Слабость

Самолет коснулся полосы аэропорта Неаполя с мягким ворчанием шасси. Шанс закрыл глаза, чувствуя, как привычная тяжесть рабочей жизни — бесконечные отчеты, совещания по скайпу, серый офисный свет — отступает, уступая место плотному, теплому воздуху, вливающемуся в салон. Он был в Италии. И снова появился. Впервые возвращась на отпуск в какую-либо страну. Но на этот раз не только ради бриза Адриатики и стакана холодного Просекко. На этот раз ради него. Мафиозо. Мысль об этом заставило сердце Шанса колотиться чаще еще в самолете. Это было смешно, почти нелепо: взрослый, состоявшийся мужчина, дрожащий как подросток перед свиданием. Но так оно и было. Их встречи были редкими, вырванными из реальности, как яркие витражи в стене обыденности. И каждый раз — эта же тревожная сладость ожидания. День, отделявший его от вечера, растянулся в тягучее, муторное полотно. Шанс заселился в знакомый небольшой отель, где его знали и не докучали вопросами. Он пытался читать, но слова расплывались перед глазами. Пытался бродить по лабиринту улиц, но толпа туристов казалась ему невыносимо назойливой. Время текло, как почти застывший мед. Он ловил себя на том, что постоянно смотрит на часы. До встречи восемь часов. Шесть. Четыре. Каждый прожитый час был одновременно победой и пыткой. Он обедал, почти не чувствуя вкуса пасты, лишь механически пережевывая пищу, мысленно уже находясь там, в условленном месте — у маленькой кампанилы на дальнем конце Дорсодуро, откуда открывался вид на залив в стороне от глаз. Последние два часа стали апофеозом нетерпения. Шанс вернулся в номер и начал готовиться. Это был неспешный, почти ритуальный процесс. Сначала длительный, обжигающе горячий душ, смывающий остатки дорожной усталости и нервной пыли. Потом — тщательное бритье, когда каждое движение бритвы было острее и осознаннее, чем обычно. Он вглядывался в свое отражение в зеркале, запотевшем от пара, ища в знакомых чертах того, кого увидит через несколько часов Мафиозо. Затем — капли туалетной воды с древесным ароматом на еще влажную кожу. И наконец, главное. Он достал из чехла платье. Простой, но безупречный крой из темно-синего шелка, отливавшего темным блеском, как вода глубокой ночью. Ткань была прохладной и тяжелой в руках. Он натянул ее на тело, и шелк, мягко шурша, обнял его, скользнул по бедрам, точно влился в контуры. Каждым швом оно говорило о том, каким он хочет быть сегодня: утонченным, загадочным, безупречным. Таким, ради кого стоит отложить все дела. Он поправил пояс, провел ладонями по складкам, поймал свое отражение в зеркале в полный рост. Человек в отчаянии и надежде куда-то исчез. Его место занял кто-то собранный, ожидающий. Последний штрих — легкие туфли на низком каблуке, почти бесшумные на каменных плитах. За окном Италия медленно погружалась в вечерние сумерки. Золотой час окрашивал кирпичные стены в мед и розу. Шанс взял легкую шаль и вышел из номера. Его шаги по лестнице были тихими и решительными. Улицы встретили его уже другим, не дневным, а вечерним дыханием — запахом готовящейся рыбы, цветущих гераньей на подоконниках и далекой сырости. Он шел, не замечая толпы, его вел внутренний маятник, отсчитывающий последние минуты. Сердце стучало не в груди, а где-то в горле, ровным, гулким ритмом. Воздух здесь был другим — гуще, солонее, с горьковатым дымком кофе и вечным отзвуком мотороллеров, эхом застревавшим в узких переулках. Шанс стоял на почти пустынной набережной в районе Санта-Лючия, опираясь на парапет. Перед ним темнел залив, а за спиной поднимался беспокойный, шумный город, чьи ритмы определяли люди вроде Мафиозо. И Шанс чувствовал его приближение еще до того, как услышал шаги. Он появился из вечерней синевы не внезапно, а постепенно, набирая плотность и вес. Сначала силуэт, высокий и широкоплечий, отбрасывающий длинную тень под фонарями. Потом детали. Строгий костюм-тройка сидевший на его