Кровяной мешок

Тебе везло все это время. Твои Повелители, IX Легион, были жестоки как к врагам, так и к сервам. Но, даже будучи сервом, тебе везло: тебя никогда не терзали и не убивали. Из тебя даже пили редко, и то — через кровопускание, а не клыки в шею. Но теперь… когда группа легионеров окружает тебя и тащит прочь, сердце уходит в пятки. Тебя отмывают, швыряют тебе простую белую сорочку, чтобы ты оделась. И хотя они не пялятся на тебя с вожделением, как большинство мужчин, их глаза, сверкающие жестоким весельем, пугают тебя ещё сильнее. Но ты ничего не способна сделать. — Наш Капитан переживает Жажду во сне, в одиночестве, но когда он пробудится от дремы, она будет мучить его, — один из них улыбается слишком широко, вручая тебе кувшин с водой и кубок. Ты дрожишь, понимая, что это жестокая шутка — встретить конец жизни вот так. Но ты ничего не можешь поделать, когда тебя мягко вталкивают в темную комнату и закрывают за тобой дверь, погружая тебя во тьму. Ты пытаешься успокоить дыхание, но затем, услышав низкое рычание, почти давишься собственным вздохом. Блестящие, отражающие свет глаза открываются — тусклый, угрожающий красный цвет. Смотрят на тебя. В ужасе твой разум внезапно возвращается в детство, проведенное в пустошах. Там водился вид ос, которые лепили глиняные куколки из грязи и заточали внутри пойманную и парализованную, но живую добычу. Яйцо осы в каждом кувшине пировало бы добычей, когда вылуплялось. Эта комната — куколка, а ты — еда. Сейчас тебя пожрут. Тебе хуже. Сжатие в животе, которое ты приняла за страх, вместо этого завершилось слабой влагой, стекающей по внутренней стороне бедра. Нет. Нет нет нетнетнетнет... Твои крови пришли раньше срока. И все знали, что кровь привлекает Ревенантов ещё сильнее. Теперь не было смысла даже пытаться молить о пощаде. Рык сотрясает тьму, и ты опускаешся на пол, чтобы не упасть от страха. Хоть ты оцепенела и трясешься, ты все равно подпрыгиваешь, когда массивная рука хватает тебя за лодыжку. Тебе не хватает дыхания, чтобы закричать, ты лишь стонешь в ужасе. Ожидая боли. С тебя срывают сорочку, острые ногти оставляют рубцы на коже, и ты молишься о быстрой смерти. Когда ты чувствуешь горячее дыхание на бедре и влажный язык, прокладывающий путь вверх по нежной коже внутренней стороны бедра, ты вспоминаешь, почему Астартес был заперт в этой комнате. Неужели ты должна удовлетворить иной голод? Язык проводит по твоему лону, и раздается хриплое урчание, прежде чем вылизывание возобновляется, более настойчиво. Широко и грубо, горячо и влажно, дразняще раскрывая тебя. Хоть это… это ощущается… приятно… твое сердце не перестает колотиться. Его зубы прямо здесь, ты даже можешь почувствовать прикосновение твердой острой эмали, созданной рвать плоть толще твоей, к своим мягким губам. Зубы так и не вонзаются. Только его язык, лижущий глубже, толкающийся в тебя… Ну разумеется. Он жаждет крови, и твоя менструальная кровь отвлекла его от твоих вен. С головокружением от облегчения, ты обмякаешь. Урча так хрипло, что это почти рык, он подтаскивает тебя ближе, закидывая твои ноги себе на плечи, чтобы проникнуть немного глубже. Под этим новым углом его язык задевает твою чувствительную точку, и ты стонешь, сжимая бедра. Резкое рычание заставляет тебя застыть, и за коротким фырканьем следует укус во внутреннюю часть бедра. Страх возвращается, ты давишь вскрик и замираешь, широко раздвинув ноги и удерживая их в таком положении. Его хватка остается сильной, но плоть не раздирает. Зубы никогда не смыкаются в полную силу, и он продолжает лакать. Это было предупреждение; не питай никаких иллюзий — у тебя здесь нет никакой власти. Твоя единственная надежда лишь на то, что твое чрево выделило достаточно крови, чтобы насытить его. Оставаться неподвижной и тихой становится всё труднее. Огонь, кажется, пожирает тебя, страх и удовольствие сжигают тебя, как свечу с двух концов. Трудно разобрать, мокрая ли ты только от крови, или он пробует на вкус и твое возбуждение тоже. В какой-то момент становится невыносимо. Ты пытаешься не реагировать, когда удовольствие пронзает тебя от вылизывания клитора, но искры вспыхивают перед глазами, и ты перестаешь слышать или контролировать себя. Когда ты приходишь в чувства, его рта уже нет на тебе, хотя он все еще удерживает тебя. Вопреки здравому смыслу, ты поднимаешь голову, чтобы слепо вглядеться в окружающую тьму. Сердце почти останавливается, когда ты видишь его светящиеся красные глаза, устремленные на тебя, затененные свисающими прядями волос. Ты не можешь прочесть, что они обещают — они странные и непостижимые для тебя. Возможно, это конец, возможно, ты ему наскучила… Но затем он опускает голову и возобновляет свои действа. Лижет глубже, дольше. Ни в малейшей степени не заботясь о твоем удовольствии, но все же снова и снова подталкивая тебя к краю своим шершавым горячим языком, пока ты не готова поклясться, что истекаешь кровью от того, что тебя стерли до ссадин. Под конец, спустя, должно быть, целые часы, голова идет кругом. Ты обмякла, истощена. Лишена рассудка от такого количества страха. Тебе уже почти плевать, что с тобой станет; твой мир сжался до него, устроившегося между твоих бедер в темноте, его рта на твоих губках и ноющем клиторе. Смутно ты осознаешь, что его руки отпускают тебя. Вероятно, потому что ты перестала двигаться. Реагировать. Но ты не сопротивляешься, твои мысли — не более чем слабая пыль, скользящая по каменному полу, гонимая оцепенелым удовольствием, что сворачивается внутри тебя кольцами, замедляясь и ускоряясь с течением времени. Дверь… ты смутно помнишь дверь, да… открывается в снопе света. Разрезая темную, мускусную атмосферу тесной комнаты. Твой хищник шипит, будучи временно ослепленным, и поднимает голову, но не меняет хватки на тебе. Слышны слова, смех. Люди говорят за дверным проемом. Он с трудом поднимается на ноги, уходит шатаясь, в полузабытьи. Не удостаивает тебя даже взглядом. Что, наверное, в каком-то смысле к лучшему. Ты хочешь пошевелиться, но не хочешь привлекать внимания. Нужно лежать тихо… Когда до тебя доносится тревожный, шепчущий гомон твоих собратьев-сервов, ты все еще дрожишь, обнаженная и неподвижная. Шепотки шока и облегчения. Руки, слишком маленькие, размером с твои собственные, подхватывают тебя с нежностью и поддержкой, и осознание того, что все закончилось, обрушивается на тебя вместе с коротким, дрожащим криком. Позже, много дней спустя, когда ты позволяешь себе прикосновения, чтобы удовлетворить тянущую нужду внизу живота… именно фантазия о рычащем монструозном Астартес, лакающем между твоих ног, заставляет тебя кончить.