме запретного и истинного.       Как там в Сумеру говорят? «Как ни старайся, не отрастит персик зайтун цветок падисары»?       Перед ней самое настоящее чудовище. Вечно голодное, вечно жаждущее ценного ресурса и интеллектуального симбиоза. Чудовище с ледяной логикой, с безупречной вежливостью. Однобокое чудовище с дырой вместо сердца.       Из-за их невнимательности теперь он – погибель человечества. Единственное, что остается неизменным, – сокровенное-далекое, но громогласное прикрытие «во имя науки»; наука есть знание, знание – семя безумия, безумие всегда граничит с гениальностью.       – Ты когда-нибудь видела, как погибают звезды?       – Не пытайся вывести меня на эмоции.       — Ну что ты. Я лишь задаю вполне логичные вопросы.       Самое настоящее чудовище подталкивает ее в бездонную пропасть. Туда, откуда не будет выхода — в святилище мысли – в самую бездну. Туда, где Тейват обрывается. Туда, где вскоре она сможет пасть героически. Самое настоящее чудовище очаровывает речами и улыбается ей с нежностью, прячет лицо за холодным серебром, за которым читается лишь космическая пустота; самое настоящее чудовище касается пальцами ее предплечья, пододвигается ближе, от прикосновения кожа вздувается пузырями, и Люмин шумно вдыхает воздух, сипло, почти хрипло, вздрагивает, зажмуривается, усилием воли напоминая себе, что все это не по-настоящему.       Это – беда, к которой никто не был готов. Которую никто не ожидал.       ...ровно так же, как не ожидала она сама предложения бок о бок стоять.       Это – отсрочка неизбежного.       В звездах водород, гелий и опыт увиденных тысячелетий.       – Жалкое зрелище, – Дотторе слышит ее мысли рассказывает в лабиринтах снов, видится в каждом лице, видится в каждом кровавом, измазанном росчирке, в снежной стуже, среди кристаллического льда, видится до той поры, пока может себе позволить вскрывать ее суть раз за разом актом сближения и высшей благодати. – Столько слов об этом было, а на деле – звезды взрываются каждый день, и никто на них внимания не обращает, понимаешь?       «Целую вечность назад поняла, Доктор».       Люмин оступается, когда толкает он ее резко, чуть не падает с крутого выступа, однако заставляют ее остановиться опустившиеся на плечи руки, облаченные в черные перчатки, и она перестает дышать, слыша треск – он снова дергает ее через бинарную систему, алгоритмы и синюю дымку, снова меняя их дорогой Тейват. Белоснежное платье запачкано грязью, пылью и чем-то, что блестит и пахнет металлом. Люмин застывает ледяной статуей. Пропадают верх и низ, право и лево, пропадает контроль, пропадает тело. Она едва ли замечает это. Меч ломается, лезвие распадается на осколки, и рукоять, опустевшая без клинка, падает на землю – в руках пусто. Люмин видит искажение пространства, не слушает почти. Нет, нет ей дела до философии прямо сейчас. Она оборачивается, хмурясь чужому восхищению перед отвратительным, уродливо-аморальным обожанием безобразного, чувствует себя так, будто кто-то из раза в раз изменяет ход действительности: каждая ошибка мерцает пламенем, вспышка самой яркой звезды ударной волной сбивает с ног, ее кожу оплавляет до костей, кровь кипятит и испаряет, нутро обжаривая жаром, вплетает золото в соломенные волосы, заливая его, раскаленное, в крапинки радужек – и здесь, в шатком подсознании, смешанном с реальностью, от храброй Путешественницы ничего не остается. Ни лучика, ни звездной пыли, ни гамма-излучения.       – Некоторые из них взрываются особенно ярко, возрождаются, раскаляя, те, что угасают и обречены на гибель.       