На полной громкости

***

      Я не помню, как добрался до дома в тот день. Дополз до квартиры на ватных ногах и с пустой головой. Тело ломило, но ломота снова была приятной, той, от которой рождались бабочки в животе.       Это было быстро. Слишком быстро, но при этом очень правильно, потому что казалось, что прошла вечность между утром, в которое я забыл выключить ноутбук на столе, и сегодняшним днем. Мне казалось, что я не в своем теле, но и одновременно с этим — в своем, правильном, исправленном. Таким, какое оно должно быть. Будто нашел что-то, давно потерянное, хотя даже не знал о том, что оно было.       Телефон выключился почти сразу, как я посмотрел маршрут от десятого до одиннадцатого. В целом, было не очень далеко. Добрался быстро, пока ехал, прикинул, сколько времени будет занимать кататься туда-сюда, на работу, учебу, в лофт…       Я поймал себя на том, что улыбаюсь в темноту собственной комнаты. Глупо, беспричинно. Пальцы всё ещё помнили его кожу, и от этого по позвоночнику прокатывалась тёплая волна. Если что-то и могло пугать, то только одно — насколько естественно всё это ощущалось.       Но даже эта мысль не звучала тревожно. Скорее как удивление.       Сходил в душ, умылся холодной водой и уставился в зеркало. Оттуда на меня смотрел чуть помятый, но довольный парень с синяками на шее, которые уже начали желтеть, и свежими — на ключице, которые Тео поставил сегодня утром, когда мы целовались на прощание.       — Лукас, — сказал я своему отражению. — Ты влип.

***

      Общения на языке техники стало меньше, но оно не пропало. Мы с Тео виделись минимум раз в три дня: я часто приходил к нему в бар, просто посидеть, если он решал выйти на смену. Несколько раз он встречал меня с института или биоцентра: я теперь снова и учился, и работал, но только если задерживался или не отписывался в нужное время. Он называл это риском очередного сбоя в системе, ведь если я не лягу спать вовремя, то на следующий день моя производительность будет страдать. Потом перерывы стали меньше, пока не сошли практически на нет. Но я всё равно уезжал.       Выходные мы часто проводили в лофте. Тео работал за компьютером, постоянно печатал что-то — мне так и не удалось пока понять, что именно он рассчитывает, — а я сидел либо около него, в кресле, либо выполнял работу, взятую на дом. На ночь я оставался, но только на выходных или когда не заметил, как заснул после изнурительной рабочей недели. Проснулся посреди ночи оттого, что Тео снимал с колен мой ноутбук и накрывал меня пледом. Я не понял когда, но одним утром в его ванне появилась вторая зубная щетка. В ответ на это я оставил толстовку на кресле, уходя утром, пока Тео еще спал: кажется, он лег около пяти утра, доделывая какую-то очередную штуку в мастерской.       Секс был если не сразу после моего прихода, то точно в течение первых пяти минут. Кто срывался первым — было не понять: казалось, мы кидались друг на друга одновременно, будто щелкал тумблер. Не осталось ни одного места, где бы он меня не брал. Кухонный остров — холодный, каменный, на который он укладывал меня, раздвигая мои ноги и целуя внутреннюю сторону бедра, пока я царапал столешницу, пытаясь не закричать слишком громко. Душевая кабина — скользкая, горячая, где он прижимал меня к стене, и вода заливалась в рот, смешиваясь с моими стонами. Спальня — очевидное, но от этого не менее острое. Стол в мастерской, которую я открыл для себя сначала так, — среди его чертежей и расчётов. Подоконник — на последнем этаже, смотря на то, как ночной город расстилается внизу, и каждый мог увидеть, если бы поднял голову.       Но кое-что приходит в голову не сразу. Не в постели и не в душе. Там я вообще ни о чём не могу думать, кроме его рук, тепла тела, губ, которые касаются в самых чувствительных местах… Там тело берёт управление, а голова просто фиксирует перегрузку.       Мысль догоняет позже. Днём. Когда я пью очередную чашку кофе, читая очередную статью-исследование, отправленную руководителем проекта для ознакомления с материалами других стран. За последнее время я прочитал их под сотню, они сливались в голове просто в огромный текст на английском.       Я вдруг ловлю себя на том, что считаю.       Не дни. Секс.       Раз.       Потом второй. Потом ещё.       И нет ни одного «подожди». Ни одного неловкого движения рукой к тумбочке или в карман за вторым пакетиком. Ни одного вопроса, никакой заминки до, во время или после.       Только щелчок колпачка от смазки.       Я медленно выдыхаю.       Мы всё это время были без презервативов…       Странно, но… Меня не накрывает паникой? Даже пульс не скачет, а ладони не холодеют. Осознание приходит не как тревога, а как факт, который давно должен был всплыть. Как будто мозг просто констатирует: «Обнаружена переменная, требующая обработки. Уровень угрозы — минимальный».       Я всегда был осторожным. Не из страха — из привычки и «так правильно». В кошельке, кажется, до сих пор лежит презерватив. С другими партнерами это было автоматикой. Даже в моменте. Даже если хотелось сорваться. Я всегда их использовал. Рука сама тянулась, тело не спрашивало разрешения, потому что так было заведено.       С Тео — нет. И даже не думал.       И пугает не отсутствие защиты. Пугает то, что мне было спокойно. С самого начала. С первой секунды, когда он вошёл в меня без лишних слов. Я не испугался. Я даже не удивился. Моё тело просто приняло это как должное, как будто другого варианта и быть не могло.       Монитор гаснет, ноутбук перешел в спящий режим… В отражении — я, с синеватым следом, который еле-еле скрыт под воротником рубашки, и странной усмешкой, которую не могу убрать. Моё тело не чувствует угрозы. Оно чувствует правильность. Действительно правильность. Словно давно знает то, что мозг только начинает обрабатывать.       «Ты уверен?» — спрашиваю себя.       И тело отвечает быстрее головы.       «Да.»       Это начинает раздражать. Потому что я не люблю, когда решения принимаются без меня. Даже если это я сам.       Вечером, придя после работы в лофт, я всё же поднимаю тему. Тео что-то считает за столом, свет от монитора подчеркивает скулы и серость глаз. Я сажусь рядом, прямо на стол, болтаю ногой, собирая фразы, как будто это сложная формула, а не простой вопрос.       — Тео, — говорю я наконец.       — Мм?       Он не поднимает головы, но чувствую, что внимание сместилось.       — Мы… — я делаю паузу, продолжая попытки сформулировать. — Мы ведь всё это время без презервативов были?       Он останавливается. Поднимает взгляд на меня. Ни тени растерянности.              — Да.       Просто. Спокойно. Будто подтвердил, что будет кофе на завтрак.       — Ты… — я морщусь от собственной неловкости, потому что чувствую, что краснею, как пацан. — Ты так всегда?       Молчание длится чуть дольше обычного. Он разворачивается ко мне полностью, отставляя мышку в сторону. Сейчас его глаза снова кажутся почти черными, почти без отлива серебра. А в них — ни тени растерянности. Ни удивления. Ни даже вопроса «почему ты спрашиваешь только сейчас?».       — Нет, — отвечает он. — Только с тобой.       Это не звучит как попытка меня успокоить. Это звучит как протокол.       Я сглатываю.       — Я тоже раньше так не делал…       Он кивает, будто это важная переменная, которую нужно было подтвердить одной галочкой.       — Я сделал тесты после первого раза, — добавляет он.       Я замираю. Тесты?! В голове появляется ошибка, не могу понять, что он имеет в виду. Когда успел?       — Что?       — Всё чисто, — спокойно продолжает он. — Я не видел смысла говорить, если у тебя нет сомнений. Но если тебе нужно, то покажу результаты.       Несколько секунд я просто смотрю на него. На то, как он это сказал. Без пафоса. Без «я о тебе позаботился». Просто закрыл вопрос до того, как он стал проблемой. Затевая этот разговор, я знал, что чист: проверялся меньше года назад, а потом половых партнеров у меня не было. Только он…       Что-то внутри расслабляется. Хотя я даже не замечал, что был напряжен настолько.       — Спасибо, — тихо говорю я.       Он встает и подходит ближе. Останавливается на расстоянии шага, нависая надо мной. Близко, но не касаясь, чтобы я сам сделал последнее движение.       — Если тебя это тревожит, то мы можем не продолжать так, — произносит ровно. — Это решение должно быть обоюдным.       Я фыркаю, чувствуя, как напряжение окончательно растворяется.       — Поздно. Моё тело уже всё решило.       Уголок его губ едва заметно дёргается, когда тяну руку и провожу по его шее, слегка притягивая к себе.       — Моё тоже, — отвечает он, сокращая последнее расстояние.       И на этом разговор заканчивается.

