Бусы верности

Агния. А-гни-я. А-г-н-и-я. Ему казалось, что это проклятое имя стало синонимом агонии. Его личной агонии. Он ненавидел её, ненавидел искренне, всей душой. Представлял ночами, как сжимает руками эту тонкую бледную шейку, наслаждаясь беспомощностью врага. Как стирает с её лица эту самоуверенность, этот наглый огонь в глазах, подчиняя себе, заставляя покориться и пасть на колени, с обожанием глядя на его лик. О, он не отказывал бы себе ни в чем – отыгрался бы за все часы ночных пыток, когда обнажённый образ знахарки преследовал его в кошмарах, хитро усмехался и откровенно потешался над ним, боярским сыном. Он мечтал отомстить ей за то, что вызывала в нём этот ураган непонятных и доселе неизведанных чувств и эмоций, с которыми он не знал, как жить. Отомстить за то, что портила планы, баламутила душу и путала рассудок сильнее чарки хмельного. За то, что мерещилась в отражении зеркал и водяной глади, чирикала воробушком над ухом в солнечный день у церкви, хитро усмехалась с сотканных полотен и заморских картин. Везде была она. Эта проклятая гадюка. Басманов так тщательно продумывал план мести, что сам и не заметил, как колени подкосились, с силой ударяясь о деревянный пол, по телу пробежала дрожь, а шею, словно змеиные цепи, связали жемчужные бусы. Его шею. Утопая в своих планах мести, строивший их месяцами кравчий, то внезапно отвлекался на мягкость её губ и податливость тела, кляня себя, что обязательно сдержится и отомстит в следующий раз, то находил себя поющим на её коленях на Ивана-Купала, пока руки девушки вплетали цветы в его волосы. Ох, горюна! Ох, горю хмелина! – воистину И теперь это её, гадюкины, тонкие, нежные, но сильные пальцы, схватили его за шею, вынуждая приподнять подбородок и уставиться на неё во все глаза. Словно холоп пал ниц пред своей боярыней. — Теперь мне служить будешь, да волю мою любую исполнять. Против меня пойти не посмеешь, а иначе умрешь. — её голос был твёрд, а в карих глазах продолжал плясать бесовской огонь, казалось, лишь подогреваемый пламенем свечей в комнате. Каждое слово вбивалось в него, словно нож, рассекающий плоть. Он ощутил, что по-настоящему быть проклятым. Кравчий завороженно смотрел на знахарку, не в силах вымолвить и слова. Страх и странное благоговение парализовали его. Распахнув васильковые глаза, он ощутил, как её указательный палец проходится по его губам, рисуя замысловатые узоры, после чего девичья рука, аккуратно переместившись, погладила его по щеке, зарываясь в кудрявые смоляные пряди. Он поддался ласке, кляня себя за то, что нет сил противостоять ей. Она точно что-то сделала с ним. Оморочила. Приворожила. Иначе как объяснить, что он, уже обретя возможность встать с колен, продолжает, как бродячий пес сидеть у её ног? Он всегда ненавидел себя за слабость, а она была именно ею и ничем иным. Басманов почувствовал себя жалким и злость вновь поднялась горячей волной, заставляя с ненавистью заглянуть в эти бесстыжие карие глаза, пристально наблюдавшие за ним. Подняв взгляд на её лицо, он ожидал увидеть ликование и усмешку, но поразился тому, каким спокойным и даже печальным оно было, пока знахарка гладила его по волосам и щеке. В её взгляде исчезла властность и твердость и осталась одной ей известная тоска. Пожалуй, та самая тоска, которую они с ней делили на двоих и которую оба начали осознавать лишь недавно. Опустившись на колени, чтобы их глаза находились на одном уровне, Агния прижалась своим лбом к его лбу, шумно выдохнув. Это был разговор, который не требовал слов. Знахарке было тяжело довериться, но и подвергнуть себя опасности она не имела права – слишком многое стояло на кону. Чувства разрывали её напополам, но подчинить его, даже против воли – жертва, на которую она готова пойти, наступив себе на горло. И на сердце. Басманов, ощутив влагу на своих глазах, с удивлением понял, что это её слёзы. Слёзы, от которых в секунду не останется и следа, ведь Агния, как и он, ненавидела себя за проявление любой слабости. Не контролируя свои действия, он прошелся губами по её щеке от одного глаза к другому, касаясь губами влажных ресниц, сцеловывая слёзы девушки. — Молчи. — тихо сказала она, хватаясь рукавом за его кафтан. — ничего не говори. Он горько усмехнулся, смотря на то, как она не хочет поднимать на него взгляд и тяжело дышит. Когда знахарка наконец осмелела, то в глазах не осталось и слезинки. Лишь вновь обретённая решимость и где-то там, в закромах, спрятанная тоска. Она первая поцеловала его. Вопреки ожиданиям, касание её губ было нежным, но напористым. Басманов выдохнул, притягивая девушку к себе за талию и углубляя поцелуй, но она не позволила, отстранившись первая, чем он был недоволен. — Мало того, что околдовать меня вздумала, так ещё и сопротивляешься, — шепча, он медленно повёл носом по её тонкой шее к уху. — Смилуйся, хо-зяй-ка… — издевательски протянул кравчий, почувствовав, как её рука намотала на себя в несколько оборотов проклятые жемчужные бусы, вынуждая быть ещё ближе. — Вот так, знай своё место. — прошептала Агния, с удовольствием наблюдая, как кривится лицо Фёдора, и огоньки злости вновь начинают вспыхивать во взгляде. Не дожидаясь, пока он ей ответит, девушка вновь притянула его к себе за волосы для поцелуя, в этот раз полностью отдаваясь страсти, прикусывая его губы и не оставляя шанса отстраниться. На секунду опешивший Басманов тут же ответил ей, вторгаясь языком в теплый рот, продолжая их бесконечную борьбу за власть, не желая отпускать в стремлении присвоить и подчинить. Наказать за то, как она поступила с ним. Отстранившись первой, Агния почувствовала, что, если сейчас не уйдет, то рискует остаться в покоях царского кравчего на всю ночь, поэтому когда он, раскрасневшийся и растрепанный, с припухшими от поцелуев губами, покорённый ею, потянулся за лаской вновь, девушка лишь быстро клюнула его в щеку и, на своё удивление, превратившись в воробья с первого раза, вылетела прямиком в открытое окно навстречу холодному ветру. Сердце болело и требовало вернуться назад, но она всё ещё пыталась убедить себя, что то, что происходит между ними не первый месяц — поддаётся контролю. Хотя сама не верила себе ни капли. Вздохнув, девушка направилась к усадьбе Захарьиных, ведь силы были на исходе, а упасть без чувств перед Басмановым было последним, чего бы ей хотелось в завершении дня. Пришла пора платить за тёмное колдовство.

