Микориза

В оранжерее время шло иначе. Не было наставлений, шепчущих на ухо напоминаний, что можно, а что нельзя. Ни чужих страхов, ни собственных тайн, которые извивались и желали раскрыться в любой момент. Часы измерялись в распускании бутонов. Окружающие его мошки кружили в солнечных лычках. Воздух был не для дыхания, а для питья: густой, влажный, с привкусом земли. Так жарко. Мириады пылинок кружили в солнечных лучах через запотевшее стекло и, наверное, уставая, падали на запотевшую кожу. Окружающий торф, взмокший от воды, ставший грязью, прилипал к сапогам при ходьбе. Изуку прислушивался к растениям, ухаживал за ними. Как врач, прислушивался к пульсу хлорофилла. Энергия, теплая и пульсирующая, перетекала из кончиков его пальцев в упругую зелень. Резкий, сухой стук отвлёк внимание мальчика от работы. Он закатил глаза. Этот придурок! Он обернулся. С полки упал почвоулучшитель из леордита. За его спиной, на специально освобожденной полке-троне, сидело нечто между кактусом-опунцией и морщинистой розой. Когда он впервые проявил свою причуду в 4 года, удача отвернулась от него и дала возможность оживить это чудовище, морального уродца, его лучшего друга. Растение излучало всем своим нутром недовольство. Один из плоских сегментов-"лап", если это вообще можно так назвать, постукивал по керамическому голубому горшу. Тук-тук-тук. - Ботаник, я уже здесь зачах сидеть! Ты целый час трясёшься над этими неудачниками. Я хочу вернуться домой, а не смотреть на твой зад отсюда, чёрт возьми - заныл колючий грубиян - Воздух вонючий, как в чьей-то старой пасти. Я уже начинаю гнить от сырости. Если мы сейчас же не уйдём, я сброшусь с этой полки, и только ты будешь виноват в этом, я тебе клянусь - Он оскалился, как какая-то сторожевая собака, или тётя Хината, когда бабуля начинает в 114-й раз ностальгически вспоминать "ту самую ночь в Йокохаме в 82-м". У Изуку начал дёргаться глаз от этого жалобного бормотания. Неужели он выглядит также в чужих глазах? С этим пора что-то делать. Нэттл действительно начал раскачиваться на доске, что б съехать и упасть прямо вниз, на бетонную дорожку. - Аккуратнее, я не хочу потом убирать беспорядок из-за тебя - Изуку вскочил, что б взять горшок с кактусом в руки, забыв про саженцы. О них можно позаботиться и потом, ладно. Изуку сдунул с глаза прилипшую от пота прядь волос - Пошли уже, только не ной. Утренняя оранжерея провожала Изуку тихим шелестом листьев зеленых помидоров, которые он полил, как следует, прежде чем пойти на занятия. Его любимые малыши-бомбино, карликовый сорт, который он высаживал с самого семечка. Он с отцовской гордостью представлял, как они нальются румянцем через пару недель. "Вырастите большими и сильными - мысленно наставлял он их - Может, попадёте на кухню Ланч-Руша - Изуку мысленно улыбнулся - Э-э, не забывайте про калийные подкормки, мои малышки". Нэттл, которого он посадил в рюкзак и нёс на спине, прошипел едва уловимой мысленной волной, полной самого оголтелого презрения. Этот идиот словно всегда знает, о чем он думает. - Сиди смирно и не высовывайся - предупредил он, готовый поспорить на всё, что сорняк в сумке показал ему средний палец.