***

      К этому мы больше не возвращались. Не потому что забыли — просто не возникало повода. Время пошло дальше, ровно, без рывков. Я привыкал к новой работе, иногда заходил в бар, выходные почти всегда проводил в лофте. Мы по-прежнему кидались друг на друга у двери, в подсобке или даже в машине.       На мой день рождения, девятого августа, Тео не устроил ничего, только забрал меня с работы и отвез домой. Да и я не думал, что он знает, никогда не спрашивал, а отмечать в этом году я не планировал: у всех новая работа, времени мало, вливаются в коллектив. Дэвид кинул в общий чат поздравление, сказав, что двадцать два — еще не старость, ребята подхватили, и на этом замолчали. Я даже не обижался, потому что сам вымотался. И только открывая дверь своей квартиры, я увидел на своей связке ключей белую карточку и еще один кусок металла. Карточка была уж слишком массивной и похожей на ту, которую Тео прикладывал к сканеру в лифте. Телефон пиликнул почти в тот же момент, как я зашел всё-таки в квартиру и решил рассмотреть, что это такое.       Тео: С Днем Рожденья. Ключи от лофта.       После этого я стал открывать дверь самостоятельно. Не часто, но, если он задерживался, а мне нужна была тишина для работы, я приходил, не дожидаясь. Но даже через четыре месяца после той ночи в баре я всё ещё считал лофт «его», а свою квартиру — «своей». Вселенной, видимо, надоело это разделение.

