Грех ангела с веснушками

Пыльный солнечный луч, пробивавшийся сквозь грязное окно аудитории, упрямо освещал только одного человека — Феликса. Для Хёнджина он давно перестал быть просто однокурсником. Это был навязчивый образ, живая фантазия, сводившая с ума. Светлые, словно выгоревшие на солнце волосы, спадавшие мягкими волнами чуть ниже плеч. Россыпь золотистых веснушек на переносице и щеках. Ангельская, хрупкая внешность омеги, чей чистый мятный запах даже на расстоянии нескольких рядов сводил Хёнджина с ума, смешиваясь с его собственным, густым и горьковатым ароматом черного кофе, который он чувствовал сейчас особенно остро. Именно этот двойной аромат — чужая мята и собственный кофе — стал спусковым крючком. Резкая, влажная волна жара прокатилась по низу живота, заставив Хёнджина судорожно сжать ручку. Гон. Сейчас? Черт возьми, прямо сейчас. Это было не по расписанию. Не в безопасных стенах его комнаты, где он мог утолить это безумие в одиночестве, глядя на фотографию Феликса в телефоне и представляя… представляя слишком многое. Его губы, его маленькие руки, его покорный взгляд снизу вверх. Он уже собрался поднять руку и попросить выйти, когда движение впереди заставило его замереть. Феликс сам тихо поднялся, что-то шепнув преподавателю, и вышел из аудитории. Легкий шлейф мяты на миг перебил запах старой бумаги и пота. В голове Хёнджина, ошалелой от гормонов, созрел мгновенный, наглый план. Он один. В туалете. Если я сейчас выйду… Если он не будет против… Если он сам согласится… Ждать было невыносимо. Каждая секунда растягивалась, а желание, жгучее и постыдное, скручивало внутренности. Через пару минут, стиснув зубы от напряжения, Хёнджин поднял руку. Его голос, попросивший выйти, прозвучал хрипло и неестественно громко. Получив кивок, он чуть не выбежал в пустой прохладный коридор. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Он шел почти бессознательно, ведомый одним лишь запахом — сладким, холодным и таким узнаваемым, — как животное по следу. Мужской туалет встретил его гулкой тишиной, прерываемой лишь капаньем воды из недозакрученного крана. И нервным, сдавленным кашлем из крайней кабинки. Звук был знакомым. Хёнджин подошел к раковине, сделал вид, что поправляет волосы, глядя в зеркало. Его собственное отражение было почти чужим: темные растрепанные волосы, карие глаза, затуманенные животным желанием, резкая линия скул. Запах кофе вокруг него стал еще насыщеннее, почти агрессивным, доминирующим в замкнутом пространстве. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Хёнджин медленно обернулся. Феликс стоял в дверном проеме своей кабинки, бледный, с огромными глазами. Он выглядел растерянным и напуганным? Нет, не только. Его мятный аромат был острым, с дрожащей ноткой паники, но в глубине, словно под толщей льда, чувствовалось что-то иное. Тягучее, сладкое. Смущенное любопытство. Возбуждение. Он тоже чувствовал гон альфы. И его тело реагировало. «Хёнджин?» — голос Феликса был тихим, хрипловатым от напряжения. «Ты… в порядке?» «Нет, — отрезал Хёнджин, делая шаг вперед. Пространство между ними зарядилось статикой, сгустилось. Он видел, как вздрагивают длинные ресницы Феликса. — Не в порядке. И ты, кажется, тоже.» Феликс отвел взгляд, покусывая нижнюю губу, но не отступил ни на сантиметр. Его шея, бледная и беззащитная, была обнажена. Инстинктивный жест омеги, подставляющего самое уязвимое место. «Это… из-за меня?» — прошептал он, и в его голосе прозвучала нелепая, детская надежда. «Всегда из-за тебя, — прошептал Хёнджин в ответ, приближаясь еще. Их запахи наконец смешались в пьянящий, опасный коктейль, в котором кофе явно брал верх. Он медленно, давая тому время отпрянуть, поднял руку и коснулся тыльной стороной пальцев его щеки, провел по рассыпанным там золотистым веснушкам. Кожа под его пальцами была горячей. — Я только спрошу один раз. Только если ты сам скажешь. Можно мне остаться? Можно тебя коснуться?» Феликс замер, став недвижимой, прекрасной статуей. В его глазах бушевала буря: стыд, страх, давнее тайное любопытство и та самая темная жажда, которую они оба