Дотторе картинно задерживает взгляд на собственной ладони, так же картинно прикладывает ее к сердцу, но исчезает, развоплощается в воздухе – лишь затем, чтобы материализоваться поодаль. Нельзя говорить об убийстве так спокойно, нельзя признаваться в собственных целях так небрежно, но ему дозволено, и Дотторе смеется, чтобы сгубить человеческое в себе, потому что для того, чтобы взрастить божественное, нужно отказаться от себя, истязать себя, изуродовать себя. Истязать, подарив роль в главном эксперименте. Изуродовать, посчитав, что самое время попробовать на себе. Взрастить божественное, выбрав жертвами удобных, безотказных... Бог смеется тихо, с насмешливым наставничеством, улыбка застывает во времени, пока его тело предается метаморфозе, пока мир кричит о помощи, захлебывается в отрицании стой прошу не смей СПАСИ МЕНЯ СПАСИ ЛЮМИН, пока срываются стрелки часов, раскидывая по бескрайнему небу кометы и метеоры, сверхновые и красные карлики, черные дыры и теорию большого сжатия.       – Отлично, замечательно, браво, – она не узнает свой голос, щурится, пытаясь взглянуть на него, но смотрит куда-то вскользь – исчезает он, метается из стороны в сторону призрачным наваждением. Позади — пепелище; кладбище мертвых, мор и эпидемия, коллекция жителей Нод-Края, что идентичны самим себе только оболочкой. Тошнота поступает – Дотторе любуется на творение одной из своих жизней, и только Селестии известно, о чем он думает сейчас; Дотторе смотрит на нее, как на божественное благословение, прощупывает, как естественно напуганно бьется скерцо ее пульса она снова слишком ушла в себя, слишком отвлеклась, противившись предлагаемой роли, а он, кажется, не в себе от той мощи, что подчинил.       Стремится перешагнуть магнум опус жизни, ослепленный в своем лихорадочном озарении, стремится сломать оковы возможного, возможно – просто не признается сам себе, потому что на его голове нет ни венца, ни гало; потому что каждое его стремление – за гранью допустимого.       – Можешь ли ты верить, что твои друзья дадут тебе ответы?       «Зачем ты это спрашиваешь?».       Люмин вспоминает меланхолию ее Луны – где ты, когда ты так нужна? Вспоминает слишком серьезный взгляд Предвестницы Фатуи. И Кирилла, и Лауму, и чистейшего Ангела с веселым воином вспоминает, и дорогого сердцу близнеца. Вспоминает, как тяжело далась победа над одним из Грехов. Все, видимо, стало намного хуже: Луна оплот страданий, Луна не добросердечна и не различает своих личностей, кроша кости мерзостям в собственной симуляции Второй из Предвестников протягивает ей руку – чтобы изувечить и изуродовать, испить и ничего не оставить – не для вивисекции, для научного интереса.       – Я уважаю тебя, я и Царица можем разрушить могу спасти тебя, закончить твои страдания, потому что ты ненавидишь претерпленное безразличие, но благодарна за его последствия, потому что процесс необратим, а ты и не хочешь обращать его вспять, – продолжает он подбирать слова бережно и звучит мягче, ниже. – Наш дуэт стал бы нашим таинством, нашим сплетением двух миров – твоего и этой планеты, за пределами которых не будет ничего, кроме удушающего вакуума.       Это все не по настоящему, думает она, повторяет себе, как мантру «тыничегонедобьешься», но крупная дрожь сотрясает, чужое дыхание слышно и ощутимо на щеке, голос его – знакомый и незатихающий – холодная резкость и тысячи смертоносных игл, прокалывающих мучительно.       – Зачем? – шепчет Люмин, как будто бы не знает, что он ей ответит, и злые слезы, сцеженные солнцем, дезориентацией и болью в ребрах, катятся из ее глаз. – Зачем пытаться сражаться, если помощь нужна тебе самому, Дотторе? Ты рад власти у себя в руках, так чего ты добьешься уничтожением мира, подарившего тебе до тщетного тщательно продуманный план? Ах, нет, погоди, можешь не отвечать, мы оба знаем, чем все закончится.       – Не всегда деяния, благие в понимании Богов, таковы и в нашем понимании. Боги стали жестоки.       Крио светится у правого уха, переливается лазурью и раскачивается, и Люмин кажется, что качается она тоже, когда попытка не чувствовать себя дезориентированной проваливается от щелчка его пальцев.       – Беспрецедентная аномалия.       