180 касаний

Розанов нависает над Шейном, улавливая взгляд, который моментально подчиняется смотрящей в него бездне. Холландер медленно обводит испещрённые генетическими картами и кодами радужки глаз, пытаясь сохранить в памяти каждое преломление света и слияние голубых и зелёных оттенков. Дыхание Ильи касается его приоткрытых губ, соединяясь с отрывистыми вдохами, и Шейн закрывает глаза, когда подаётся навстречу, отдаваясь вжимающемуся в него горячему телу сполна. Он не запомнит.   Ни цветов, ни очертаний.   Ни расположений рассыпанных по выточенному спортивными годами телу родинок. Не запомнит отливающие золотистыми бликами в свете прикроватных ночников тёмно-русые кудри, даже когда он отчаянно вплетётся в них напряжёнными пальцами, слегка оттягивая голову. Даже когда они, покрытые испариной, плавно лягут к нему на вздымающуюся грудь.   Шейн не запомнит изгибы терпких губ, шепчущие странные слова, отдающие глубоким эхом по всему его существу, и не запомнит заволакивающие в свою темноту зрачки, когда тело изогнётся в плавящем разум оргазме. Не запомнит.   Слишком сложно для человеческой памяти. Особенно для его. Шейн знает, пройдёт несколько дней после их последней встречи, и он начнёт забывать. Все штрихи и контуры постепенно потеряют свою чёткость, растворятся во времени, что будет идти неумолимо и мучительно медленно. И Илья Розанов останется призрачными напоминаниями об их ночах и моментах, когда они становятся живыми, насыщенно дышащими и настоящими. Поэтому, когда тёплые, слегка влажные и до безумия соскучившиеся губы вновь прикасаются к его изнывающей желанием шее, и язык неспешно оставляет свои обдающие истомой следы, что заставляют сердце на мгновение остановиться, Шейн впервые мысленно фиксируется: «Восемьдесят один». — Полгода, Шейн, — разгорячённо говорит Илья, одним рывком снимая с Холландера футболку и слегка трясущимися пальцами расстёгивает ремень его джинсов, цепляет пуговицу, быстро растёгивает ширинку и опускается на колени. «Сто восемьдесят дней» — повторяет про себя Шейн, и горчащая мысль отступает, когда Розанов обводит юрким языком головку его члена, затрагивая устье уретры и берёт до самого конца, одновременно оттягивая яички. «Тридцать восемь» — только и вырывается несдерживаемым стоном с закусанных губ, когда он поддаётся вперёд, а Илья расслабляет горло и яростно хватается за ягодицы. Обычные цифры становятся оттисками каждого прикосновения Розанова. Холландер прекрасно знает, что любое физическое взаимодействие оставляет свою индивидуальную память: будь то жёсткое столкновение на льду со своим соперником, ломающее рёбра, или вожделенное, стекающее каплями пота стремление завладеть как можно неистовее и интенсивнее.   Шейн выбирает последнее.   И сделанный выбор даёт ему шанс на выживание, когда их время снова дойдёт до нуля. «Сорок два» — выбивается очередным громким стоном из Шейна, когда пальцы впиваются в его бёдра, грозясь оставить синяки, и Илья, задерживая дыхание, входит в него полностью и прогибает Холландера в пояснице. «Одиннадцать» — отражается содрогаемым телом и скользнувшей вдоль позвоночника рукой, что движется по взмокшей спине и переходит захватом на шею. «Девяносто три» — разливается в нём пульсирующим в висках окончанием и неудержимым «блять, Холландер», когда он сам подходит к краю под динамичными движениями сомкнутых пальцев Розанова. — У нас так мало времени, Шейн, — отрывисто проговаривает Илья, притягивая Холландера ближе к себе, всё ещё пребывающего в волнах эйфории, что свела судорогой икры. — И я возьму всё… — Шесть… — сдавленным шёпотом отвечает Шейн, когда Розанов покрывает его кожу прерывистыми поцелуями. В подсознании вырисовывается таблица, похожая на висящее расписание матчей в каждой раздевалке хоккейных команд. И Холландер в своей манере педантично заполняет каждый день, переименовывая их в «прикосновения», чтобы в моменты особой нужды поочередно возвращаться к определенной цифре.   