так тщательно скрывали. Он облизал пересохшие губы, и этот простой жест отозвался в Хёнджине резкой судорогой желания. «Да, — выдохнул Феликс наконец. Это слово прозвучало как приговор и как освобождение, тихо, но четко в гулкой тишине туалета. Хёнджин больше не сдерживался. Он вошел в кабинку, заставив Феликса отступить вглубь, и дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным щелчком, отрезав их от внешнего мира. В тесном полумраке, пахнущем хлоркой, сыростью и теперь — их смешанными, яростными ароматами, не осталось места для сомнений или приличий. Первый поцелуй был грубым и голодным, давно выношенной фантазией, ставшей явью. Хёнджин вдавил его в стену, его губы жадно захватили его рот. Феликс ответил спустя секунду — робко, неумело, но ответил, его маленькие, холодные от волнения руки вцепились в складки рубашки Хёнджина на спине. Одежда мешала, раздражала, была лишним барьером. Хёнджин, не разрывая поцелуя, одной рукой справился с пуговицами его узких джинсов, потом с своими. Ткань соскользнула, и кожа наконец прикоснулась к коже. И тогда, оторвавшись от его губ, Хёнджин отступил на шаг, оперся широкой спиной о противоположную стену тесной кабинки. Его взгляд, тяжелый, затуманенный и требовательный, был прикован к Феликсу, который стоял, дрожа мелкой дрожью, с полуоткрытым ртом. «Ты же представлял, да? — тихо, но очень четко спросил Хёнджин. В его голосе не было насмешки, только плохо сдерживаемая дрожь. — Как это будет. Так покажи. Докажи, что хочешь этого не меньше моего.» Понимание, а за ним и что-то похожее на вызов, мелькнуло в глазах Феликса. Он медленно опустился перед Хёнджином на колени. Холодный, слегка липкий кафель неприятно заныл под его коленями. Его маленькие руки, те самые, что Хёнджин так часто и так пошло представлял, дрожа, обхватили его твердые, напряженные бедра для опоры. Он наклонился, и его светлые волосы упали вперед, скрывая лицо. Сначала было лишь теплое, прерывистое дыхание на самой чувствительной коже, заставившее Хёнджина резко, со свистом вдохнуть и вцепиться пальцами в край раковины позади себя. Потом — неуверенное, почти невесомое прикосновение мягких губ к головке. Феликс будто пробовал его на вкус, изучал. Потом кончик языка — робкий, осторожный, горячий — скользнул по самой чувствительной части. Хёнджин закинул голову назад, ударившись затылком о кафельную стену, и стиснул зубы, чтобы не застонать громко. Его пальцы сами собой впились в шелковистые светлые волосы, не направляя движений, а просто ощущая, сжимая пряди в кулаке. Поощренный его реакцией — резким вздохом, напряжением мышц живота — Феликс стал смелее. Его губы разомкнулись, и он принял его глубже. Это было неискусно, немного неловко, с легким непривычным давлением зубов, но невероятно, душераздирающе реально. Хёнджин приоткрыл глаза, смотря вниз сквозь полуприкрытые веки. Зрелище было сюрреалистичным и самым развратным из всех его грез: его собственный, темный от возбуждения член исчезал между припухших, розовых от трения губ Феликса. Он видел, как работают его скулы, как влажные ресницы, слипшиеся от непрошеных слез, лежали на бледных щеках. Звуки — тихие, мокрые, похабные, прерываемые сдавленными всхлипами — наполняли маленькую кабинку, становясь единственным, что существовало в мире. «Да… вот так, ангел мой, именно так…» — вырвалось у Хёнджина хриплым, сдавленным шепотом. Но это продолжалось недолго. Примитивный инстинкт, дикий и всепоглощающий, зверь, разбуженный гоном, требовал большего, чем пассивное принятие ласки. Он требовал обладания, проникновения, доминирования. Терпение лопнуло. Хёнджин резко потянул его за волосы, высвобождая себя из влажного плена с тихим щелчком. Феликс взглянул на него снизу вверх, его губы блестели, глаза были мутными от неутоленного желания и подчинения. «Достаточно,» — прошептал Хёнджин, и в его низком голосе зазвучала неопровержимая сталь приказа. Он грубо поднял Феликса за локоть, развернул его и с силой прижал животом к холодной кафельной стене. Спина омеги, гибкая и хрупкая, выгнулась под его напором. «Теперь — молчи. И держись.» Он