***

      Семь минут, которые писал навигатор, стали решающими сегодня: до лофта было ехать на семь дольше, чем до моей квартиры, поэтому, бросив короткое сообщение, что сегодня можно меня не ждать, я поехал к себе. Обычно, я провожу пятницы у Тео, но сейчас… Подъем в шесть тридцать, две лекции в институте и лаборатория. Хотелось спать. Просто завалиться на кровать и не думать ни о чем.       Дом встретил типичным шумом многоэтажки. Из-под дверей слышались голоса, детские вопли, переругивания, где-то лаяла собака. Классика, которую сейчас мой мозг не хотел замечать. Но вот не заметить запах я не мог: в подъезде пахло. Сильнее, чем обычно. Даже сильнее, чем после дождя. Сырость. На первом этаже еще терпимо. На втором тоже. На третьем я уже хмурюсь, организм уже включил сигнал тревоги, хотя мозг пока отказывается принимать очевидное. На четвертом, моем, хочу материться, но упорно лезу за ключами, чтобы открыть дверь.       «Фак.»       Застываю на пороге, смотря на пол. Он блестит. Отражает всё, что только можно и нельзя, покрытый тонкой пленкой воды. Отражает лампочку, которую я забыл выключить, а теперь она мигает под потолком. Отражает колеса велосипеда, прислоненного к стене. Отражает шкаф не хуже, чем зеркало на нем, создавая иллюзию.       Взгляд перемещается на стены, потолок и замирает там. Оттуда всё ещё капает. Штукатурка в некоторых местах уже отвалилась, напоминая о себе на полу и полках. А от редких, но крупных, капель на полу сразу образуются круги.       С одной стороны, понимаю, что вина не моя.       Сосед сверху в этой квартире не живёт, арендаторы съехали месяц назад. Я знал это по записке, которую оставили на моей двери, как только я сюда переехал. Сосед писал, что иногда заходит проверить всё ли в порядке с трубами и светом, потому что квартира стоит пустая. Аккуратный, почти типографский почерк, будто её печатали, а не писали от руки. Кажется, там был номер телефона… Кажется, я даже сунул её в карман, уходя на работу. А вот дальше — понятия не имею. Вспомнить не могу. Мозг отказывается выдавать эту информацию, потому что занят другим: переваривает картинку того, как моя квартира превращается в аквариум.       С другой, совершенно не понимаю, что делать.       В голове пустота. Абсолютная, звенящая. Ни одной мысли, ни одного плана. Только мат и вопросы, которые крутятся по кругу: «Фак! И что теперь? И что?!»       Соседка снизу… Должна была вернуться с минуты на минуту… Скорее всего, вода просочилась и к ней, сползает по стенам, заставляет обои отклеиваться, а паркет набухать. Возможно, не так, как у меня, но…       Делаю шаг в квартиру. Вода моментально затекает в еще летние кроссовки, делая их тяжелыми и холодными. Носки противно прилипают к пальцам, заставляя морщиться на каждый шаг. Прохожу вглубь квартиры, оставляя после себя на полу темные следы, которые сразу исчезают.       На кухне та же картина, что и в коридоре. Дверь в ванну даже не хочу открывать, боясь, что меня смоет.       В спальне лучше: ковер мерзко хлюпает под ногами, но потолок более-менее держится. Кажется, вся вселенная решила провести жестокий эксперимент над моей жизненной устойчивостью…       Надо что-то делать. Квартиру родителей когда-то затапливали, когда я был маленький, что же они делали? Я пытаюсь вспомнить, хожу по квартире, смотря на стены, будто разводы на них могли дать ответ. Смотрю на потолок, получив несколько капель на макушку, но и он не помог вспомнить. Вроде, нужно что-то выключить, что-то перекрыть, вызвать аварийку, но в какой последовательности…       Я смеюсь.       Коротко, истерично, и сам пугаюсь этого звука в пустой, залитой водой квартире. Мыслей всё ещё нет. Только звуки: капли, падающие с потолка, гул холодильника, мой собственный пульс, который долбит где-то в ушах.       Где-то в кармане пиликает телефон. Звук слишком громкий и неестественный, напоминающий, что за дверью этой сырой квартиры есть жизнь, она продолжается. Смотрю на экран, на котором загораются уведомления. Одно за другим, из чата с института, личные сообщения. Дэвид зовет в бассейн, раз уж велосезон закончен… От Тео пришло короткое «Принято».       Тео.       Пальцы мокрые, сканер не срабатывает. Руки трясутся, когда ввожу код-пароль.       — Лукас? — Отвечает после второго гудка. Его голос спокойный, ровный. Усмешка сама вырывается, настолько он кажется нереальным во всем этом хаосе.       Я хотел что-то сказать, но совершенно не понимал, с чего начать, пока еще раз не услышал своё имя из динамика.       — У меня… — я снова посмотрел на потолок. Капля упала прямо на плечо. — Небольшая проблема.       — Ты где? — Его голос уже более собранный.       — Дома, — всё-таки не могу сдержать смешок. — Похоже, моя жилплощадь решила эволюционировать в аквариум. Без моего согласия.       — Интеграция с водной средой — неудачный эксперимент, — констатировал он. — Двадцать минут, я еду.       — Тео, не на…до…       Я не успеваю договорить, звонок прерывается. Просто направляюсь в спальню, которая меньше всего пострадала, смотря на погасший экран. На столе лежат распечатанные статьи, которые я изучал для работы. Чернила поплыли, смешиваясь с цветными полосками маркера, которым я выделял важные места.       Внезапность всей этой катастрофы была настолько абсурдной, что мозг отказался её обрабатывать. Я пытался собрать бумаги, хотя бы в одну стопку, но сначала один листочек, потом второй, и в итоге… Прорывается смех. Сначала тихо. Короткий выдох, похожий на кашель. Потом ещё один. А потом я начинаю хохотать. В голос.       Я замолкаю, услышав тряску от того, как на лестнице хлопнула дверь. Замираю, прислушиваясь, боясь пошевелиться, будто нашкодивший подросток. Почти сразу за хлопком послышались быстрые шаги по лестнице.       — Лукас! Ты что натворил?!       В квартиру влетает фрау Хофман — соседка снизу. Понимаю, что, зайдя, так и не закрыл дверь, поэтому почти не удивлен, когда она оказывается передо мной. Успеваю только из спальни сделать шаг, как натыкаюсь на нее.       Ей около шестидесяти, но возраст выдаёт только кожа на руках и шее — лицо скрыто под слоем тонального крема, который она наносит с упорством, достойным лучшего применения. Волосы давно седые, но она красит их в черный — тот самый черный, который к шестидесяти годам выглядит неестественно, почти траурно. Краска часто оставляет следы на воротничке, и я несколько раз замечал тёмные разводы на её блузках. Сейчас на ней очередная блузка и офисная юбка, видимо, только пришла с работы — и сразу ко мне на порог после увиденного.       — Здрав… — Пытаюсь вставить слово, надо же объяснить, что не только её квартира пострадала, но не успеваю даже поздороваться.       — У меня все стены в воде! — Она почти переходит на ультразвук, от которого хочется закрыть уши руками. — Потолок отваливается! Плинтуса уже вздуваются! Ты хоть понимаешь, во что это встанет?!       Я открываю рот, чтобы снова хоть что-то сказать. Чтобы объяснить, что это не я. Что сосед сверху. Что я сам только что зашёл и не знаю, что делать. Что мне тоже жаль, правда жаль, её плинтуса, потолок и остальное, но я тут вообще ни при чём. Хочется вставить хоть слово, чтобы она посмотрела и здесь на потолок, чтобы она посмотрела на то место, которое я называл своей, пусть и съемной, но квартирой… Но в горле стоит ком, слова не идут. У меня, человека, который лучше всех выступил на защите диплома, не идут слова!       — Я буду жаловаться! Сейчас же позвоню в… — Она входит в раж, а я перестаю слышать.       Стою, смотрю, как фрау Хофман размахивает руками, а на фоне…       Организм очень интересно реагирует на стресс.       Сначала — выброс адреналина. Мгновенный, как удар током. Зрачки расширяются, чтобы больше света попадало и можно было лучше видеть угрозу. Кровь приливает к мышцам — готовность бежать или сражаться. Древний механизм, доставшийся от предков, которые убегали от хищников.       Потом — норадреналин. Он отвечает за фокус, за то, чтобы мозг не отвлекался на ерунду. В норме это помогает сконцентрироваться на решении проблемы, принятии решения. Как когда я концентрировался только на Тео в первую встречу.       Сейчас же — просто концентрация внимания на жестикуляциях соседки и попытках не слышать вопли. Спасибо, эволюция.       Кортизол подключается чуть позже. Ему нужно время, чтобы синтезироваться. Он продлевает реакцию на стресс, мобилизует ресурсы организма, повышает уровень сахара в крови, чтобы было больше энергии. В малых дозах помогает. В больших — убивает. Вызывает тревожность, депрессию, разрушает нейронные связи в гиппокампе.       