Расвет Хьюг

От лица Хиаши Хьюга

Я всегда знал, что от брата родится нечто выдающееся. И я не ошибся. Неджи с первых дней демонстрировал не ребячливость, а холодную, аналитическую ясность ума. Он изобрёл свой тайный язык в три года, говорил не как ребёнок, а как стратег, и в его белых глазах — наших глазах — светился не детский восторг, а расчётливый, почти стариковский интеллект. Гений. Чистый, неогранённый алмаз. И, как любой алмаз, он нуждался в огранке. В дисциплине. Его дерзость, его взгляд, будто оценивающий тебя с позиции равного, а не подчинённого, раздражали. Поэтому, когда пришло время нанесения Печати Проклятия на детей побочной ветви, я, как Глава, лично активировал её на нём. Это было больше, чем ритуал. Это был урок. Показать блестящему уму его истинное место: внизу, у ног Главной семьи. В служении. Я видел, как взгляд Хизаши, моего брата, на миг потемнел от обиды. Но что поделать? Чувства — роскошь для тех, кто несёт бремя клейма. С того дня я относился к брату не как к родне, но как к полезному инструменту. И, как оказалось, за каждое проявление высокомерия приходится платить. Карма настигла меня в день визита делегации из Облака. Они похитили Хинату. Мою робкую, бесталанную, но всё же мою дочь. Странные похитители… неумелые, словно подставные. Я убил их, не задумываясь. И лишь потом осознал ловушку: меня, главу клана Хьюга, выставляли убийцей генинов соседней деревни во время переговоров. Политический скандал, способный разжечь войну. Объяснять, что они украли мою дочь? С нашими-то глазами? Это звучало бы как насмешка. Я стоял, обречённый, уже слыша приближающиеся шаги чужаков. И тогда вышел Хизаши. Без слов, с достоинством истинного Хьюги, он взял мою вину на себя. Пошёл на казнь как «предатель», позволив выколоть себе глаза (которые, к счастью, печать уничтожила) и умереть, сохранив лицо клана и деревни. В тот миг ледяная скорлупа вокруг моей души дала трещину. Я понял цену своей холодности. И поклялся себе: его сын, этот маленький гений, не станет безликим инструментом. Я сделаю из него оружие. Совершенное, уникальное. И позабочусь о нём, как не смог позаботиться о его отце. Прошли две недели суматохи с Облаком. И лишь тогда мне доложили: Неджи, получивший травмы на тренировках, выписался из больницы самовольно, с незажившими ранами. Я отправился в дом брата. То, что я увидел, не ужаснуло, а… ошеломило. Четырёхлетний мальчик, методично, с хирургической точностью расчленяющий тело собственной умершей матери и упаковывающий останки. Кровь была смыта, запах устранён. Это была не сцена убийства, а акт бездушной, рациональной утилизации. Я приказал убрать это, не подав вида. Мой внутренний аналитик торжествовал: да, он не такой, как все. Он выше сантиментов. Идеальный материал. После краткого разговора, где он проявил поразительное самообладание, я забрал его в свой дом. Хината, увидев его, вжалась в няню. Неприятно, но показательно: моя дочь, наследница, пугается сироты из побочной ветви. Хотя… она пересилила страх и заговорила с ним. Маленькая победа. Я познакомил Неджи с окружением: с Махиру, с Ханаби. Завтра начнутся тренировки. На тренировочной площадке. Рефлексы, предвидение, тактическое мышление — всё на высоком уровне, на уровне генина. Но физическая сила слаба. Две недели общей подготовки, затем тайдзюцу. Одного лишь моего внимания недостаточно. Ему нужен… конкруент. Соратник. Или слуга. Я нашёл Линка Хьюгу. Бывший (как мне сказали) лучший друг Неджи из побочной ветви. Тщедушный, вечно битый, с глазами затравленного зверька. Идеальный фон, преданный пёс. Хиаши (обращаясь к Линку): Ты теперь слуга и товарищ Неджи. Собирай вещи. Мальчик замер, а потом бросился собирать свой жалкий скарб, с трудом