фигуре с бесшумным, безраздельным авторитетом портного с Виа Кондотти. Ни одна складка не кривилась, ни один угол пиджака не отставал. Жилет, галстук шелковый и темный, как старая кровь. Сверху, накинутое на плечи, как мантия, — массивное пальто из кашемира, тяжелое, дорогое, небрежность которого была тщательно отрежиссирована. Оно не служило для тепла. Оно служило для статуса. От него веяло холодом. Не неаполитанской ночи, а власти. Власти, которая не суетится, не спешит, потому что знает: все будет так, как скажет она. Его лицо, с резкими, высеченными из камня скулами и пронзительным взглядом, было спокойным, почти отрешенным. Это был не взгляд влюбленного, а взгляд Дона, оценивающего территорию, актив, человека перед ним. В этом взгляде читалась и боязнь — не его собственная, а та, которую он внушал другим. Тишина, что обрушилась вокруг, когда он приблизился, была красноречивее любых слов. Даже шум города здесь, у парапета, стихал, будто в почтительном поклоне. И богатство. Оно не кричало золотыми часами (хотя часы, тонкие и плоские, были на его запястье). Оно говорило в идеальной посадке ткани, в молчаливой уверенности, что за углом ждет черный Maserati с работающим двигателем, в том, как его пальцы в карманах брюк, казалось, не перебирали мелочь, а пересчитывали судьбы. Он остановился в двух шагах. Его тень накрыла Шанса. Запах — холодный аромат дорогого парфюма и едва уловимой сигары — смешался с морским бризом. — Шанс, — произнес он, и его голос был низким, бархатным, без тени вопроса. Просто констатация факта. Он его нашел. Он пришел. Шанс почувствовал, как под шелком платья по коже пробежала смесь восторга и леденящего страха. Он был здесь не с мужчиной. Он был здесь с силой. И эта сила сейчас смотрела на него, оценивая темный шелк, дрожь в руках, всю эту тщательно возведенную хрупкость. Мафиозо слегка кивнул в сторону улочки, ведущей вглубь города, где уже зажигались огни ресторанов, известных лишь своим. — Пойдем, — сказал он. Это не было приглашением. Это был мягкий, не терпящий возражений приказ, за которым скрывалось обещание всего вечера. Вечера с открытым концом, где каждая минута будет окрашена и этим трепетом, и этим холодком страха, исходящим от человека в безупречном костюме-тройке. Мафиозо слегка кивнул в сторону улочки, ведущей вглубь города. —Andiamo, caro, — сказал он, и это «пойдем, дорогой» прозвучало как мягкий, не терпящий возражений приказ. Они двинулись. Шанс шел чуть сзади и сбоку, ловя краем глаза его профиль, освещенный мелькающими огнями витрин. Его шаги были бесшумными в мягких туфлях, шаги Мафиозо — мерными и тяжелыми, отдававшимися эхом по старой мостовой. Этот звук был саундтреком его власти. Ресторан не имел вывески. Только массивная дубовая дверь с медным глазком в переулке, пахнущем жасмином и морем. Мафиозо не понадобилось стучать. Дверь отворилась сама, пропуская их в полусумрак холла, где метрдоэль в безупречном смокинге склонился в почтительном, но не раболепном поклоне. — Don, — произнес он, и в этом одном слове был целый мир. — Il mio tavolo, — бросил Мафиозо, не останавливаясь. Их провели через главный зал — шикарный, полный шелеста шелков и звона хрусталя, — но не остановились там. Через скрытую портьеру они вышли в крошечный закрытый дворик-патио, утопающий в винограде и глицинии. Здесь стоял один-единственный столик, накрытый для двоих, а за кованой решеткой открывался головокружительный вид на огни Неаполя и темный силуэт Везувия. Это была не просто резервация. Это была территория. Мафиозо помог Шансу снять шаль, его пальцы на миг коснулись обнаженных плеч. Прикосновение было легким, но обжигающе осознанным. Потом он сбросил свое массивное пальто на стул, оставаясь в своем безупречном костюме-тройке, и сел, заполнив собой все пространство вокруг. Свидание началось. Оно протекало в странном, электрическом контрасте. Официанты, говорящие