Последую за тобой во тьму

"Внутреннее дело", постановила инквизитор Грейфакс, которое должно быть улажено в пределах Адептус Министорум. Уходя прочь, она увидела блеск адамантия Пылающего Клинка, выхваченного из ножен быстро, словно обрушившаяся волна. Раздался звук удара, рассекшего плоть и кость, и звук тела Деациса, рухнувшего на землю. После этого она не слышала ничего. Расстояние между ней и местом казни стало слишком велико; звуки последствий экзекуции — слишком тихими, чтобы их разобрать: капель и лужи крови, ровное дыхание Селестины. Выдох. Облегчение. Покой? Грейфакс отмахнулась от мимолетного порыва потянуться, коснуться разума Святой. Нет, они и так видели слишком много друг в друге. Ей не нужно было искать подтверждения, смотреть в глаза Селестины до или после акта, сомнений не было. Не здесь. Не сейчас. Массы, согбенные и обтесанные существованием, взирали на Живую Святую с исступлением и поклонением и видели существо вне сомнений, столь решительное, столь непоколебимое, сияющий маяк, несущий их веру на своих плечах и их спасение на острие своего клинка. Несокрушимая. Часто именно так Селестину видела и она. Для Катариньи созерцать это было столь же притягательно, сколь и отталкивающе. Бывали времена, когда она не могла отвести взгляд, и другие, когда она не желала видеть ничего, кроме этого завораживающего лица. И все же в ней было нечто большее, и Катаринье были дарованы редчайшие проблески истинной Селестины. Мерзость. Ведьма. Идолопоклонница. Сосуд. Клинок. Пророк. Человек. Женщина. Сумма противоположностей, составляющая слишком многое для единого целого. Неумолимая в своем долге перед Империумом и в своей непостижимости. Пока что Грейфакс оставит её наедине с этим, в покое, которого та искала. Момент, несомненно, будет мимолетным, и Селестина оплатит каждую краткую передышку сотнями своих жизней.