Интересно, сколько кортизола сейчас плещется в моей крови? Наверное, дофига. Не могу сдержать короткую усмешку, которая, к счастью, ускользает от фрау.       Дофамин, кстати, падает при хроническом стрессе. Система вознаграждения ломается. Перестаёшь получать удовольствие от того, что радовало раньше. Хорошая новость: у меня пока не всё так плохо, не хроническое. Но если этот потоп затянется…       Я смотрю на фрау Хофман. Она всё ещё орёт. Уже про паркет, про мебель из Германии, про суд и полицию.       Окситоцин. Социальный гормон. Должен бы снижать стресс, сглаживать конфликты, вызывать доверие. Но с ней окситоцин не работает. Она, кажется, вообще на одних катехоламинах живёт.       А я стою и читаю лекцию сам себе, потому что мозг, не выдержав перегрузки, переключился в режим «учёный». Отстранился. Наблюдает. Анализирует.       Классическая реакция диссоциации при запредельном стрессе. Психика не справляется и отщепляет часть сознания, чтобы оно смотрело на происходящее со стороны, как на фильм. Иначе просто сломается.       Я знаю это всё. Изучал в бакалавриате, изучаю в магистратуре, использую в работе. Тестирую, видимо, на себе.       Глупо. Вместо того чтобы вспоминать, как перекрыть воду, мозг анализирует собственную биохимию. Интересная стратегия выживания…       Фрау Хофман замолкает на секунду, чтобы перевести дыхание. И в этой паузе я улавливаю хлопок входной двери и шаги. Тяжёлые. Быстрые Уверенные. Неужели, уже прошло двадцать минут?       И моя дофаминовая система, кажется, делает резкий скачок вверх.       Дверь в квартиру так и осталась открытой, в этот раз нараспашку. Поэтому монолог соседки слышал, скорее всего, не только весь дом, но и соседний тоже.       Тео на пороге. Моей квартиры. Его вид совершенно сюда не вписывается, слишком уж монументальный, будто из другой вселенной. Его глаза метнулись ко мне, просканировав с ног до головы за долю секунды. Ни крови, ни сломанных костей, только мокрый хаос, находящийся где-то далеко от реальности.       Я вижу, как напряжение в его плечах спало, сменившись на что-то другое — на холодную, безжалостную оценку ситуации. Его взгляд переносится к потолку, откуда всё ещё капала вода, к стенам, где обои уже начинают отклеиваться наверху…       Соседка посмотрела на него. Вижу, как с ног до головы сканирует его тело в черной футболке и кожанке. Вижу, как задерживает взгляд на широких плечах и шее. Он её выше почти на две головы, поэтому свою голову фрау приходится задирать. А я впервые, находясь всё еще в состоянии «наблюдаю и анализирую со стороны», понимаю, насколько он высокий. Даже с учетом того, что у нас разница в росте всего сантиметров семь-восемь. Понимаю, сколько пространства он действительно занимает, когда заходит в помещение и сканирует его взглядом. И этот человек приехал спасать меня.       Снова не могу сдержать смешок, вспомнив, как эти руки легко поднимают меня, прижимая к стене или столешнице…       Я смотрю на то, как фрау Хоффман начинает что-то снова говорить, но уже не мне, а Тео. Смотрю на то, как она автоматически делает шаг назад, когда он бросает на нее лишь один взгляд. Смотрю на то, как она в последний раз что-то выкрикивает на его слова и уходит. И меня бросает сначала в дрожь, потом в очередной приступ короткого смеха и приправляет диким возбуждением.       Это потрясающе! Идеальное чувство: ощущение не просто защищенности, а доверия на химическом уровне.       Он не говорит ни слова. Просто смотрит на меня, и смех моментально прекращается, уступая место начинающейся вновь истерике.       — Лукас. Аварийку вызвал?       Я пытаюсь ответить, что нет, не вызвал, но снова пробивает на смех.       Тео выдыхает. Кажется, он сразу понимает, что я не здесь… Медленно подходит и встает напротив. Его левая рука резко вцепляется мне в волосы у затылка, больно, резко, так, что голова сама откидывается назад.       Смех обрывается прямо посреди вдоха. Он целует внезапно, поглощая все эмоции, оставляя только одну. Язык моментально проникает мне в рот, очерчивает нижнюю губу, переплетается с моим… Глубокий, влажный, требовательный поцелуй отбрасывает все мысли, заставляя забыть про норадреналин, кортизол и остальное, заставляя погрузиться только в ощущения от его губ. В этом поцелуе — вся его сфокусированная энергия, вся его точность, направленная на разборку меня на молекулы, чтобы перестал думать, чтобы вернулся в реальность.       — Где щиток? — Отрывается от меня первый. Рано. Слишком рано, но неохотно, заставив разочарованно выдохнуть.       Я моргаю, всё еще чувствуя руку у себя в волосах, которой уже там нет. Смотрю ему в глаза, мысли постепенно возвращаются к квартире.       — Электрический. Надо электричество выключить. — Тео повторяет еще раз. Спокойно. Отходя на шаг.       Щиток был… В коридоре. Машу рукой в ту сторону, и он тут же идет туда. Вода хлюпает под его ботинками. Через пару секунд щёлкают автоматы. Квартира погружается в тишину — холодильник перестаёт гудеть, лампа под потолком гаснет.       Я слежу за тем, как он ходит по квартире, включив фонарик на телефоне. Открывает дверь в ванну, где я еще не был, заходит на кухню, в спальню. И снова возвращается ко мне. Набирает какой-то номер, кажется, аварийка. Потом еще один. Кажется, это уже была управляющая, номер которой висит на информационном щитке первого этажа…       — Где ключи от квартиры? — закончив разговор, Тео смотрит на меня.       Пристально, внимательно. Говорит слишком спокойно для человека, чьи ботинки промокли из-за чужого потопа. Но спорить сейчас нет сил, поэтому просто протягиваю ему связку. Он берет её и засовывает себе в карман. А потом из другого достает маленький прямоугольник.       — Помещение признано негодным к последующей эксплуатации. Требуется эвакуация. Возьми.       Я машинально протягиваю руку.       — Сядь в машину. Жди меня там.       — Я могу помочь… — Вырывается автоматически.       — Лукас. — Тео говорит это тихо, я сразу понимаю, что даже думать в сторону спора бесполезно. — Иди в машину.       Я не понимаю, как выхожу из квартиры. Как нахожу припаркованную машину. Как сажусь на водительское. Вдруг понимаю, что сижу за рулём его машины… И что он доверил мне ключи. В другой ситуации это бы меня взбудоражило. Сейчас мне просто холодно. Выжимаю тормоз, нажимаю кнопку. Пересаживаюсь на пассажирское, к которому уже привык, и включаю печку.       Только сейчас тело расслабляется: мелкая дрожь пробирает от ключиц, перебегает на плечи, ниже по телу. Пальцы на ногах ломит. «Моя квартира… Как же так… Только нашел хороший вариант по приемлемой цене…» — мысли носились в голове со скоростью света, не получалось зацепиться ни за одну. Истерика прошла, осталась только грусть, готовая вылиться со слезами.       Тео не стал спрашивать, куда я пойду. Он принял решение. И, когда я сидел на пассажирском сиденье его Audi в ожидании, пока он что-то сделает с квартирой, оно казалось единственным правильным, другого быть и не могло.       В машине пахнет кожей и Тео: его одеколоном, немного чистотой и им самим. За последнее время этот запах стал стойко ассоциироваться с чем-то теплым и надежным. Я смотрю на свои окна, скрытые за деревьями, темные и безжизненные. Иногда там мелькает тусклый лучик фонарика. Из дефлекторов дует теплый воздух, сиденье греет спину. Дрожь постепенно проходит, уступая место тяжести.       Тело расслабляется внезапно. Сначала руки, ноги, а последней сдается голова, прислонившаяся к стеклу. Кортизол, кажется, начинает потихоньку падать. Забавно, как работает тело. Стрессовая реакция может длиться часами, если не найти способ ее отключить. А отключается она только одним — сигналом безопасности. Когда мозг получает подтверждение: угроза миновала, можно расслабиться, можно снова быть человеком, а не набором биохимических реакций.       Мой сигнал безопасности сейчас — он. Наверху. Разбирается с тем, что осталось от квартиры.       Я усмехаюсь своим мыслям.       Дофамин, кстати, тоже потихоньку возвращается. Не тот острый, предвкушающий, как в баре, когда я впервые его увидел. Другой. Теплый и тягучий. Система вознаграждения активируется не только от новизны. От безопасности — тоже. От чувства, что ты не один. И теперь организм требует законного отдыха. Гомеостаз, мать его. Баланс, к которому всё стремится.       Пытаюсь бороться со сном, но веки тяжелеют. Висок упирается в прохладное стекло, а гул печки смешивается с тихой работой двигателя на холостых.