***

Дорога к главному корпусу было недолгой. Он перевёлся на третий курс общеобразовательный курс в UA через Шиозаки, его сестру, и рекомендацию американской школы NVA, где он проходил обучение последние два года. Новые одноклассники, у них были свои шутки, которые он не понимал, свои тайны, свои общие воспоминания о победах и провалах, о войне, которая настигла их на первом курсе. Они шлифовали свою дружбу уже два года. он же вклинился в нее, как пазл из другой коробки. С ним были вежливы, иначе в таком учебном заведении и быть не могло. Но эта вежливость ощущалась, как прозрачная стена, которую он не может ни обойти, не перепрыгнуть, ни разрушить. Разговор каждый раз иссякал, даже не начавшись. "О, Мидория, тот парень с биофака, который перевёлся? Ну, до скорого, пока". Не то что бы Изуку слишком расстраивался. Он думал об Америке. Там всё было проще, потому что он сам всё упростил. «Изуку, волонтер в ботаническом саду с особым талантом к фитотерапии». С детства Изуку мечтал не о том, чтобы остановить злодея ударом кулака. Мечтал стать тем, кто приходит после битвы и превращает отчаянный крик в вздох облегчения. Эта мечта обрела плоть и кровь в виде учебников по анатомии, которые он штудировал до дыр, курсов первой помощи и волонтерских смен в местной клинике. Рядом с ним был папа. Папа. Ибара Хисаши. Его причуда – «Эмоциональный резонанс». Он, как камертон, мог настроить эмоциональный фон человека: снять паническую атаку, смягчить приступ гнева, помочь найти точку покоя. Идеальная причуда для психотерапевта. Их видеозвонки были как странной смесью профессионального консилиума («Как там твои проекты с регенерацией мха?») и просто заботливой болтовни. Папа гордился им. Мама… Её тревога, мягко говоря, была фоном, с которым он научился жить. Что, если твоя причуда – это не дар, а ящик Пандоры? Что если, вылечив одного, ты нанесешь непоправимый вред самому себе? Что, если твоя причуда станет предметом торга, охоты и эксплуатации? Страх матери был не беспочвенным. Она звонила каждый вечер, и он терпеливо убеждал ее, что ест три дня в день. В прочем, сейчас она так не делает, ведь он вернулся в Японию к ней. Господи, как же он по ней скучал! Он чувствовал жизнь в живых существах – не как мистическую ауру, а как конкретное, почти осязаемое биополе, пульсацию клеток. Он мог, сосредоточившись, вложить в это поле часть собственной энергии, словно подливая воду в иссякший родник. Лечить, вкладывать душу и, прости, Господи, оживлять кусты. Не то что бы он мог об этом кому-нибудь рассказать. Его причуда была обнаженным нервом, и он научился прятать ее под слоем рациональной, скучной, приемлемой лжи. Его причуду в Америке называли редкой, но удобной разновидностью эмпатии к растениям. Носил с собой пробирки с «Концентрированными экстрактами» и «Симбиотическими культурами», а если кто-то быстро выздоравливал после его «массажа», все списывали это на совпадение и сильный иммунитет. До того, как перевестись, он изучал углубленные курсы биологии, химии, анатомии и физиологии человека. Физическая подготовка и дыхательные техники, что б не упасть в обморок после сеанса. Таксомания и физиология растений. Размышляя на ходу, он добрался до общеобразовательного корпуса, сам того не заметив. Нэттл тихо кольнул его через ткань, ублюдок. Он огляделся вокруг, рассматривая поток студентов. Сколько же незнакомых лиц. Пора бы уже подружиться с кем-то, иначе прослыт одиноким уродом, как называет его кактус. Сейчас главное – не опоздать на первую пару. Он поторопи лся.