сдерживая слёзы облегчения. Хорошо, — подумал я. Благодарность и страх — лучшие цепи. Знакомство Неджи и Линка прошло натянуто. Линк хотел выразить соболезнования, Неджи же смотрел на него с холодным, изучающим безразличием, будто видел впервые. Странно, но дети быстро забывают. Мы отмыли Линка, откормили. Начались совместные тренировки. Линк, конечно, не мог тянуться за Неджи, но выкладывался до рвоты, кости хрустели от усилий. Служанки ахали, я сам следил, не сломается ли он. Но я видел, как Неджи… улыбался. Впервые за всё время — искренняя, детская улыбка при виде друга. Сердце сжалось от чего-то похожего на отцовскую теплоту. Я оставил всё как есть. Пусть мальчик обретет хоть каплю нормальности. ~ Хмаши не знал, что эта улыбка была улыбкой хирурга, наблюдающего, как подопытный организм борется с запредельной дозой токсина. Что Неджи наслаждался не общением, а зрелищем чужого предела, чужой боли, и специально подкручивал темп, чтобы видеть, как его «лучший друг» плачет.~ Прошло пять месяцев. Прогресс поражает. И Неджи, и — что удивительно — Линк, ставший в разы сильнее. И главное: Неджи пробудил Бьякуган. В неполные пять лет, что не удивительно. Возникла новая идея: привязать к нему Джинчурики, того мальчишку. Случайно отправить Неджи в нужное место в нужный час, когда над изгоем издеваются. Но в первый раз Неджи прошёл мимо, даже не повернув головы. Холодно. Без сочувствия. Я задумался: может, я ошибся? Может, в нём нет вовсе ничего человеческого? Решил проверить ещё раз. На этот раз подослал к Джинчурики не детей, а подвыпивших взрослых. И отправил Неджи «за цветами для кладбища». Он вмешался. Спародировав мой собственный, властный тон, он прогнал их. Джинчурики даже не заметил его ухода. Но я заметил. И внутренне улыбнулся. Есть. В нём есть сострадание. Он просто умеет взвешивать риски. Помогает не там, где эмоции, а там, где это разумно и безопасно. Умница. Я испытал неподдельную, горделивую радость. Я растил не просто оружие. Я растил идеального шиноби: умного, сильного, контролирующего свои слабости. ~ Глава Хьюга не знал, что Неджи понял его манёвр ещё утром, по едва уловимому ожиданию в глазах Хиаши, когда Хиаши давал поручение. Его «забота» о Джинчурики была вызвана не состраданием, а тонкой игрой на поле Главы клана, расчётом, как лучше укрепить свою позицию в глазах Хиаши. И его отчёт о «переживаниях» за того мальчика был безупречной, хлоднокровной ложью. ~ Прошло ещё три месяца. Наблюдение за Неджи превратилось из обязанности в своего рода отцовский ритуал, странно успокаивающий мою обычно холодную натуру. Он уже тренируется практически самостоятельно, используя Линка в качестве живой груши для отработки приёмов. И каждый раз он перегибает палку — удары становятся жёстче, захваты болезненнее, тренировки доводят Линка до изнеможения. Но что удивительно: Линк не ломается. Наоборот. Его тело, некогда тощее и покрытое синяками, теперь обрастает плотными, рельефными мышцами. Преображение поразительное. Я велел разузнать о его происхождении. Оказалось, его мать была шиноби из Деревни Облака, взятая в плен и ставшая наложницей. Выходит, свои крепкие кости и способность к быстрому мышечному росту он унаследовал от неё. Отличные гены, просто дремавшие без должной нагрузки. Хорошо. Это делает его более полезным для Неджи. И я замечаю: Неджи, кажется, наслаждается этими избиениями. В его глазах, когда Линк, стиснув зубы, поднимается после очередного жёсткого броска, мелькает не просто удовлетворение, а нечто более тёмное, более… упитанное. Но разве не так рождается настоящая боевая дружба? Через боль, через испытание пределов? Неужели я, Хиаши Хьюга, начал размышлять о таких сентиментальных понятиях? Возможно, этот необычный