***

      Сколько проходит времени — не знаю. Минута. Десять. Или час.       Холодный воздух врывается в салон, сбивая тепло, и я дёргаюсь, распахивая глаза, готовый к чему угодно. Мышцы напрягаются, сердце пропускает удар, руки инстинктивно сжимаются в кулаки…       И расслабляются.       Потому что это Тео.       Садится за руль, закрывает дверь. Бросает короткий взгляд на экран мультимедии и несколькими нажатиями на экран делает чуть холоднее температуру.       — Спи, — говорит тихо, пристегиваясь. И это не звучит, как вопрос или предложение. Это констатация факта: ситуация под контролем, твоё присутствие не требуется, можешь отключаться.       Я пытаюсь что-то спросить. Как там квартира. Что с соседкой. Приехала ли аварийка. Но язык не слушается, мысли путаются, а глаза снова закрываются сами. Последнее, что чувствую — как его рука на секунду касается моего бедра. Тёплая. Машина трогается мягко. И я проваливаюсь обратно в сон.

***

      Второй раз я открываю глаза, когда машина уже стоит. Всё еще заведенная. За окном уже знакомый десятый с кирпичными стенами бывшего завода. Его лофт.       Двигатель работает ровно, фары выключены. Тео сидит отстегнутый, выводит что-то стилусом на телефоне, но как только замечает, что я проснулся и оглядываюсь, убирает его в карман.       — Аварийка перекрыла стояк, — начинает он медленно, глуша машину. — Управляющая дозвонилась хозяевам квартиры. Сейчас в квартире работает клининг, они уберут воду, а ключ положат в ящик. Завтра нужно будет приехать и встретиться со страховой.       Я несколько раз открываю и закрываю рот, пытаясь задать вопрос, но не успеваю, получая ответ моментально. Хоть в голове еще ватная каша, мозг понемногу просыпается и начинает воспринимать информацию. А получив ответы на вопросы, расслабляется.       Тео всё сделал. Всё, что не смог я, зайдя в квартиру, он решил, пока я спал в его машине. Системно, без лишних вопросов, приехал и решил. Вот этот человек, смотрящий на меня своими темными глазами.       — Вещи… — Неловко начинаю.       — Ноутбук, документы и немного одежды собрал. С остальным будем решать завтра, сегодня тебе нужен сон в нормальной среде.       Я хочу сказать что-то важное. Вроде, надо сказать «спасибо». Что примчался, что разобрался, что не бросил… Но слова так и не идут. Сегодня вообще с ними туго как-то. Тео уже успел потянуться к ручке, собираясь выйти. И меня что-то толкает.       Отстегиваю ремень и тянусь к нему, хватая рукой за ворот футболки и резко притягиваю к себе. Его губы теплые, мягкие, моментально приоткрываются, позволив мне коснуться, провести языком по его языку. Вкус кофе, что-то ещё, его собственный, такой родной, что от этого вкуса внутри всё сжимается. Поцелуй получается коротким, но даже он заставляет сердце биться сильнее, а дыхание прерываться.       Мы сидим еще, дыша дыханием друг друга. Я прикрываю глаза, но знаю, что рука Тео всё также на ручке, готовая открыть дверь в любой момент, но он не открывает. Позволят мне держать себя за ворот едва отогревшимися пальцами.       — Пойдем? — его голос хриплый, тихий, неестественный в этой тишине.       Могу только кивнуть. Пальцы медленно расслабляются, отпуская ворот футболки. Дверь открывается, впуская холодный октябрьский воздух внутрь, заставляя поежиться. Тео выходит из машины, подходит к багажнику, открывает его и достает рюкзак, пока я вылезаю.       На улице холод заставляет обнять себя за локти. Куртка не спасает от промокших ног. Кажется, сезон летних кроссовок подходит к логичному завершению. Иду к тротуару и вздрагиваю от тяжести, которая ложится мне на плечи, как только ступаю на него.       Куртка. Тяжелая, кожаная. Теплая. Тео накидывает мне ее на плечи и идет вперед, к подъезду, в одной футболке, будто ничего не произошло. Улыбка сама появляется на лице, перехватываю пальцами края куртки, кутаясь в нее, и вдыхаю его запах. А потом быстрым шагом догоняю Тео уже почти у двери.