***

Фёдор сидел на деревянном полу, тупо уставившись на сундуки с украшениями, стоявшие в углу. В воздухе витал её запах, а на губах, казалось, остались ожоги от чужих прикосновений. Жемчужные бусы тяжестью на его шее напомнили о себе. В голове пронеслась мысль о том, что существовало на Руси поверье, что жемчуг — есть символ верности. Только кравчему казалось, что в их случае он обозначал совсем другое. По крайней мере — не той верности, о которой поют в былинах и свадебных песнях. Для них это — проверка: на нечестном, на предателе, жемчуг тускнеет, болеет, теряет свет. Он не терпит лжи, не терпит двойного сердца. Эти бусы не как кандалы холопа. Не как ошейник побеждённого. А как напоминание: ты уже не свободен. И она тоже. Вы оба заперты в одной ловушке, где никто не может до конца подчинить другого, потому что сам уже пал. Странный голос твердил, будто знахарка надела проклятое украшение на него не для того, чтобы заклеймить рабство, а потому что иначе не умеет удержать. Потому что боится, что он встанет и уйдёт. Или хуже — останется, но предаст. А жемчуг… он смотрит. Он молчит. Он холодит. И он не врёт. А за окном уже свистит промозглый ветер, унося прочь маленького воробья с раненым сердцем. И он сидит, не вставая с пола, и чувствует, как жемчуг медленно, почти ласково, начинает теплеть от его кожи. Может, и не врёт он. Может, это и есть их правда — такая кривая, злая, горячая и до слёз родная.