В праве своём

             Его видеть снова, — настоящего, не искажённого неправильными воспоминаниями, не перевёрнутого изнаночно чужим восприятием, — непривычно до одури.       Олежа и рад бы отвернуться, сбежать по ту сторону, не говорить ничего, потому что человека этого словами через рот никогда не удавалось в чём-либо убедить, даже в правильной форме собственного имени, — Антон всегда был упрям и категоричен, так далёк от чутко-компромиссного и мягко-миролюбивого образа, который они сами и создали, алым росчерком на этом городе отпечатав, — так что изначально Душнову следовало бы просто оставить за своим авторством право на обрывисто-открытый финал.       Но Олежа отвести взгляд не может — Антон непривычно-взъерошенный, растерянный и хрупко-счастливый, у него глаза солнцем горят так, словно он снова на самой людной площади за правду сражается, в которую сам же и не верит, — вот-вот за плечо ухватит, пряча в узких улочках от фонариков и дубинок, — а Звёздочкин и сейчас хватает, кольцом рук крепко, через все кости, опутывает целиком, не вдохнуть и не выдохнуть, и Олежу забыто-далёкое тепло ударяет по коже углями-иглами, — он бы стоял так всю обещанную изново-следующую жизнь, а за ней ещё и ещё, потому что за год холодно-бестелесного призрачного мира от подобного он попросту отвык.       Антон тоже отвык — Душнов под ладонями тонкий и напряжённый, точно пружинка, цепляется за него ответно, хотя как раз ему-то, автору, следовало бы бежать прочь из этого чистилища-кошмара, — пьеса кончилась, занавес упал, свет погас, букеты увядают в вазах, всем до свидания, — но Антона отпустить невозможно, Антона отпустить очень страшно, потому что тот впервые за всё время извиняется надломлено и честно, дышит хрипло, рыдания пряча в горле, в неизвестность следом просится.       И Олежа снова устремляется на этот свет, потому что иначе не бывает, потому что на всякую рыбу найдётся свой крючок: он прожил маленькую вечность в этой одинокой тишине воспоминаний всех своих близких людей, кого-то наконец-то понял и простил, с кем-то попрощался молчаливо и тихо, — и с этим Звёздочкиным тоже, с обликом его искорёженным, неправильным, — Олежа освободился, готов был наконец-то сделать шаг за край.       Но теперь Антон здесь, словно судьбы насмешка, — настоящий, странно постаревший разом лет на десять, мудрый непривычно, серьёзный не по возрасту, с сетками-морщинами под глазами, которые Олежа не помнит, в свитере своём шерстяном, тёплом и мягком.       Олежа думает — значит, нужно попрощаться по-честному, вот шанс примириться, раны залатать, друг друга отпустить в новый мир, — Душнов с истинно-авторским вдохновением готов напутственную речь произнести и точку поставить в своём рассказе, — но он, видимо, слишком уж недооценил человека, который привык брать от жизни то, что хочет, веря в правильность свою, о нет, Олежа забыл совсем, что пьесу эту он пишет не в одиночестве, что он здесь чаще всего суфлёр, подсказывающий по бумажке.       И Антон его, — всё уже решившего, намеревавшегося стереть себя по благо чего-то другого, бросить в огонь рукопись свою недописанную, новую жизнь начать, со старой ещё не закончив, — Антон его за собой тянет стальной хваткой, будто бы действительно все его громкие слова о решимости, произнесенные по роли, были правдой.       Он выволакивает его, прочь рвущегося выуживает с упрямством неистовой реки, — потому что иногда в дурацких учебных работах написана несусветная чушь, потому что от восприятия зависит многое, потому что порой зритель видит дальше, сил исправить всё имеет больше.       Так что историю под себя переписывать он в праве своём.       Даже если автору это совсем не нравится.