***

      Я слабо помню, как мы поднялись в лофт. Как потянулся, скорее по привычке, к Тео спустя всего минуту, как разулся. Как Тео, принявший резкий поцелуй, отправил меня в душ. Как я, разогретый, но спокойный, и в его футболке и домашних штанах, добирался до спальни. Его там не было, кажется, работал в мастерской, судя по тонкой полоске света из-под двери. Я упал на ту половину кровати, на которой чаще всего просыпался, и мир моментально пропал.       Открыл глаза я только следующим днем. Из-за плотно зашторенных окон комната была погружена в полумрак, и понять, сколько сейчас времени я смог только посмотрев на экран телефона. Одиннадцать.       Тео рядом не было, и понять, ложился ли он, можно только по обрывкам воспоминаний его руки на моем животе ночью, так как кровать безупречно, как и всегда, заправлена с его стороны.       Сажусь на кровати и понимаю, что уснул прямо в той домашней одежде, которую мне оставил Тео в душе, пока я мылся. Его штаны и футболка, которую, кажется, уже можно называть моей: так часто ношу её, когда остаюсь в лофте. Голова не болит, что уже радует, но вот мысли всё еще тугие, ленивые. Я отчетливо помню, что вчера было, но упорно не хочу об этом думать.       В лофте тихо, как обычно. Не слышно даже, как за окном ездят машины. Тео рассказывал, что он делал тут шумоизоляцию — специально для работы, чтобы звук не гулял и не мешал расчётам. Поэтому теперь я даже не удивляюсь этой ватной, плотной тишине. Она здесь своя, правильная.       Хрустнув всеми позвонками, всё-таки встаю с кровати, открываю дверь в ванну и умываюсь, чтобы смыть остатки ночи. В очередной раз подмечаю, как, оказывается, удобно, когда можно прямо из спальни попасть в душ, а из него уже выйти в общую зону.       За островом уже сидит Тео. В домашних штанах и футболке, волосы уже сухие, не прилизанные, падают на лоб прядями. Выводит стилусом уже по планшету, не поднимает голову на мои шаги, когда останавливаюсь за его спиной, будто всё так и должно быть. Через его плечо вижу, что делает пометки в документе, вставляя свои краткие комментарии.       — Тебе и правда удобно? — Спрашиваю вместо приветствия, а потом тянусь к кофемашине.       Тео несколько раз показывал, как с ней обращаться, но всякий раз я встаю перед ней, пытаясь вспомнить последовательность. Слишком много кнопок.       Затылком чувствую, что он уже поднял взгляд на меня. Короткий «клик» означал, что он вернул стилус на место, и его внимание теперь полностью на мне.       — Что именно? — Уточняет, вставая со стула. Я чувствую движение у себя за спиной, останавливается в метре, наблюдая за тем, как я воюю с кофеваркой, пытаясь включить.       — Работать, когда у тебя за спиной кто-то ходит, — пожимаю плечами, пытаясь сделать голос максимально нейтральным, хотя тело уже напряжено. Оно ведет себя странно, покрывается мурашками только от того, что он рядом.       Тео молчит пару секунд. Я слышу, хотя нет, чувствую, как он делает ещё шаг, и теперь он стоит почти вплотную, но не касается. Почти физически ощущаю его дыхание у себя на затылке.       — Привыкаешь, — наконец говорит он спокойно.       Нажимаю какую-то кнопку, но ничего не происходит. Наверняка в описании этого устройства было что-то вроде «Интуитивно понятный интерфейс». Вот только все эти значки могут означать как одно, так и другое одновременно…       Я фыркаю и снова пытаюсь жать на кнопку, которая тоже похожа на ту, которая мне нужна.       — Ты сейчас очень дипломатично сказал «терплю».       Тео чуть выдыхает носом. Это у него почти смех.       Жму еще кнопку, так как прошлая не дала никакого результата. Машина угрожающе гудит и выдает короткий сигнал ошибки.       — Ты её заблокировал, — спокойно говорит Тео.       — Я пытаюсь её включить.       — Ты держишь кнопку очистки.       Резко одергиваю палец, как будто кнопка горячая, не сдержав постыдного «Ой!».       Правая рука ложится на столешницу около меня, а левой Тео тянется к панели. Легкое касание груди к моей спине прошибает, хочется вжаться сильнее, полностью почувствовать тепло его тела. Рука проходит у меня перед грудью, пальцы уверенно нажимают пару кнопок, поворачивают рычаг. Всё происходит быстро, будто он делает это вслепую. Кофемашина оживает.       — Вот теперь она включена, — говорит он.       Я опираюсь ладонями о столешницу и наблюдаю, как из носика начинает течь кофе.       — Слишком сложная система для утреннего мозга, — бормочу.       — Поэтому обычно кофе делаю я.       Он так и не убрал руку со столешницы, держа меня в «клетке» между столешницей и своим телом. Поворачиваюсь, чтобы оказаться к нему лицом и упираюсь взглядом в эти невозможные темно-серые глаза. Я вижу тонкую тень щетины у него на подбородке, лёгкую складку между бровями, когда он смотрит так сосредоточенно. Тео слишком собран для этого утра, слова вырываются сами:       — Ты вообще спал?       — Немного, — пожимает плечами.       — «Немного» — это сколько?       — Заказчик попросил прислать смету к двенадцати.       — Тео, это звучит как «не спал», — говорю с нажимом, сам того не замечая.       Он медленно выдыхает и не отвечает сразу. Смотрит на моё лицо, будто решая, достоин ли я правды.       — Лег в три, встал в шесть. — Видимо, смиряется с тем, что не отстану.       Кофемашина тихо урчит, наполняя чашку. Запах кофе густой, тёплый, но я почти не чувствую его. Слишком близко он стоит. Так близко, что после сказанных слов хочется не только целовать, а дать подзатыльник и уложить в кровать, прижавшись всем телом, пока он будет спать.       — Значит, не спал. — Констатирую, разворачиваясь обратно к кофемашине.       Я знаю, что он не отходит. Я всё так же зажат между столешницей и его телом. А еще я знаю, что еще месяца три назад он начал наливать молоко в специальный отсек, чтобы не доставать всякий раз холодное из холодильника, а просто нажимать одну кнопку. Но вот какую кнопку? Вроде, нужно сначала… Не успеваю нажать: Тео перехватывает руку быстрее.       — Не эта. — Говорит спокойно, но так близко, что дыхание щекочет ухо.       — Я справлюсь, — фыркаю, но руку не выдираю.       Его пальцы проводят по запястью невыносимо медленно, на сгиб руки, будто проверяют пульс. А у меня от этой проверки внизу уже начинает всё переворачиваться.       — Я видел, — так же спокойно, как и раньше.       Он стоит близко. Если перенесу вес на левую ногу, то уткнусь в него спиной… Не успеваю додумать, что будет после, просто делаю этот перенос.       Его грудь теплая, крепкая. Голова почти уже на его плече, открытая. Чувствую его дыхание уже на шее.       — И что же ты видел? — спрашиваю, и голос звучит хрипло, чужим.       Тео не отвечает, но спустя время я чувствую его губы на шее. Чуть ниже уха, где кожа особенно чувствительна, от касаний куда меня изнутри почти выгибает, а из горла непроизвольно вырывается стон.       — Что ты выключил кофемашину, — он едва отрывается от моей шеи, — но при этом продолжаешь делать вид, что разбираешься в том, как она устроена.       Его губы снова находят мою шею, и я непроизвольно выгибаюсь сильнее, расправляя плечи, чтобы было чувствительнее, открытие, комфортнее. Его рука отпускает моё запястье и ложится на бедро. Пальцы проводят по талии, ниже, впиваются в ткань штанов, которые на мне, и от этого осознания — что я в его одежде, что он трогает меня прямо через неё — внизу живота еще сильнее завязывается тугой узел.       — Ты опять перестал дышать, — тихо говорит он.       Распахиваю глаза, которые оказываются закрытыми уже несколько секунд. И делаю глубокий вдох, будто пытаюсь противиться тому, что он сказал, будто моё тело — всё еще моё.       — Я дышу, — пытаюсь возразить, но выходит тихо и совсем неубедительно.       Его губы останавливаются. Он отстраняется ровно настолько, чтобы я мог повернуть голову и встретиться с ним взглядом. В этих глазах — темнота, но не та, холодная, аналитическая. Другая. Та, от которой у меня подкашиваются колени.       — Я доделаю тебе кофе, а потом мы поедем в твою квартиру, — слишком ровно. Слишком! Слишком для человека, рука которого всё еще у меня на бедре, а вторая прижимает собой к столешнице.       Не так, как должно звучать от человека, кто смотрит так, и я почти скулю ему это в губы, которые так близко к моим. Он не отвечает. Но и не отходит. Только смотрит. Слишком внимательно. И это молчание почему-то действует сильнее любых слов. Кофемашина тихо щёлкает, выпуская последнюю струю кофе, будто напоминает о себе. Тео моргает первым. Его пальцы на моём бедре медленно разжимаются.       — Лукас, — выдыхает он тихо, но теперь в голосе уже меньше этой ровности. — Нам правда нужно поехать.       Я понимаю, что он прав. Времени уже много… Страховая, хозяин… Что если не остановимся, то опоздаем, никуда не поедем, застряв в этом лофте… И он это знает, лучше меня знает. Но всё равно тянусь вперёд. Коротко касаюсь его губ. Не поцелуй даже. Почти.       — Тогда поехали, — говорю я. Сам себе не веря.       И только после этого он отступает. Назад, будто ничего не было. Спину обдает холодом, который жарит сильнее. Возбуждение внизу живота не проходит. Холод касается спины, но тело еще помнит тот жар, то тепло от его спины…