***

Математика на последнем занятии была именно тем местом, где заканчивалось любое желание жить и существовать. Энергия дня иссякала. Изуку сидел прямо на предпоследней парте около окна, внимательно глядя на доску, где герой Эктоплазм Боже, какой же он крутой! Выводил сложные интегралы, похожие на карту подземных туннелей. Сам герой был воплощением стойкости и строгости. Его фигура, даже в простом сером костюме, не оставляла места сомнениям. Он мог бы тебя уничтожить в любой момент, если ты сделаешь что-то, по его мнению, не так. Лицо было определенно пугающим: большие белые, невероятно выразительные глаза спрятались за толстой оправой очков. Но по-настоящему привлекала внимание нижняя часть его лица. Улыбка – или ее подобие. Когда Эктоплазм что-то пояснял, его губы растягивались, обнажая полный рот крупных, тупые, белоснежных зубов без намёка на щёки. Он представлял собой образ учёного-маньяка из старого хоррора. У героя не было обоих ног, теперь под брюками скрывались совершенные протезы. Он не излучал ауру непобедимости, как Всемогущий «Хотя улыбка их сближает, при виде улыбки Эктоплазма скорее хочется наложить в штаны, чем испытать чувство радости и триумфа». Он излучал ауру несгибаемости. Он был доказательством того, что героизм – это не только мощные удары, но и умение складывать свою сломанную жизнь по кусочкам в обратную форму, если не более совершенную. - Таким образом, применение этого метода позволяет рассчитать оптимальную траекторию отскока от неоднородных поверхностей, что критично для манёвров в урбанической среде или при спасении людей из под завалов. – Голос учителя разносился по аудитории металлическим, без эмоций, идеально подходящим для объяснения теорем тоном. Изуку ловил каждое слово. Зёленоволосый мальчик скользнул взглядом по классу. Кабинет 304 был стерильно чист, пахло мелом, старой древесиной парт и озоном от вентиляции. Его одноклассники были срезом нормальности. Пара влюблённых перешёптывались на задней парте. Спортсмен, сидевший у радиатора, незаметно качал ногой под партой, отстукивая ритм песни, которая недавно воспроизводилась на радиоканале Hero.FM. Девушка с причудой, меняющей цвет волос, от скуки позволяла прядям переливаться оттенками серого и розового. Изуку чувствовал себя этнографом, изучающим чужое племя с его ритуалами – «Перекинься конспектом», «Что задали?», «Го в аркаду после пар?». И в этой тишине, под монотонный голос Эктоплазма, мысли Изуку уплывали за океан. К Роди Соулу. Они встретились сразу после переезда Ибары в Америку. Роди, перебравшийся из страны Отеон, проводил время в библиотеке, выискивая мемуары лётчиков Второй мировой. Изуку тем временем зарылся в справочниках по тропическим растениям. Там они и познакомились. Точнее, познакомились птичка Пино и Нэттл. Это был полный бардак. Кстати, говоря о Пино, она были живым барометром души Роди. Когда Роди волновался о предстоящем экзамене по теории полёта, Пино нервно чистила перышки. Когда он с восторгом рассказывал о новом типе двигателя, птица распускала хвост и тихо свистела. А когда Роди пытался солгать или скрыть грусть, Пино безжалостно выдавала его всем своим видом – поникшей головой, потухшим взглядом. Она была его проклятием, и, наверное, на фоне взаимного понимания, связанного с определенным кактусом, Изуку и нашел с ним общий язык. Нэттл, к всеобщему удивлению, Пино терпел. Она ему даже симпатизировала, но в этом он никогда не признается. Ему нравилось насмехаться над Роди, когда птичка сдавала его с потрохами на лжи. Он полный засранец. Роди мечтал о небе. Не о славе героя, а о хрустальной чистоте стратосферы, о рёве турбин и штурвале в руках. Их школа была тихой и просторной. Они играли в футбол на пустыре за школой по средам и пятницам. Летом ездили на озеро Мидлтон, где Роди учил его различать типы облаков после купания