Тепло

Тепло. Оно вокруг. Оно кокон, такой мягкий и приятный, что хочется остаться в нем навсегда. Шею и туловище бережно держат, что-то говорят, улыбаясь, ласково прижимая к себе. Тихий, спокойный голос, рассказывающий спокойную колыбель, выученную для него одного. Он утыкается в источник тепла, детской рукой хватается за чужую, стараясь сжать как можно крепче. Бледные, покрытые мозолями пальцы гладят по коротким вьющимся волосам, горячие губы касаются лба. Он чувствует запах крепкого дерева и трав, которые родитель пьёт почти постоянно, и утыкается в него ещё сильнее, вдыхая глубже, запоминая этот запах на всю жизнь. Прижавшись головой к чужой груди, ребёнок отчётливо слышит стук сердца, он громкий и чёткий, как часы... кровь течёт по чужому телу, и сердце работает, впуская и выпуская ее в себя, поддерживая ладную систему медленно умирающего организма, и малыш обожает этот звук, представляет в своей маленькой голове что-то, как костёр, очаг, камин внутри чужого тела, который поддерживает жизнь. Жизнь, от которой он сам произошёл, самая важная для него жизнь... Отравленная ядом. Ребёнок тихо замирает, слушая ритмичные удары. Вот и весь его мир. Маленький и большой одновременно, папа, плюшевый дракон, который больше, чем сам ребенок по размеру, дом, в котором пахнет корицей и травами, мама, которая много работает. Тепло повсюду, оно плотно держит каждого, связывает узами, которые не так-то и просто порвать. Они держат их. Держат его мир своими нитями, на которые судьба уже давно приготовила ножницы. Ребёнок наконец закрывает глаза. И родные руки убаюкивают его, покачивая и гладя, тихий звук отцовского голоса становится последним в воспоминании. Ллойд хотел бы остаться там навсегда. Но ничто не длится вечность. Тепло. Оно льётся из него. Из глаз, по щекам, из распоротого живота по бетону холодного небоскреба, дальше и дальше, окрашивая следы боя в свой кровавый цвет. Оно везде, но не греет. Лишь пахнет, мерзко, терпко, а на вкус словно металл. Оружие из рук выбивают, когтистая рука прокручивают клинок в животе, наматывая горячие внутренности на холодную сталь проклятого человека. Ниндзя кричит от боли, ощущает, как сталь впитывает в себя всё то, что он так свято пытался защитить. Искры, которыми жил, все они оказываются на лезвии, погашенные тёплой кровью. — Вот к чему привело твоё сопротивление, зелёный ниндзя. Он не может узнать ничего в чужом взгляде. Там холод и блеск такой ярой, дикой, мёртвой ненависти, что даже шанса думать о чем-то другом не остаётся. Его тело тянется за клинком, часть кишечника оголена, вскрыта и вываливается наружу. Тёплые внутренности не защищены ни от чего, оголены, видны насквозь.  Вдали лежит труп дяди, заваленный глыбами камня и тёмной материей, которая опутала всё. Сломанный меч и броня тускло светятся во мраке бесконечной ночи. Чувствуя, как глаза текут по щекам, бывший мастер энергии снова смотрит на отца, и тот улыбается яростно, скалит длинные клыки, таща его теряющее жизнь тело к краю. Ллойд видит пропасть, раскрывающуюся с высоты небоскрёба. Виды здесь прекрасны. Вот и весь его мир. Раскинулся под башней, где-то далеко внизу... он заражен, болен, вытекает из самого себя, пытаясь восстановиться и кажется слишком слабым, чтобы его можно было уничтожить полностью, сжав в четырёх руках, как круглый шарик, в котором запетлечено одно место. Они будут трясти, сжимать, и когти будут впиваться в живую плоть с разных сторон, пока мир не треснет и не разобъётся осколками во все стороны, застрявая в чёрных ладонях стеклом. Зелёного цвета там уже не будет. Лишь кроваво-красный, буреющий, цвет, что станет грязью на осколках. Ветер дует в ушах, пронзает тело, и Ллойд смотрит на своего отца потухшими, но ещё живыми глазами, сопротивляясь, пытаясь вырваться из хвата четырёх рук, тянущих в бездну, пытаясь не дать внутренностям вывалиться, пытаясь остаться в живых. У него трясутся ноги, пальцы не слушаются, немея, он не может поверить в финал, ждущий с самого начала. — Давно стоило прекратить играть в героя. Ллойд хрипит, стараясь отстраниться, сбежать от голоса, что преследовал в кошмарах. Когтистая рука хватает за порванное кимоно, притягивая к себе, и клинок, только что вырванный из открытого чрева, проходится по шее, оставляя изогнутую красную полосу. Горячая кровь стекает вниз, течет уже изо рта. Он задыхается ею. От бывших столь родными рук не чувствуется ничего, тот, кто был источником тепла, находится так близко... И в то же время так далеко. Где-то там, в уничтоженном Царстве Проклятых, в нигде...он бы не тронул его, он бы не посмел навредить ему... Взгляд плыл, пелена боли накрывала раз за разом, с каждым ударом, с каждым действием, внутри что-то трещало по швам. Его друзья всё ещё живы, а он уже нет... и если честно, не знает, когда он умер по-настоящему. Когда его оставили в интернате на долгие годы? Когда отец умер, решив сбежать ото всех, решив бросить его ? Или когда он произнёс ужасную, лживую, жестокую фразу? Одну единственную фразу, что уничтожила хрупкий мир, который Ллойд хранил, как контрабанду, в глубине души, защищая ото всех, от себя, от настоящего... Одной фразой... Истинный мастер Разрушения. И в глубине души ребенок все ещё надеется, что это ему приказала сказать Харуми... жаль, что ребёнок умирает первым. Из живота хлещет тепло. Ллойд не чувствует ничего, кроме этого в своей агонии. Боль становится звенящей, громкой, уподобляясь голосу, что раньше рассказывал Ллойду колыбели перед сном. Ему выдирают внутренности. Собственная кровь на руках отца темнеет и бликует фиолетовым. Ниндзя кричит, но его дикий, громкий, отчаянный вопль стихает, становясь лепетом, шёпотом настолько тихим и напуганным, насколько возможно. Он задыхается, дыхательные пути залиты кровью, в лёгких булькает и пульсирует. Ллойд давится горячей жидкостью в глотке, не в силах сделать вдох. — Пап... И тот, кто был дающим тепло, забирает его. Тот, кого он называл отцом, смотрит на него взглядом проклятых кровавых глаз, остановившись лишь на мгновение. Может, чтобы задуматься над тем, что он творит.. может, чтобы закончить жизнь заклятого врага оригинальнее, чем планировал. От отца не осталось никого, кого можно было бы позвать. Лишь ненависть. Он помнит тепло, чувствует его в последний раз. Бывшее везде, оно покинуло его, стекая из тела кровью и слезами. И родные руки хоронят его...