шепотом, приносили блюда, которые были произведениями искусства: crudo di mare с лепестками цитрусов, черные тальятелле с морскими ежами, томленая телятина, тающая во рту. Вино, темно-рубиновое, пахло ягодами. И за этой роскошью, под аккомпанемент идеального сервиса, текла их беседа. Вернее, игра. — Ты нервничаешь, — констатировал Мафиозо, отпивая вина. Его взгляд скользнул по рукам Шанса, лежавшим на скатерти. — Я… ждал этого весь день, — честно признался Шанс, играя ножкой бокала. — Время не двигалось. — Ожидание очищает, — философски заметил Мафиозо. — Заставляет ценить момент. Как этот осьминог. Его готовили восемь часов. Минута меньше — он резиновый, минута больше — превратится в пыль. Здесь всё — время. Он говорил о еде, о вине, о истории площади за окном. Говорил спокойно, глубоко, с ироничной улыбкой. Это был человек огромной эрудиции и вкуса. Но время от времени, будто случайно, в разговор вплетались другие нити. — Меня сегодня задержали, — сказал он, разрезая мясо. — Один человек в порту решил, что может не соблюдать наши договорённости. Пришлось… объяснить ему цену слова. Он не уточнял, каким было «объяснение». Но в воздухе повисла тяжесть, от которой у Шанса похолодели пальцы. Это был мир Мафиозо: изысканный ужин здесь, и насилие — в порту, в двадцати минутах езды. — И что? Он понял? — спросил Шанс, голос чуть дрогнул. Мафиозо посмотрел на него поверх бокала. В его глазах вспыхнула аметистовая искра — смесь жестокости и чего-то почти нежного. — О да. После нашей беседы он стал большим сторонником честности. А твое платье… — он сменил тему так же легко, как перекладывал вилку. — Цвет напоминает мне ночное море у Капри. Глубокое. В нем можно утонуть. Это и пугало, и опьяняло. Резкие переходы от отстраненной жестокости к пристальному, почти интимному вниманию. Шанс ловил каждое слово, каждый жест. Мафиозо мог говорить о поэзии Леопарди, а его рука, лежащая на столе, большая, с четкими костяшками, невольно напоминала о той силе, что скрывалась под тонкой шерстью пиджака. Когда подали десерт — воздушный тирамису, — Мафиозо откинулся на спинку стула. — Зачем ты приехал, Шанс? — спросил он прямо, без прелюдий. — В Неаполь. Ко мне. Зная… кто я. Шанс встретил его взгляд. Внутри все сжалось в комок. — Потому что здесь, с тобой, я чувствую, что жив, — выдохнул он. — Это страшно. Но без этого… все кажется серым. Мафиозо медленно кивнул, как будто получил ожидаемый и единственно верный ответ. — Bene, — тихо сказал он. Хорошо. — Страх — это честно. А честность я ценю. Больше, чем почти всё на свете. Он сделал знак, и счет не принесли. Все было улажено до их прихода. Мафиозо встал, снова став монолитом, Доном, хозяином вечера и обстоятельств. — Теперь, — произнес он, помогая Шансу накинуть шаль, и его губы на миг оказались в сантиметре от уха Шанса, — я покажу тебе, что значит хороший вечер. Но не здесь. Он повел его не к выходу, а вглубь здания, по узкой лестнице на частную террасу на крыше. Оттуда открывалась панорама всего Неаполя, сияющего, как рассыпанное сокровище. И здесь, вдали от любых глаз, его властная манера на мгновение дрогнула. Он положил руку на шелк у талии Шанса, твердо, почти по-хозяйски. — Вот, — сказал он просто. — Весь город к твоим ногам. И я вместе с ним. На одну ночь. В его словах не было слащавой романтики. Была та же опасная, обжигающая честность. Свидание в ресторане было лишь прелюдией, красивой и тревожной упаковкой. А настоящее начиналось сейчас, на этой крыше, под звездами, где стиралась грань между страхом и желанием, а «хороший вечер» висел в воздухе, сладкий и неумолимый, как обещание рассвета, который они, возможно, встретят вместе. Ветер на крыше был прохладным, но их согревало вино и то напряжение, что висело в воздухе гуще неаполитанского воздуха. Слова Мафиозо — «весь город к твоим ногам» — прозвучали не как метафора, а как констатация факта. Его город. Он не стал ждать ответа. Его рука, лежавшая на шелке у Шанса, скользнула выше, к локтю, повелительно и нежно направляя его к выходу с террасы. — Домой, — сказал он просто, и это звучало окончательно. Они спустились не через ресторан, а по потаенной лестнице, которая вывела их в глухой переулок, где у стены, словно вырастая из тени, стоял темный Bentley Bentayga. Водитель, мужчина в простом темном костюме, лишь кивнул, открывая заднюю дверь. Мафиозо пропустил Шанса вперед, и та дверь закрылась с тихим, но глухим щелчком, отсекая внешний мир. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и его одеколоном. Легкое опьянение от вина, смешанное с головокружением от этой близости в замкнутом пространстве, делало реальность мягкой, податливой. Мафиозо снял пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и в этом небольшом послаблении было что-то невероятно интимное. Он был уже не Доном в официальной обстановке, а мужчиной, ведущим свою… гостью? Добычу? Объект желания?… к себе. — Тебе понравился ужин? — спросил он, глядя на мелькающие за тонированными стеклами огни. — Это было идеально, — тихо ответил Шанс, чувствуя, как шелк платья прилипает к разгоряченной коже. — Идеально — это скучно, — усмехнулся Мафиозо, поворачиваясь к нему. Его глаза в полумраке светились, как у крупного хищника. — Мне больше нравится… незавершенное. То, что обещает продолжение. Он не стал больше говорить. Просто протянул руку и большим пальцем провел по нижней губе Шанса, смазывая остатки дорогой помады. Жест был одновременно ласковым и вызывающе собственническим. Машина миновала шумные районы, поднимаясь все выше, к престижным виллам на холмах Везувия. Наконец, она плавно зарулила за высокую белую ограду, утопающую в бугенвиллиях. Ворота бесшумно съехали в стороны. Особняк. Это была не показная неоклассическая громадина, а строгое, современное сооружение из стекла и светлого камня, выросшее на самом обрыве. Оно не кричало о богатстве — оно его подразумевало, как аксиому. Внутренний двор с минималистичным садом, тихий фонтан, освещенный скрытой подсветкой. Мафиозо вышел первым и, обойдя машину, сам открыл дверь для Шанса, предложив руку. Его пальцы сомкнулись на запястье Шанса, тепло и железно. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь шепотом климатических систем. Интерьер был безупречен: дизайнерская мебель, абстрактные полотна итальянских мастеров на стенах, панорамные окна от пола до потолка, открывающие вид на бездну ночного неба и сияющую внизу гирлянду городских огней. Здесь не было ни слуг, ни охраны на виду. Они растворились, оставив хозяину полную приватность. — Finalmente soli, — произнес Мафиозо, сбрасывая туфли на специальную подставку. Наконец одни. — Что пьешь? Коньяк? Граппа? Или продолжать вино? — Граппу, — кивнул Шанс, все еще не решаясь сделать лишний шаг в этом стерильном, прекрасном пространстве. Мафиозо направился к бару — целой стене из матового стекла с подсветкой. Он налил два бокала прозрачной, выдержанной граппы, вернулся и протянул один Шансу. Их пальцы встретились. Тепло стекла, тепло его кожи. Он поднял бокал. — За то, что вырываешь меня из моих… дел, — сказал он с легкой иронией. — И за эту ночь. Они выпили. Огонь граппы разлился по жилам, завершая дело, начатое вином. Мафиозо снял часы, положил их на барную стойку с тихим щелчком. Этот простой жест — снятие доспехов — был волнующим, как поцелуй. — Танцуешь? — неожиданно спросил он. — Сейчас? — растерялся Шанс. — Почему нет? У меня идеальный пол. И музыка… Он негромко скомандовал что-то в пространство, и тишину заполнил томный, чувственный голос Патти Право. Мафиозо подошел, взял его бокал и поставил рядом со своим. Потом его руки нашли талию Шанса под шелком, притянули к себе. Они не танцевали в привычном смысле. Они просто медленно раскачивались в такт музыке, в центре огромной гостиной, над пропастью ночного Неаполя.