в теплой и прозрачной воде. По вечерам они читали. Соул однажды принёс потрепанный томик Джейн Остин – «Гордость и предубеждение». «Вот где настоящая тактика и навигация, - серьёзно говорил он. – Социальные манёвры сложнее воздушных боёв». Они читали вслух по ролям, и Изуку, к своему удивлению, находил в светских интригах и сдержанных чувствах что-то родственное. Мистер Дарси… не злой. Он просто не умеет показывать, что у него внутри. Как будто он боится любовь, которая таится в его сердце. Будто бы его чувства сломает что-то снаружи. Любовь. Это слово казалось ему таким далёким и сложным. Он хотел её – этот тихий восторг, это ощущение дома в чужом взгляде, это право протянуть руку и знать, что ее примут. Его сердце, способное чувствовать пульсацию жизни в травинке, жаждало и человеческого тепла, ответного биения в унисон. Но между этими желаниями и реальностью лежала непроходимая чаша его собственной тайны, будь она проклята. Как можно предложить кому-то себя целиком, если самая твоя суть – заперта под семью замками? Он не умел любить наполовину, скрывая самое главное. Получался парадокс: если хочешь быть достойным любви, ты должен обмануть, а что бы быть честным с самим собой, ты должен быть одинок. Резкий скрип мела о доску вернул его в реальность происходящего. Эктоплазм закончил вывод формулы и обернулся к классу, заговорим: - Это основа. Без неё ваши действия будут не спасением, а слепым хаосом, который принесёт больше разрушений, чем пользы. Урок окончен. Изуку кивнул про себя, его пальцы сами потянулись к боковому карману рюкзака, где сквозь ткань угадывался твердый контур горшка. Звонок прозвенел, резкий и в целом неприятный уху. Мир математики схлопнулся, уступив место шуму коридора, скрипу кроссовок и туфлей. Дверь кабинета 304 захлопнулся за спиной, отрезая ледяную тишину лекций. Изуку прислонился к прохладной стене коридора и выдохнул, будто пройдя через зону турбулентности. Роди на меня плохо влияет. Отлично. Мозг еще гудел от формул, а в ушах, кажется, еще гудел скрипучий голос его учителя. Вокруг бушевал послеурочный ад: кто-то орал спойлеры к новой серии «Цепной пёс», а две девочки визжали, делились сплетнями про девочку Яойзору Момо? И возбуждённо краснели, драматично откидываясь и закрывая глаза от переполняющих их чувств. Парень из соседнего кабинета пытался на ходу забить мяч в импровизированные ворота из рюкзаков. В кармане его штанов отдалась короткая, вибрирующая судорога. Изуку выудил телефон, экран которого был испещрён мелкими царапинами. Ярлык сообщения вспыхнул в левом верхнем углу. Символ приложения для чата и имя: Шио. Шио 17:01 Ты где, Изу? Мы уже в столовой, ждём тебя. Этот железный обжора 🤖 уже съел все котлеты в радиусе трёх столов. Приходи, пока он не стал есть пластиковые стулья. Прочитано Изуку фыркнул. Пришло еще одно сообщение. Шио 17:02 (📎Фотография: крупный план тарелки с рисом и овощами. С краю кадра видна крупная, металлическая рука в напульснике, тянущаяся к еде. Подпись: «ОПАСНОСТЬ ПРИБЛИЖАЕТСЯ») (📎Фотография: Шиозаки, сидящая на стуле. Рядом с ней девушка с длинными рыжими волосами, собранными в хвост, и в больших защитных очках на лбу. Она сидит прямо, уверенно, и жестом показывает что-то на планшете Тецутецу, который ест с размахом лапшу из тарелки.) Прочитано Изу 17:02 Пара только-только закончилась. Я иду, но чёрт, у меня же ноги, а не реактивные двигатели. Прочитано Шио 17:04 Он только что сказал, что настоящий мужчина должен уважать чужую порцию, но биологическая потребность в белке сильнее условностей. Что за пиздец. Прочитано Изу 17:04 Он прав. Прочитано Шио 17:06 Нахуй тебя. Не прочитано Спрятав телефон, Изуку тронулся вниз по лестнице. Уголки его губ были приподняты. Эта дурацкая перепалка была как глоток свежего воздуха после математического ада. Он уже слышал, как из дверей доносится