Тело прошивают судороги, вьются синеватые искры, искры скатываются с его пальцев и теряются в земле. Звезды рушатся. Звезды-ее-собственные красиво рассекают новыми острыми доводами вены, кровь из них стекает по телу липким страхом, щемящим грудную клетку.       – Изнаночно мучающее содержимое тушит твой разум.       Хмыкает – может, Сошедшая с мятежной неприкаянной душой правда ослепла, чтобы никогда больше не увидеть надежды, может, она успеет что-то предпринять, может, смиренно растворится в забытье эфира?       – Неосмотрительно.       Голос его звенит и полон презрения:       – Разочаровывающе.       И последнее:       – Не хочешь становиться единым целым, не хочешь поддаться. Так может, позволишь мне рассечь тебе горло, если не готова пойти на жертвы, м?       Она кружится, уносится разгоряченным ветром, рассыпается на миллиарды светлейших частиц, хрупких, как стекло. Не умирает, не чувствует в привычном понимании, не размазывает ее сингулярность и не плавит элементальная энергия, но приходит отголосок боли, далекий, едва слышный, а затем гаснет – ужасный, до ненависти невыносимый. Подсознание рационально кричит о том, что прямо сейчас происходит что-то, что не вписывается в известные законы. Новый Бог – разрушительная концепция, обособленная от привычного человеческого с момента своего смертного рождения. Никогда не проникнется он переживаниям своих собеседников, как бы ни менял интонации, никогда не учтет точку зрения, если та не в категории исследований, гипотез, теорий. Не для того они здесь, чтобы положить конец всему путешествию. Не для того это представление, чтобы она забыла, кем он был раньше, и что ему пришлось преодолеть – за знания в ответ нужно заплатить высокую цену.       Единственное, на что она способна, — вспоминая свои цели, упрямство собственное возносить в абсолют. Был бы шанс, она бы за все заплатила, все исправила, потому что теперь…       Небесное стекло крупное, опасно заостренное, некоторые его осколки как пазл или витражная мозаика – с обломанными краями, что не подогнать друг к другу, не собрать. Под проклятья и мольбы оборачивается время. Заслоняет рана фальшивые звезды, небо – раздробленный узор. Дотторе, изгнанный, проклявший свой дом, и все, что было когда-то дорого, намеревался выжечь Тейват дотла. Дотторе — горе-дастур, что столь же далек от дома, как она сама. Дотторе шанс дать не способен ни в одном своем обличии. Дотторе растерял разум во имя науки, возложил на священный одр мудрости свою душу неверующую.       Будь возможность, она бы все переиграла: от Монштадта и до Нод-Края, каждый шаг, каждый жест, каждое слово с того момента, как ступила на эти земли. Она бы забыла про помощь, про соблазнительную возможность никому не нужного геройства и неоправдавшийся риск, она бы вывернулась наизнанку, но сохранила того, кого потеряла – бесценного, оставленного, потерянного.       Щелчок, щелчок, щелчок – обрывается все, крошится и склеивается заново, зацикленное в бесконечность, насквозь пронзающие виной. Сбоит все помехами, идет трещинами, тьма возрождается, выскребшая весь свет, все звезды и яркие всполохи, поглотив их в своей однотонной черноте.       Щелчок – она отшатывается, падает на колени, хватаясь за горло в тщетной попытке сделать вдох, но воздуха мало. Голова болит, кажется, взрывается прошлым, настоящим, будущим, фрагментами, пробирками, красным светом, голосами, кажется, р-а-с-к-а-л-ы-в-а-е-т-с-я. Красный контрастно на светлом, красный как твои глаза, которые ты отчего то прячешь, Зандик Все видимое в глазах обагрено до красного, рдеет, закрашивая смертельно-белый стерильности и смерти на своде божьем.       – Твое сотрудничество – недосягаемая цель.       Прежде, чем Люмин успевает отпрянуть назад, Доктор наклоняется к ней, так близко, словно хочет взглянуть на ее лицо. Синие волосы каскадом падают вниз.       — Но ты — мой самый лучший эксперимент.