***

Позже, когда часовня опустела, Селестина молилась в одиночестве. В божественности кроется изоляция. Ароматные дымы кадила мягко струился от алтаря, и она стояла перед ним на коленях в простых одеяниях Сороритас. Катаринья наблюдала и знала, что заговорить — значит прервать, но она никогда не ставила молитву превыше всего. — Я ожидала, что найду тебя здесь. — Тишина была нарушена. В словах Грейфакс сквозила насмешка. Яд в её голосе был щитом и костылем… и предательским знаком. Ты предсказуема, — хотела сказать она, — я могла найти тебя где угодно. — Значит, ты искала меня. — Селестина обернулась, её профиль отбрасивал резкую тень в мерцании свечей. Таков был их путь: Катаринья делала выпад, словесный удар, используя слова как оружие, а Селестина раскрывала объятия, готовая броситься на клинок с улыбкой вечной мученицы. Она принимала рану, чтобы пролить свой свет на истину. Я бы нашла, я найду тебя где угодно — вот в чем было откровение. Грейфакс резко выдохнула через нос, не сказав больше ни слова, и двинулась через часовню. Каблуки её сапог отбивали гулкий стук о камень. Селестина встала и сотворила последнее знамение Аквилы. Затем, бок о бок, они сели на деревянную скамью. — Отыскала ли ты свой момент покоя? — Святая излучала тепло, не имевшее ничего общего со святостью. Катаринья чувствовала его и осознавала, что мерзла слишком долго. Селестина повернула руку, покоившуюся между ними, в приглашающем жесте. — Думаю, он настал сейчас. Катаринья сглотнула. Без латной перчатки рука Селестины выглядела мягкой, бледной и манящей. Катаринья подумала обо всех тех, кто пал от этой руки; об отродьях, очищенных с праведной яростью и изящным взмахом этого запястья. Столь нежна и смертоносна. Во рту Катариньи пересохло, когда её воображение переключилось на то, что Селестина могла бы сделать с ней этим запястьем, этими пальцами, своим ртом и тяжестью своего тела. Было бы так просто принять предложение и переплести их пальцы. Отпустить себя. Держаться за руки. Ребячество, — эта хрупкая часть её существа ощетинилась, словно загнанный в угол зверь, она гремела внутри, побуждая сбежать обратно в тени и спрятаться от света Селестины. Её глаза метнулись к глазам Селестины, и ничем не сдержанная нежность, сияющая в ответ, обожгла её щеки жаром. Она была сломленной женщиной, разбитой на осколки, столь острые, что никто не смел собрать её воедино, но Селестина смотрела на неё так, словно она была святейшим из витражей. Прекрасным, сложным и скрепленным лишь поразительной железной волей. Тишина натянулась до предела, Селестина почти отступила, но затем холодные пальцы коснулись руки Святой, и напряжение лопнуло с резким выдохом и сердцебиением, что стучало так громко и невпопад. И так они сидели, ладонь к ладони. — Что происходит, когда ты умираешь? — Вопрос сорвался непрошено, вновь нарушив тишину. Он слетел с губ без дозволения разума, и Катаринья вздрогнула, произнеся его, а затем залилась краской от того, насколько по-девичьи это прозвучало. И все же она не взяла слова назад. Селестина делилась лишь немногим большим, чем пропаганда, на эту тему, даже когда они были наедине. — Ты спрашиваешь меня как инквизитор или как друг? — Селестина смотрела на их сплетенные руки так, словно это было неким чудом. — А мы друзья? — Катаринья тоже посмотрела на них, словно на диковинку, требующую изучения. — Вопрос на вопрос, полагаю, эту технику вы изучаете в первый же день в Святой Инквизиции. — В голосе Селестины слышалась добрая насмешка. — Хм. — Катаринья фыркнула, выражая смутное веселье. — Сразу после урока о необходимости тотального недоверия, вообще-то. Селестина улыбнулась, и это было зрелище, достойное созерцания. Настолько искреннее, что вокруг её глаз собрались морщинки. Грейфакс когда-то считала это варп-колдовством — тот головокружительный, сжимающий стук крови, что захлестывал её при взгляде на Живую Святую, но теперь она знала, что это лишающее равновесия чувство было более интимным по природе и куда более опасным. Это была пытка. Селестина вздохнула и прижала пальцы к костяшкам Катариньи, смакуя ощущение кости и ложбинок между ними. — Иногда меня встречает небытие, не-мир, пустота, если не считать запаха пропитанного солью песка. Я жду, мне кажется, я ждала там столетиями. Я не знаю Императорова покоя мученичества, но я и не страдаю. Я замираю, словно острие копья за вздох до удара. Части меня уплывают прочь, каждый раз меня становится всё меньше, пока меня не бросает на передовую войны. — В иных случаях я должна доказать, что достойна Его даров, я в сознании, но лишена воспоминаний. Я взбираюсь на гору костей. Некоторые обглоданы добела, другие скользкие и мягкие от крови и гнили… Это я, разрубленная надвое, раздавленная, сожженная, обезглавленная. И это мои сестры, прекрасные в своем самопожертвовании. — Я должна сражаться не только с демонами, что преследуют меня, но и с самой собой. Я должна заслужить еще один шанс обрушить Его гнев. Селестина замолчала; та маленькая фигурка с шелковистыми черными волосами задержалась в её мыслях. Она сама, быть может, или кто-то её. Кто мог сказать? И даже если где-то и существовал дом у океана, реки крови и столетия войны лежали впереди и позади неё в его поисках. — Как только я нахожу себя, я знаю, что должна делать. Катаринья хмыкнула в знак подтверждения. Селестине нравилось это в Катаринье, ей вообще многое в ней нравилось: от опущенных уголков рта, которые иногда обещали ей улыбку, до той резкой эффективности, с которой она вела себя в словах и делах. Бывало много раз, когда Селестина дивилась тому, как несгибаемая воля Катариньи подчиняла всех вокруг и как она встречала невозможные трудности с мрачной, неумолимой решимостью. Даже когда вера Катариньи в неё ослабевала, Селестина чувствовала, как учащается её пульс, крепнет сила и закаляется сердце просто от нахождения в присутствии Катариньи. Но в этот момент то, чего она желала и жаждала, была полная неспособность Катариньи благоговеть хоть перед чем-то, что срывалось с её губ. Это заставляло её чувствовать себя настоящей. Это заставляло её чувствовать себя менее одинокой. Если не сейчас, то когда? — подумала Селестина. — Если не здесь, то где? Всегда и везде. Она желала. Её мысли спутались; так редко случалось, что она боялась. Её сердце с тоской гналось за храбростью, которую разум не мог удержать, пока голос Катариньи вновь не привязал её к настоящему. — И что теперь? Тебе, в отличие от Его врагов, удалось сохранить конечности в целости на этот раз. Полагаю, ты получишь новые приказы, очередное безумное видение, ведущее Трон знает куда? — Да, — ответила Селестина. Наконец отчаянно уверенная в себе без Его направляющей длани. — Но пока что у меня есть это. Она пошевелилась, и её одеяние соскользнуло в сторону, взгляд Катариньи метнулся к обнаженной коже. Затем её голое колено коснулось колена Катариньи, и она подняла их сплетенные руки, меняя хватку, поднося костяшки Катариньи к губам. Дыхание перехватило в горле инквизитора, а сердце загрохотало. Поцелуй для каждой костяшки, медленный и уверенный. Раз, два, три, четыре. И ни разу ровный, обожающий взгляд Селестины не оторвался от её лица. Целомудренный жест, от которого она почувствовала себя раздетой и обнаженной. Жар свернулся кольцами внутри неё. — Ты прекрасная дурочка. — Слова Катариньи звучали рвано. Они пожалеют об этом, она была уверена, но она больше не могла отрицать, что хотела этого, не сейчас, когда она ощутила, каково это — чувствовать губы Селестины на своей коже. Блаженная улыбка изогнула губы Селестины, еще более поразительная, чем прошлая. — Я… — начала она, но шлюзы были открыты, и, быстрая как гадюка, Катаринья обхватила пальцами шею Селестины и притянула её к себе, пресекая ответ своим ртом. Селестина с готовностью ответила, издав звук, средний между вздохом и стоном, и обхватила талию Катариньи так крепко, как могла. Катаринья отстранилась. Она почти потеряла голову от этого звука, она хотела большего, но не здесь. — Десять минут, затем следуй за мной к моей койке. Еще один взгляд на припухшие от поцелуя губы и сияющие глаза Селестины, затем она поправила свою широкополую шляпу и ушла, не оглядываясь. — Да, Инквизитор, — ответила Селестина и смотрела ей вслед.