ребёнок действительно меняет меня. Делает… мягче. Мысль одновременно тревожная и приятная. На тренировочной площадке. Утренние занятия. Неджи, как и ожидалось, схватывает всё с пугающей скоростью. Вначале был парадокс: он мгновенно понимал теорию любого приёма, мог разложить его на составляющие с точностью учителя, но его тело отказывалось слушаться с той же скоростью. Теперь этот разрыв сократился. Более того, он начал отклоняться от канона. Придумывает свою собственную тренировочную рутину, поверх нашего кланового тайдзюцу. Он экспериментирует с углами атаки, с неестественными для Хьюги траекториями движений. Это слегка раздражает. Стиль Хьюга — это многовековая шлифовка, доведённая до идеальной эффективности. Зачем изобретать то, что уже совершенно? Но я сдерживаю своё недовольство. Мальчику нужна свобода для роста. Главное, чтобы на основных, моих тренировках он не допускал ошибок. А его личные эксперименты… пусть будут. Возможно, в них проявится его уникальность. Куда более важным я считаю его интеллектуальные изыскания. Он поглощает книги по теории чакры, циркуляции энергии, заимствованные из нашей клановой библиотеки и, подозреваю, откуда-то ещё. Его знания уже выходят за рамки академических, приближаясь к уровню генина, готового к выпуску. Чисто теоретически, сдав письменный экзамен, он мог бы уже считаться шиноби. Но практика — иное дело. Его система каналов чакры ещё не сформирована. Попытка выполнить даже простейшую технику сейчас равносильна попытке пропустить речной поток через тонкую тростниковую трубку — его просто разорвёт изнутри. Он навсегда повредит свои энергетические пути и никогда не станет полноценным ниндзя. И что меня больше всего радует — он это понимает. С присущей ему холодной логикой он не лезет на рожон. Вместо этого он направил свою волю на иное: на методичное, терпеливое расширение самой этой «трубки». Он выполняет странные, статичные упражнения, медитирует в нехарактерных для нашего клана позах, стимулируя рост и укрепление своих чакра-проводящих каналов. Он готовит фундамент для будущей мощи, откладывая сиюминутную демонстрацию силы. Это не просто умно. Это мудро. Это стратегическое мышление, недоступное большинству взрослых джоунинов. В этом нет детской нетерпеливости, только холодный, расчётливый план. Стоя в тени, наблюдая, как он, закончив спарринг, садится в странную асану. Закрыв глаза, я чувствую прилив той самой «отцовской» гордости. Я вижу не просто оружие. Я вижу будущее воплощение воли клана Хьюга. Идеального солдата, лишённого слабостей, управляемого разумом, а не эмоциями.

Голос друга (От лица Линка Хьюга)

Когда я очнулся в больничной палате — а очнулся я не скоро, тело ломило от переломов после «особых» тренировок по тайдзюцу для детей побочной ветви, — первым, что я услышал, были шёпоты медсестёр. Неджи. Неджи Хьюга остался один. Его родители погибли. Сердце упало куда-то в пятки. Несмотря на собственную боль, мысли были только о нём. Как только меня выписали, едва держась на ногах, я побежал к его дому. Дом, который всегда был немного теплее моего, где пахло едой, а не пылью и одиночеством. Там была тишина. Не живая, а мёртвая, вымершая. Сквозь окно я увидел лишь пустые, тёмные комнаты. А на воротах, как приговор, висело официальное уведомление: здание подлежит сносу. На его месте построят детский сад для детей Главной семьи. Будто стирая сам факт их существования. Где же Неджи? Паника, острая и липкая, сдавила горло. Я обегал все наши тайные места, все пустыри, где мы в редкие свободные минуты могли просто посидеть. Ничего. Его нигде не было. Меня нашли старшие. Не учителя, а просто надзиратели. Их слова были обрывисты и полны скрытой насмешки: «Не ищи. Твой лучший