***

      Машина Тео — это остров спокойствия. Седан с достаточной мощностью под капотом, неброской внешностью, но при этом — сдержанность даже на скорости сто пятьдесят и с битом внутри. Сильнее всего понимаю это в тот момент, когда открываю дверь. Музыка обрывается. И вместе с ней заканчивается это ощущение, будто всё под контролем. Чёткие биты внутри машины сменяются жёсткой, гнетущей тишиной: вижу окна своей квартиры, вижу свой двор, и тело автоматически напрягается.       Знаю, что хозяин квартиры — добродушный старик. Мы с ним редко пересекались, я всегда платил вовремя, а он старался не напрягать лишний раз. Но сейчас этот человек представляет из себя сгусток негатива больше, чем человека. К счастью, негатив выливается не на меня.       — Лайтнер совсем уже запустил всё! — Причитает герр Фауст, хозяин квартиры. Он уже в третий раз заходит на кухню, и в четвертый в спальню, где я, примостившись на краю кровати, сижу.       Я пытаюсь понять, кто такой этот Лайтнер. Благо, удается быстро: хозяин квартиры сверху, с кого и начался потоп. Герр Фауст мельтешит, но общую картину понять можно: сам хозяин не живет там, сдавал квартиру, арендаторы, как и было сказано в записке, съехали месяц назад. Квартира пустовала, а потом прорвало трубу под раковиной. Сам хозяин вину не отрицает, не доглядел за состоянием. Он приезжал утром: разбирался со страховой и последствиями. Если судить по словам Фауста, то не один, еще и уехал буквально за двадцать минут до нашего приезда, лишив меня возможности вдоволь понегативить на главного по проблеме. За трубами следить надо!       Тео стоит рядом со мной. Он коротко представился хозяину, «Тео Вагнер», и, судя по всему, хозяин признал в нем того, кто рулил всем этим бардаком вчера. Я же, стоя, будто между двух огней, одного из которых мне хотелось трахнуть, а второго просто не слушать, сел на свою старую кровать, не понимая, плакать или смеяться.       — Лукас, — завершив пятый круг по квартире, начал герр, — страховая и остальные говорят, что это на месяца четыре. Я пойму, если ты решишь расторгнуть договор сейчас, если ты не хочешь тут жить…       Я встаю с кровати. Герр Фауст ниже, но старше, плечи автоматически опускаются, когда говорю с ним. Его слова режут без ножа: в Вене не так просто найти квартиру. Надо пройти «кастинг», что даже с рекомендациями не всем удается. Мы с мамой почти два месяца бились за этот вариант: и по цене, и по месту он был идеален. До остановки пешком пару минут, а потом прямой автобус до центра.       Понимаю, что он не хочет расторгать договор. Ему самому претит та мысль, что нужно будет снова искать жильца, обсуждать все условия, подписывать договор. Я знаю, что он живет себе в пригороде в частном доме уже давно, квартира для него — просто дополнительный источник дохода. Который полетел в жопу из-за потопа.       — Я не знаю, — автоматически отвечаю, проводя рукой по волосам. Отросли, пора идти стричься… И эта мысль куда отчетливее, чем о квартире.       — Вещи всё равно придется вывозить. Основное я в бокс перевезу, а ваши… У вас есть куда?       Вещи… Слово, заставляющее хвататься за голову: я живу в этой квартире уже года два точно. Здесь не только то, что мне нужно для учебы, как студенту, тут вся моя жизнь. Книги, одежда, мелкая техника и посуда, ненужные статуэтки… Кажется, что собрать это будет легко, что можно перевести за раз. Будто и не накопил гараж за годы.       Взгляд наткнулся на Тео. Он стоит у окна, прислонившись к подоконнику, и наблюдает за разговором с видом человека, которому некуда спешить.       — Можно мне неделю? — Выдыхаю, перестав оглядываться. — Вещи вывезу, чтобы всё просушить, но пока решение о продлении не готов принять.       Почему-то даже не думаю, куда вывезу вещи. Снять гараж — хороший вариант. Но Тео стоит так, как будто примет любое моё решение. И вдруг очень захотелось сделать что-нибудь наглое. Например, на неделю захламить его идеальный лофт своими коробками и посмотреть, сколько он выдержит.       Квартира пахла сыростью и отчаянием. Воду убрали, но остались разводы внизу на стенах, вздувшийся пол и стойкое ощущение, что здесь больше нельзя жить.       А это означало одно — коробки. Много коробок из соседнего супермаркета, наполненные под завязку. Я не думал, что за два года можно столько всего нажить: мои два чемодана и рюкзак теперь не помещались даже в те десять, которые мы купили. Что уж говорить про багажник A6, которую Тео максимально поставил к подъезду.       Напряжение, которое было утром, разбилось о скалы быта. Резко так, что хотелось выть, но я продолжал носить коробки одну за другой, пока багажник и задние сиденья не заполнились полностью. В квартире были еще вещи, даже одежда полностью не поместилась…       Кажется, я вырубился на диване в гостиной раньше, чем Тео занес в лофт последнюю коробку.       В воскресенье мы вернулись. Дышать сыростью, перекладывать оставшуюся одежду в мягкие мешки и в коробки. Audi снова оказалась забитой под завязку, слишком быстро, и я видел, как челюсть у Тео сжалась, когда он смотрел на багажник своего седана. Он молчал, с тем самым выражением лица, когда пытается что-то просчитать. Оставались еще коробки, в которые я кидал все вещи без разбору, подписывая на английском, некоторые Тео успевал пересортировать, а некоторые нет. Был еще велосипед, который постоянно мешал пройти. Несколько светильников и даже компьютер, который я включал раз в полгода, чтобы позалипать в игрушки, которые не тянул ноут.       Коробки, множились у выхода, почти перегородив проход в один момент. Тео таскал их тихо. Брал одну-две, шел вниз. Клал в багажник, возвращался, и так по кругу. А потом также в лофт. В квартире я не мешал, сортируя, а у лофта помогал заносить. И спустя две ходки, в гостиной постепенно начала расти гора.       — Четыре месяца, — смотря на то, как Тео ставит очередную коробку, тихо говорю. Почти сам себе, но он замечает.       — Да, — он отряхивает руки.       — Долго… Я не могу так долго тебя стеснять, — не знаю, зачем сказал. Вообще не понимаю, зачем поднял эту тему.       У каждого из нас была своя квартира. И даже с учетом того, что мы почти постоянно были у Тео, сам факт того, что я могу уехать и поспать в одиночестве, был стабильной переменной. Без страсти, просто переменная. Но сейчас, стоя в дверях лофта, я думал о том, что не хочу возвращаться к себе даже после ремонта. Что мне приятно быть здесь и даже почти не страшно жить с ним.       — Я бы не предложил, если бы считал, что ты меня стесняешь.       — Ты и не предлагал, — устало усмехаюсь, — ты просто отвез меня сюда, решив за двоих.       — Потому что тогда ты не мог принять решение.       Я посмотрел на Тео. Он стоял в двух шагах, смотрел прямо на меня. Будто не в его лофт ворвался хаос, заполонив всё вещами.       Он решил за двоих. И это не бесило… Ощущалось… Правильно что ли?       — А хозяин? У тебя по договору можно жить с кем-то?       — Хозяин? — Он приподнимает бровь. Я уже понял, что это высшая степень удивления у него. — Ты думаешь, я снимаю?       Я чуть морщусь, пытаясь понять суть вопроса. Максимально странная формулировка, будто может быть как-то иначе.       — Ну… Да?       Тео смотрит на меня секунду. Потом медленно переводит взгляд на гору коробок в гостиной.       — Лукас… — Начинает на выдохе, будто устал так сильно, что уже не хочет ничего объяснять. — Это мой лофт.       Слова будто не сразу сложились в смысл. Я медленно оглядел пространство вокруг.       Потолок. Огромные окна. Бетонные стены, уходящие куда-то вверх. Кухню, которая выглядела так, будто её собирали по частям в дизайнерском каталоге.       Всё это… Его?