громкий и спорящий голос Тецутецу: «…но в седьмой серии, когда он отдает последний онигири раненому ниндзя – это же пик! Настоящая мужская жертва. Чёрт возьми, я даже всплакнул!». Изуку зашел в шумный, пропахнувший едой зал: Шио, победно жующая свой карри, Тецутецу, красный от усилия, или, возможно, острого перца, оживленно жестикулирует металлическими руками, словно они на самом деле из резины, и та самая рыжая девушка, сидящая между ними с идеальной спиной с видом человека, который случайно сел в поезд, везущий в сумасшедший дом. С выражением «Я выше этого» на лице, она пила зеленый чай, изредка бросая на них взгляд, в котором читалась вся скорбь здравомыслящего человека, вынужденного терпеть этот цирк. Изуку сочувственно сморщил нос. Послышался хлопок, он повернул голову в сторону звука и увидел пару: красноволосый массивный парень чуть ли не дрался с крайне РОЗОВОЙ девушкой с черными глазами из-за того, кто круче – новый антигерой «Проклятая Джуцо» или старый-добрый Аллюкейн. Изуку направился к столу, где его ждала сестра, новоиспеченный недавно друг и пока незнакомая девушка. Нужно сказать нечто непринужденное, что б не было чувства неловкого первого знакомства. Мальчик Ибара ненавидел этот этап общения с людьми. - Привет, ребята – сказал он, подходя к стол, швыряя рюкзак на свободный стул. Нэттл внутри недовольно заскрипел зубами. Так тебе и надо, сука – Пропустите хоть одного человека, который просто хочет поесть, пока вы тут решаете вечные вопросы призмы плохой компьютерной графики? – Спросил он, снимая пиджак. Я бы мог собой гордиться. Шио хихикнула. Тецутецу одарил его сияющей улыбкой. - Изуккун! Ты как раз вовремя, братан. Знакомься, это Кендо. Кендо, это брат Шио, Изуку. А теперь, друг, объясни ей, - он ткнул пальцев в сторону рыжей девушки, - что сцена, где Самурай блокирует меч собственным протезом – это не «дешёвая драма», а метафора о несгибаемости духа! Изуку сразу вспомнил математика. Кендо, не открываясь от чая, который она пила все это время, пробормотала: - Я говорила, что это дешёвая графика. И вообще, если он такой несгибаемый, то какого хрена у него в каждом бою что-то, блять, ломается? То меч, то этот несчастный протез. Но сюжет хорош. Вся арка с потерянными воспоминаниями Мии – явная метафора на травму после войны. Они это даже в школьном киноклубе разбирали. - Ну вот, началось, - закатил глаза Тецутецу. – Ты совсем как мой дед, который во всём «глубокий смысл» ищет. - А мне понравилась, как они анимацию сделали, на самом деле. – задумчиво сказал Изуку, разворачивая свой собственный ланч-бокс с бутербродами и нарезанными овощами. – Особенно эффекты металла. Реалистично. - ВИДИШЬ? – торжествующе крикнул на всю столовую Тецутецу, где-то рядом послышалось «Заткнись, мать твою!». Тецутецу лишь закатил глаза и продолжил, обращаясь к своим друзьям, в частности к Шио – Даже твой брат-ботаник оценил. Чистая эстетика! Это было лучшее, что я видел в своей жизни. - Я не «ботаник», - поправил Изуку с набитым ртом. – И да, это было действительно годно. Шио, видя, что ее салату ничего больше не угрожает Что здесь вообще было? Наконец расслабилась и взяла вилку и заговорила: - Ладно-ладно, признаю, драка была зрелищной. Но финальный монолог Мии все равно был сильнее. Я думала, что это будет последнее, что я посмотрю в этой жизни. - Пф-ф, сантименты, - отмахнулся Тецутецу, но уже без прежнего жара. Он украдкой посмотрел на полупустую тарелку Шио. – Эй, а у тебя этот огурец… Ты любишь огурцы? Или не будешь его есть? Мне они нравятся. Шио устало вздохнула и отодвинула к нему тарелку. – Тебе надо провериться, братан, извини. Изуку наблюдал за ними, медленно пережевывая. Странное, тёплое чувство спокойствия накрывает его. Да, это было глупо, громко и по-идиотски. Но это был его глупое, громкое и идиотское. Я мог бы понять Кендо.