пристроился сзади вплотную, его более крупное, мускулистое тело полностью накрыло собой хрупкую фигуру, затмило ее. Одной рукой он грубо обхватил Феликса поперек груди, прижимая его лопатками к себе, лишая возможности вырваться. Другая рука опустилась между их тел, чтобы на ощупь, влажно и небрежно, направить себя. Кончик скользнул по уже влажному, податливому входу. «Готовься,» — хрипло, почти неразборчиво предупредил он и, не дожидаясь ни ответа, ни согласия, одним резким, глубоким толчком, преодолевая последнее сопротивление, вошел в него до самого упора. Феликс вскрикнул — высоко, глухо и безнадежно, вжимаясь лбом и раскрытыми ладонями в шершавую стену. Хёнджин на миг замер, давая ему привыкнуть к внезапной, растягивающей боли-присутствию, чувствуя, как внутренности омеги судорожно, пульсируя, сжимаются вокруг него. Потом, выдохнув горячее облако пара ему в шею, он начал двигаться. Здесь не было и намека на ритм или нежность. Его движения были яростными, прерывистыми, диктуемыми только животной, неистовой потребностью слить их воедино. Он вгонял себя в него с силой, от которой их тела шлепались друг о друга, а кабинка отвечала приглушенным дребезжанием. Он прижимался всем весом, его зубы впились в шею Феликса, в то самое место, где однажды могла бы остаться метка, вдыхая сдавленные всхлипы, прерывистые стоны и густой, изменившийся запах мяты — теперь пряный, сладкий, полностью пропитанный их соединением. «Мой… — рычал он ему в самое ухо, и каждое слово было похоже на выдох. — Ты понял, да? Только мой. Никогда ничьего больше.» Феликс не мог ответить словами. Он лишь захлебывался, кивая, его тело слабо дергалось в такт каждому толчку, пальцы беспомощно царапали кафель. Хёнджин чувствовал, как нарастает волна, стремительная, неостановимая. Он ускорился до предела, его толчки стали короткими, резкими, почти беспощадными. Одной рукой он нащупал между их тел твердое, влажное от предсемени тело Феликса и сжал его в такт своим грубым движениям, не давая тому и шанса отстроиться. Этого оказалось достаточно. Феликс взвыл, закричав что-то нечленораздельное, похожее на его имя, и его тело сжалось вокруг Хёнджина в серии судорожных спазмов. Это сжатие, жаркое, безудержное и абсолютное, стало последним толчком. Хёнджин с низким, гортанным, победным рыком вонзился в него в последний раз, глубоко и намертво, и его собственная кульминация нахлынула, смывая в белом горячем вихре все мысли, весь свет, весь мир, кроме этого момента. Они замерли, намертво прикованные друг к другу. Хёнджин всем телом давил на Феликса, прижимая его к стене, не выпуская ни на секунду, пока их сердца не начали сбивать бешеный ритм. Постепенно дыхание начало выравниваться. Звон в ушах стихал. Хёнджин медленно, почти нехотя, с тихим влажным звуком высвободился и отступил. Феликс, дрожа как в лихорадке, беззвучно сполз по стене на пол. Он сидел, сгорбившись, прижав лоб к коленям, обнаженные плечи вздрагивали. Хёнджин опустился перед ним на корточки. Он провел большим, все еще дрожащим пальцем по мокрой от слез и пота щеке. Потом опустил эту же руку и положил ее плашмя на гладкий, горячий живот Феликса, чувствуя под ладонью бешеную, отчаянную пульсацию. Из-за двери донесся приглушенный, но неумолимый гулкий звонок на большую перемену. Реальность напоминала о себе. «Надо… надо идти,» — беззвучно, одними губами прошептал Феликс, не поднимая головы. Его голос был сорванным, чужим. Хёнджин не ответил сразу. Он наклонился вперед и прижал губы к его влажному, липкому виску, вдыхая сложный, густой аромат — смесь слез, пота, мяты, его собственного кофе и чего-то нового, тяжелого, навсегда их общего. «Идти,» — согласился он наконец, тихо, и это прозвучало как величайшая несправедливость. Но еще одну долгую минуту они просто сидели так на холодном, грязном полу разгромленной кабинки, среди сброшенной одежды, не в силах пошевелиться, пока мир за тонкой дверью снова начинал свой безжалостный отсчет. А между ними висело нечто новое, порочное, необратимое и настолько желанное, что от него перехватывало дыхание. Что-то их собственное.