***

      В понедельник я проснулся в шесть, когда Тео вставал с кровати. Он делал это, как обычно, тихо, но я всё равно почувствовал движение. И отсутствие тепла рядом. Я лежал неподвижно, смотря на то, как он надевает на себя спортивную одежду. Каждое утро пробежка… Лишь иногда, на выходных, когда не спим полночи, он может себе дать передышку, и тогда мы просыпаемся по моим часам.       Я остался лежать, слушая, как закрывается дверь. Стало слишком тихо. Перевернулся на спину и посмотрел на потолок. Даже отсюда он казался высоким, как в каком-нибудь старом цехе. Вчера вечером я почти не думал об этом. Был слишком уставший, слишком занят коробками и запахом сырости, который будто въелся в одежду.       Но сейчас, когда вокруг снова было чисто и спокойно, мысль вернулась.       Этот лофт принадлежал Тео. Не арендован. Его.       В груди что-то неприятно сжалось. Не зависть. Скорее странное ощущение, будто я случайно зашёл в чужую жизнь, слишком дорогую, чтобы чувствовать себя здесь естественно.       Мне нужно было только в Биоцентр, лекций никаких в институте не было. Достал телефон, чтобы посмотреть маршрут: впервые нужно добираться отсюда до работы. В целом, оказывается, не так уж и долго, чуть больше получаса — и я на месте. Но с пересадкой, прямого транспорта нет.       Когда Тео вернулся, я уже сходил в душ и теперь настойчиво пытался добиться от кофеварки того, что она и должна делать — кофе. Но она упрямо не хотела со мной взаимодействовать, а мой мозг упрямо не хотел запоминать последовательность, которую мне показывал Тео уже два утра подряд. И, как итог, вместо душа после пробежки, он пошел делать мне кофе.       До работы я добрался оперативно, даже не перепутав транспорт. Мы договорились поехать за очередной партией вещей после работы — я сразу туда, собирать остатки, а Тео подъедет чуть позже.       А вот на работе всё валилось из рук.       Я трижды переписывал подписи на пробирках, потому что каждый раз ловил себя на том, что смотрю на них и не понимаю, что там написано. Один раз перепутал штативы и только в последний момент заметил, что ставлю образец не в тот ряд.       Колба выскользнула из пальцев. Поймал у самого стола.       — Ты сегодня где-то не здесь, — бросил кто-то из коллег.       Я кивнул, даже не пытаясь спорить. Мысли всё равно возвращались туда. Сначала — в затопленную квартиру, где вода хлюпала под ботинками Тео.       Потом — в лофт.       Который, если подумать, теперь можно было называть домом. И от этой мысли внутри становилось странно тихо.       Раньше я просто приходил в лофт, иногда ночевал там. Падал на диван, никогда не просыпался утром раньше Тео, а потом еще полчаса смотрел, как свет падает в спальню через огромные окна. Тогда всё это казалось просто красивым фоном. Теперь фон внезапно стал пространством. Дорогущим пространством.       Гостиная стала казаться огромной. Настолько, что мои коробки, которые в квартире были катастрофой, стояли группами, как острова, а между ними всё ещё оставались широкие проходы. Паркет не скрипел под ногами. Свет падал с окна длинными холодными полосами и цеплялся за края картона.       Кухонный остров, на котором я любил сидеть под неодобрительные взгляды Тео, теперь вспоминался тоже огромным. Каменный, тяжёлый, идеально чистый. Поверхность всегда отражала свет из окна так ровно, что на секунду казалось, будто в квартире два источника света.       И теперь, пусть и временно, это не только его лофт, не только его гостиная, спальня и две ванны. Не только его диван, не только его рабочий стол. Теперь это и моё тоже.       К обеду запах реактивов начал раздражать сильнее обычного. Я пару раз ловил себя на том, что стою, уставившись в одну точку, и не понимаю, что именно собирался сделать дальше.       Когда на часах было только пять, я уже собрал вещи, попрощался с коллегами, рассказав им про квартиру, и поехал в квартиру собирать вещи. Хотелось уже быстрее со всем разобраться и забыть, как страшный сон, хотя бы на время.       Запах сырости я встретил, как что-то родное. Отвратительное, мерзкое, но привычное. Поднимаясь наверх, я снова поймал себя на мысли, что уже не воспринимаю эту квартиру как свою. Велосипед всё также стоял в коридоре, я бросил на него куртку и прошел в комнату. Вещей, которые нужно было складывать, почти не осталось: всё было каким-то негабаритным. Светильники, системник, пара пакетов с одеждой.       Я какое-то время просто стоял посреди комнаты, слушая, как где-то тихо капает вода в трубах. Потом выдохнул и принялся за работу.       Пара коробок постепенно перекочевала в коридор. Я таскал их по одной, иногда ставя на них что-то без упаковки. Картон неприятно скрипел под пальцами. Пару раз что-то внутри сдвигалось, и приходилось открывать крышку, чтобы убедиться, что ничего не разбилось. Теперь в коридоре стояла маленькая баррикада из коробок, пакетов и велосипеда.       Я опустился на одну из коробок и какое-то время просто смотрел на результат. Не так уж и много, если честно: прошлые дни мы хорошо постарались.       Шаги на лестнице я услышал сразу. Тяжёлые, спокойные, без спешки. Дверь была не заперта, и он вошёл в квартиру. Октябрь в этом году решил напомнить, что он всё-таки осень, а не затянувшееся лето. Я заметил, что Тео всегда выходит на улицу легко одетым, потому что почти сразу садится в машину, но сегодня даже он сдался — кожаная куртка, та же, нараспашку, а под ней чёрный свитер. От него пахло улицей и чем-то глубоким, родным, от чего внутри всегда что-то щёлкает.       Он обводит взглядом коридор, остатки вещей, которых оказывается немного, задерживается на велосипеде и переносится на меня, сидящего на одной из коробок и залипающего в телефон.       — Это всё? — спокойно спрашивает, вместо приветствия, на что я обиженно фыркаю.       — И тебе привет… Да, всё остальное уже перевезли. — Встаю с насиженного места и убираю телефон в карман.       Он кивает, скорее себе, будто что-то в его расчетах сошлось, а потом делает шаг ко мне. Дышать сразу становится труднее, когда наши взгляды пересекаются. Тео делает еще шаг, останавливаясь в паре сантиметрах от меня, поднимает руку и легко касается подбородка, приподнимая мою голову. Он касается моих губ, не углубляя. А мне уже мало, мне уже хочется впиться в них…       — Привет.       Он опускает руку и, чуть улыбнувшись, подходит к вещам. Их действительно осталось немного: можно было вынести всё за две ходки, но оставался велосипед.       — Наверное, — тихо начинаю, смотря за тем, как Тео поднимает две коробки за раз, — ты езжай на машине, а я на велосипеде доеду.       Вижу, как замирает и медленно поворачивает голову ко мне. В его взгляде читается вопрос, приправленный чем-то вроде «Ты совсем с рехнулся?»       — Ты не поедешь по темноте, еще и после работы, — резко отсекает и разворачивается к выходу, — бери его и пойдем.       Я стою, как вкопанный, смотря на его спину. Ничего уже не понимаю: ехать нельзя, но выносить на улицу надо. Видимо, будем на холоде страдать, пытаясь открутить переднее колесо.       Подхватываю велосипед, царапая рулем стену, во вторую руку мешок с одеждой, и иду за Тео, толкая ногой дверь, чтобы не оставлять открытой. Он идет по лестнице легко, будто не держит в руках тяжелые коробки. Я же отстаю, постоянно пытаясь взять велосипед поудобнее. Он легкий, конечно, но нести его по лестнице и двумя руками не очень, слишком узко, а в лифт не помещается.       Когда мы вышли во двор, я автоматически посмотрел туда, где обычно стояла его A6. Он ставил её слева, вдоль дороги. Но сейчас я не увидел там классический черный силуэт, только кроссоверы, мелкие хэтчбэки и универсал. Видимо, поставил дальше.       Тео уже идет вперед, даже не смотрит, иду ли я за ним, а потом останавливается около универсала, который моментально мигает фарами, открываясь.       Я замираю метрах в пяти, не дойдя. Смотрю на то, как Тео открывает пассажирскую дверь, складывает сиденье и ставит коробки. Как обходит машину и складывает сиденья с другой стороны.       Темно-серый, почти черный. Низкий, широкий. С огромными колесными арками, красными суппортами. И этим шильдиком «RS6» на крышке багажника. Интересно, кто такую штуку ему дал погонять.       Широченные колеса выглядели так, будто их втиснули в арки силой — резина была почти вровень с крыльями, никаких зазоров. Хищная морда с узкими матричными фарами смотрела куда-то сквозь меня, а огромные овалы выхлопных труб в массивном диффузоре намекали, что шутить с этим зверем не стоит.       — Тео, — тихо зову, будто боюсь спугнуть, — это откуда?       — Купил, — открывает багажник, пожимая плечами, а потом забирает у меня велосипед и кладет его туда.       Кладет, пока я стою, не в силах ничего сказать и вообще пошевелиться. «Купил»? Купил это?! Не взял у друга для переезда, не взял в аренду, не… А откуда еще может машина появиться такая? Ах, ну да. Купил.       — В смысле? — Единственное, что могу сказать сейчас. — Ты ненавидишь универсалы.       — Места больше, — забирает у меня из рук пакет и тоже отправляет в багажник.       — С8, четыре литра, восемь цилиндров.       — Да.       — Больше шестисот лошадиных сил.       — Ты решил продемонстрировать знание технических характеристик? — Усмехается, подходя ближе. Машина автоматически закрывается.       Я смотрю то на него, стоящего максимально расслабленно, будто ничего не произошло, то на машину. Машину, которая стоила, наверное, больше, чем всё, что я когда-либо имел. И вдруг понял одну простую вещь: для Тео всё происходящее было просто задачей. Затопленная квартира. Коробки. Перевозка вещей. Он просто решил её. Купил машину, в которую всё это помещается быстрее.       Я провёл ладонью по лицу и тихо выдохнул.       Иногда мне казалось, что я начинаю понимать, как работает его мир. А потом происходит что-то такое. И я снова чувствую себя человеком, который случайно оказался внутри системы, слишком большой системы.       — А ты решил купить машину за сто шестьдесят тысяч, чтобы перевести мои коробки?       — Дешевле. И я не люблю, когда что-то не помещается.       Пауза повисла между нами, тягучая, тёплая, наполненная всем тем, что он не говорил вслух. Я обошёл машину кругом, чувствуя, как внутри закипает что-то между восторгом и недоверием. Каждый шаг был ватным, тело будто после паралича отходило. Огромные колёса, хищный обвес, четыре патрубка выхлопной системы. Это был не просто универсал. Это был зверь, замаскированный под семейную машину.       Я не понимал, как реагировать на это. Это не рационально: покупать такую машину просто из-за того, что в нее поместится на десять коробок больше и велосипед можно не разбирать. Но, как я уже успел понять, Тео пришел к компромиссу: он действительно ненавидит универсалы, постоянно говорил, что они скучные, поэтому вариант взять этого монстра для него был логичен.       — Это безумие, — выдыхаю себе под нос.       — Пошли за вещами, нам их еще разгружать, — Тео смотрел на меня с лицом человека, который больше не будет объяснять ничего. А потом просто развернулся и пошел к подъезду, заставив меня догонять.       И только спустя час, когда сел в пассажирское кресло, вдруг поймал себя на странной мысли. Моя жизнь за последние два дня изменилась сильнее, чем за последние два года. И большую часть решений принимал не я.