И это даёт ему дышать ровнее. «Сто два» — рука стискивает ворот лёгкой куртки и быстрым движением затягивает парня внутрь номера. Дверь только отдаётся щелчком, а Илья уже вжимает Шейна в поверхность, не давая сказать и слова. Они всё ещё в игре, всё ещё под действиями адреналина, победы и проигрыша. Розанов властно прикусывает кожу победителя, когда сильной хваткой удерживает его за подбородок пальцами, оставляя пульсирующий след.   Шейн понимает и принимает боль, давая Илье хоть немного отыграться. И это происходит ещё тогда, когда взмокший Илья подлетает к нему после окончания матча и шипит прямо в лицо: — Двенадцать двадцать один. В какой-то момент у цифр, становящихся с каждым днём всё больше, практически добирая нужный объём, появляются свои оттенки и тона. Где-то мягкие, где-то грубые, где-то слишком яркие, а где-то лишь едва ощутимые.   Порой сорванные на полувздохе или проникающие глубже, чем было рассчитано. «Восемьдесят» — скапливаются слезами в уголках глаз, обращаясь бегущими и ломкими дорожками по щекам, когда Розанов разрабатывает Шейна с помощью смазки и пальцев. Холландер прикусывает свою руку, как только Илья затрагивает простату и запрещает в следующие несколько минут кончать. Холландеру сложно сопротивляться, сложно дышать, думать и не поддаваться, чтобы дать последующему новый номер. Он упирается ладонями в грудь Ильи, когда неспеша насаживается на его горячий и влажный до помрачения член и сотрясается с каждым заполняющим его сантиметром. Гулко выдыхая и запрокидывая голову, едва их бёдра соприкасаются, Шейн уже не отгоняет от себя мельтешащее перед кружащим пространство взглядом: «Один».   И «один» становится самым томительным в Розановском «двигайся» и самым цепким в фиксирующей его запястья хватке. Илья изводит его уже не до срываемых до хрипоты стонов, а практически до коленопреклоненного скулежа, когда он хватает Шейна двумя руками за талию и трахает его до собственного животного рыка, вырываемого из горла.   Но Холландер не кончает, направляя остатки своего внимания на красные отметины на руках до тех пор, пока Илья резко не останавливается и не кладёт его на спину, заставляя сминать белоснежные хлопковые простыни до треска и врывается в оглушённость: «Кончай». — Один, — Шейн извивается в оргазменной агонии, что практически разрушает его сознание и даёт только на один момент выдохнуть в реальность пронумерованную грань, когда Розанов, кончив, выходит из него и обхватывает губами его член, разрешая Холландеру наконец излиться. — Что значит «один»? — осипшим голосом спрашивает Илья, возвращаясь к парню, по пути затрагивая углубленным поцелуем сосок, оказываясь в конечном пункте припухших губ Шейна. — Ерунда, — отмахивается улыбкой Холландер и целует Илью, что делится с ним его собственным вкусом. «Пятьдесят восемь» — смотрит на него исподлобья, отворачивается, и кадык Шейна медленно движется вниз.   Ощущения меняются, когда касания обретают какую-то иную форму.   Когда только один взгляд затрагивает все нервные окончания без какого-либо физического взаимодействия. И Холландер не понимает: «Почему?» «Четыре» — садится напротив и, упиваясь своей монументальностью, говорит Шейну раскрыться.   Обнажить себя для неё.   И Холландер поддаётся, припадая, словно взирая на что-то высшее, что ведёт его на свои стороны. И не давая заметить, что обнажая себя, оттягивая крайнюю плоть и медленно ведя вниз по стволу, не отрывая взгляда от наполняющегося до краёв вожделением Ильи, он отдаётся. Полностью.   