друг теперь личный ученик самого Главы. Переехал в Главный дом. О тебе же все забыли. Готовься к следующим тренировкам». Месяцы, что я потом провёл в больнице, срастаясь и зализывая раны, были окрашены странным чувством. Была зависть? Признаюсь, да, крупица. Он теперь рядом с источником силы, знания, защиты. А я… я остался в той же яме. Но эта зависть тут же тонула в огромном, тяжёлом чувстве вины. Он потерял обоих. Сразу. У него была семья, и её не стало. А у меня… у меня её по сути и не было. Кому тяжелее? Я решил тогда, в палате, под рёбрами, всё ещё стянутыми бинтами: я выживу. Я стану сильным. Не для себя. Для него. Когда-нибудь он, наверное, столкнётся с чем-то ужасным, с тем горем, что сейчас носит внутри. И я буду рядом. Как настоящий друг. Как опора. Эта мысль грела сильнее любых лекарств. И тут случилось чудо. Меня, уже смирившегося с участью вечной груши для битья, вызвал к себе сам Глава клана, Хиаши-сама. Я стоял перед ним, худой, испуганный кролик, ожидая новой порции боли или унижения. Хиаши: Ты теперь будешь слугой и товарищем Неджи. Собирай вещи. Я не поверил своим ушам. Это был не приговор. Это был… билет. Билет туда, где был Неджи. Я собрал свой жалкий узелок, пытаясь сдержать слёзы облегчения и дикой, неуместной радости. Встреча с Неджи в роскошных покоях Главного дома была… странной. Он смотрел на меня не так. Его белые глаза, всегда такие умные и немного насмешливые, теперь были похожи на гладкий лёд. Я хотел сказать что-то, выразить соболезнования, обнять его — но слова застряли в горле. Он просто молча кивнул, будто видел меня впервые. Он просто в шоке, — убедил я себя. Ему сейчас тяжело. Он закрылся. Потом начались тренировки. Это был ад. Не тот хаотичный, болезненный ад побочной ветви, а ад выверенный, методичный, и его источником был Неджи. Он выжимал из меня все соки. Каждый удар был жёстче, чем нужно, каждый бросок — болезненнее. Кости хрустели, мышцы горели огнём, а он смотрел на это с таким… интересом. Иногда мне казалось, что в уголке его рта дрогнет что-то вроде улыбки, когда я, закусив губу, поднимался с земли. Но я не сдавался. Потому что видел и другое. Видел, как он, измучив меня, садился рядом, не для утешения, а чтобы холодно, по пунктам, разобрать каждую мою ошибку. Его объяснения были кристально ясны. И в этом была забота. Суровая, странная, но забота. Он вкладывал в меня силы и знания, чтобы я стал лучше. Сильнее. Полезнее. И это работало. За месяцы моё тело, долгое время чахлое, начало меняться. Появились мышцы, которых раньше не было. Сила пришла. Я всё ещё не мог сравниться с ним — он был гением, пулей, — но я уже не был тем тщедушным мальчишкой, которого все пинали. Я был тем, кто мог держать его темп. Пусть с надрывом, пусть со слезами от боли, но мог. И в этом был смысл. Мы стали… командой. В его молчании я видел доверие. В его жестокости на тренировках — суровую школу. Он не тратил время на пустые слова. Он делал меня сильным. А я… я был рядом. Его тень, его щит, его единственный, как я думал, друг. Я решил тогда, стоя под ледяным душем после очередной изматывающей спарринги, пока тело ныло от синяков: Я буду следовать за ним. Во что бы то ни стало. Куда угодно. Потому что он — Неджи. И я — его лучший друг. Я буду тем, на кого он сможет опереться, когда его холодный разум наконец позволит себе почувствовать ту боль, что он носит внутри. ~Линка был абсолютно искренен. И абсолютно слеп. Он не видел пустоты в взгляде Неджи, направленной на него. Не слышал тихого хихиканья, когда Линка, превозмогая себя, полз к исходной позиции. Он видел только то, что хотел видеть: друга, который, как и он, одинок в этом жестоком мире клана Хьюга, и которого он должен спасти от этого одиночества. ~