И Шейн понимает всё ещё саднящее «Почему?» Понимает, когда «четыре» вонзается в него остриём после грубого в своём безразличии секса и нервного, и стираемого: «Мы не разу не…» Лифт стремительно движется вниз.   Шейн, прижимаясь лбом к холодной поверхности, ловит сменяющие друг друга с огромной скоростью цифры на маленьком экране.   Сейчас он хочет, как и его сердце, сделать шаг и ввериться свободному падению, но Холландер прикрывает веки, не позволяя себе увидеть, где случится следующая остановка. «Сто восемьдесят» — неспешно срывает таблицу, оставляя лишь уголки, исчерченные вдоль и поперёк.   Цифры, так тщательно выстроенные, каждая в своем направлении и в своём ракурсе, превращают наполненность ими в полный хаос. Шейн не может дышать, стоя на льду.   Его взгляд мечется от болельщиков в одежде с номерами игроков к табло, показывающему красным, раздирающим лёгкие «три и пять», к пронумерованным формам сокомандников, и он опускается на колени, давая холоду дотронуться до него.   Кажется, что попытка «не забыть» стала его лично сплетенной цепочкой с болтающимся на ней золотым крестиком, что сильнее затягивает свой узел. «Пятьдесят один» — слегка сжимает горло, когда Илья целует его в живот, вызывая мурашки, опускаясь ниже, так медленно, и Шейн сам поддаётся, приподнимаясь и прося. «Тридцать девять» — проскальзывает пальцами ему в рот, надавливая на язык, чтобы губы обхватили их плотнее. Совершая медленные поступательные движения, заставляя закатывать глаза от будоражащего «бери глубже». «Шестьдесят четыре» — прикасается к ямочкам на пояснице, слегка массирует и неспешно двигается к колечку мышц, чтобы новые неизведанные ощущения языка, проникающего чуть дальше положенного, закружили голову и вырвались надрывным «Розанов». «Двадцать семь» — проводит кончиками пальцев по линии челюсти... «Сто тридцать три» — ставит его на колени, открывает рот и входит так глубоко, что Холландер изливается слезами и чувствует, как стекает вязкая слюна... «Десять» — ложится ему на торс и прижимает как можно ближе, давая полностью ощутить каждое движение внутри, оставляя на скуле прерывистые жаркие вдохи... «Семьдесят девять» — щемящее «Шейн» сводит с ума в преддверие оргазма на низком тоне выделяющегося акцента... Холландер не дышит.   Не в оглушительном рёве окончательного матча сезона. Не в столкновении последнего взгляда об не смотрящего на него Илью. Не в моменте, когда осознание подводит к тому, что даже у иррационального есть приближённое значение конца. И даже тогда, когда он стоит перед дверью с нужным номером, что пришло сообщением на телефон, когда он, уходя последним, выключает свет в раздевалке. В попытке сделать глубокий вдох, он знает, что не запомнит.   Не запомнит, потому что он пришёл, чтобы забыть.   Забыть, как дверь распахнётся и Розанов, не поднимая взгляда, пустит его внутрь. Как Холландер остановится, чувствуя, как сжимающее в груди сдавит его сильнее.   Забыть смотрящие на него глаза, отражающие что-то незнакомое, немного пугающее, но, кажется, осмысленное.   Забыть лёгкое блуждание и прикосновение рук к его шее, затылку, как они пробираются по его волосам, словно ища какую-то опору. И Шейн принимает сдерживаемым, но топящим его изнутри приливом, что он никогда не вспомнит теплоту тяжело дышащего тела, прижимающего плотнее к себе. Как мягкость губ остаётся на каждой веснушке. Принимает что-то долго говорящее и уже позабытое на другом языке... Но Холландер запоминает, когда его слуха касается проникающий под кожу шёпот и даёт ему сделать полный вдох: — Двадцать четыре.