Невинный взгляд (От лица Хинаты Хьюга)

Кажется, я родилась под несчастливой звёздочкой. Или сделала что-то не так, ещё даже не появившись на свет. Мой папа… он для меня как картинка в дорогой рамке: красивый, важный, но холодный и недосягаемый. Он никогда не берёт меня на руки, как другие папы. Никогда не спрашивает, как мой день. Когда я робко подхожу, чтобы обнять его ногу или показать найденный красивый камушек, он лишь издаёт тихое «хм» или вовсе отворачивается, будто я пустое место. Это очень-очень грустно. Иногда ночью я тихо плачу в подушку, потому что не понимаю, что я сделала не так. А потом родилась Ханаби. В тот день я впервые в жизни увидела, как папа… улыбается. По-настоящему. Не просто поджал губы, а прямо улыбнулся, и глаза его стали мягче. Он смотрел на этот маленький свёрточек так, как никогда не смотрел на меня. У меня внутри всё сжалось от обиды. Значит, папа любит милых? Я посмотрела в своё отражение. Я что, не милая? Я спрашивала у служанок, но они только гладили меня по голове и говорили: «Конечно, ты самая милая, госпожа Хината». Но папа ничего не говорил. Никогда. От этого становилось ещё досаднее. А потом, в один совсем нехороший день, папа привёл в дом мальчика. Неджи. Первая наша встреча была ужасной. Я посмотрела ему в глаза и… испугалась. Мне показалось, будто я стою на краю очень тёмной, холодной ямы. Я отшатнулась, и, наверное, обидела его. Я потом долго переживала. Но я ошиблась. Оказалось, Неджи — это самое лучшее, что появилось в моей жизни после Ханаби. Он не игнорировал меня. Наоборот! Он стал учить меня буквам и цифрам, читал мне книги (сам-то он читал уже совсем взрослые, с кучей непонятных слов). Когда я неправильно отвечала на его вопросы, он мог… похлопать меня по голове или даже слегка ущипнуть за щёку, говоря строгим голосом: «Думай, Хината. Думай головой». А когда я давала верный ответ, он иногда целовал меня в щёку и говорил: «Молодец. Так держать». С ним было… правильно. Он был как… как строгий, но справедливый папа и старший брат в одном лице. Он заполнил ту пустоту, что оставил после себя отец. Я стала его ждать с тренировок, старалась запомнить всё, что он говорил, чтобы порадовать его своими успехами. Но и тут была одна грустная вещь. Неджи, как и папа, больше всего любил Ханаби. Он мог подолгу сидеть рядом с её колыбелькой, просто глядя на неё. Брал её на руки с такой осторожностью, будто она хрустальная, целовал в макушку. Со мной он так не делал. Со мной он был учителем. С Ханаби — он был… нежным. Ну что ж… Ханаби и правда очень милая. И я её тоже люблю. Просто… иногда хочется, чтобы и на меня смотрели так же. Но я благодарна и за то, что есть. Он считает меня младшей сестрой. Играет со мной. Защищает меня, когда другие дети побочной ветви смотрят на меня слишком дерзко (после его взгляда они сразу отводят глаза). Скоро, скоро мне исполнится четыре года. И тогда, как сказал папа, он возьмёт и меня на настоящие тренировки! Я очень стараюсь быть сильной и смелой, чтобы он не разочаровался. И вот тогда я буду проводить целые дни с папой и Неджи! Мы будем тренироваться вместе, а Ханаби останется дома с мамой. Значит, я буду видеть их больше, чем она! Эта мысль греет мне душу. Я наивно верю, что совместные тренировки сделают нас настоящей семьёй. Что папа наконец-то увидит меня. Что Неджи станет ко мне так же нежен, как к Ханаби. ~Хината не видела холодного расчёта в уроках Неджи. Не замечала, что его «поцелуи» — это не проявление любви, а примитивная система поощрения, как для дрессируемого животного. Не понимала, что его интерес к Ханаби — это не братская нежность, а болезненная одержимость, чувство собственности, смешанное с тем, что он ошибочно принимает за любовь.~