Да сбудется Писание
16 января 2026 г., 01:51
Не о всех вас говорю; Я знаю, которых избрал. Но да сбудется Писание: ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою. (Иоанн 13:18)
Он брёл нескончаемо долго по выжженной пустыне собственного сердца. Под ногами хрустел песок, сотканный из обгоревших надежд, а каждый камень был осколком застывшей, въевшейся в душу обиды. Тяжёлое, свинцовое небо давило своей беззвёздной пустотой. Он шёл, ведомый отчаянным упрямством, ибо повернуть назад означало окаменеть, рассыпаться прахом среди этих безжизненных дюн. И тогда из его груди вырвался крик. Не мольба, не зов — дикий, утробный вой, раздирающий глотку, лишенный всякого смысла. Это был вопль существа, вывернутого наизнанку мучительной болью, самым большим предательством. Наступившая тишина обрушилась с чудовищной силой, многократно превосходя любой шум. И в этой выматывающей, звенящей тишине зародился Свет. Не ослепительный, ниспосланный с небес, а мягкий, как первое прикосновение весны. Он пробивался сквозь трещины в мёртвых камнях, мерцал призрачным отблеском в каждой песчинке. Он не изгонял тьму — он прорастал сквозь неё, становясь её неотъемлемой частью. Крик — обнажённая исповедь души, мольба, сорвавшаяся с оков отчаяния. И Эл кричал — о спасении, о милосердии, о последней возможности искупить вину, что нитью призрачной связывала его с миром, где ещё теплилась жизнь. Мёртв… Как это горько и нелепо. Но почему же тогда боль разрывала его изнутри, всепоглощающая, нестерпимая? Предательство — вот её имя. Он стоял пред Ним, с душой, вывернутой наизнанку, опалённой грехом, что чернее самой тьмы. И в звенящей тишине Эл услышал Его голос. Беззвучный, но всепостигающий, он проникал в самую суть, открывая тайны, о которых Эл не смел и помыслить: пророчество, истину, правду, обжигающую, как пламя. И голос этот, эхом отдававшийся в самом сердце: «Всего лишь сорок дней, и душа твоя воспарит в небеса…» «Вот оно что…» — подумал Эл, чувствуя, как Его слова, словно целительный бальзам, обволакивают душу, даря умиротворение, долгожданный покой. Сорок дней… Ирония судьбы, жестокая и прекрасная, не правда ли?***
Штаб-квартира, некогда одушевленная присутствием Эла, теперь тонула в бесконечном трауре. Ягами Лайт, возглавивший расследование, с холодным расчетом понимал, что дни, отпущенные им в этом здании, сочтены. Но пока еще теплилась надежда. Ему предстояло воскресить из цифрового небытия данные, стертые Ватари — задача, осложненная непостижимой сложностью технологий и программ, которыми владели детектив и его верный помощник. Каким бы гением ни был Лайт, даже ему приходилось бороться с этими хитросплетениями кода. В голове Лайта зрел план, в его глазах — гениальный. Он давно решил, что ради собственного спасения должен убрать со своего пути всех, кто был причастен к делу Киры. Любая ошибка — и он обречен. Эл был повержен, и ничто не должно было помешать ему в сотворении его нового, идеального мира. — Я постараюсь восстановить удаленные файлы, — бесстрастно произнес Лайт, окидывая взглядом отца и всю следственную группу. Скорбные лица не трогали его, не вызывали ни тени раскаяния. Такова была воля судьбы, таков был высший замысел. А он, Ягами Лайт, всего лишь смиренный исполнитель этой божественной воли. — И я думаю, нам пора подыскать новое место для штаб-квартиры. Это означало одно: пришло время поставить жирную точку в их странной, запутанной игре с Элом. Он был победителем. Вскоре они действительно нашли подходящее пристанище для новой штаб-квартиры. Несколько дней спустя следственная группа уже собиралась в съемной квартире Лайта, куда он переехал вместе с Аманэ Мисой. Всё шло как по маслу, пока один случай не нарушил его душевное равновесие. Засидевшись допоздна той ночью, он отчаянно искал любую зацепку, любой намек на настоящую личность L. Его имя было вписано в тетрадь Рэм, и Лайт жадно рылся в старых файлах Ватари, которые ему с таким трудом удалось восстановить. И вот она — единственная нить, связывающая Эла с приютом Вамми. Вполне вероятно, что именно там, вдали от мира, прошло его детство, раз у него не было ни родителей, ни родных, кроме Ватари. — Сирота, — пробормотал Ягами, и в его голосе прозвучала не столько печаль, сколько торжество. Это было ему на руку. Теперь, когда никто не знал, что Эл Лоулайт работал с ним бок о бок над этим делом, он мог беспрепятственно использовать имя L, контролируя японскую полицию и СМИ. В полумраке кабинета Лайт откинулся на спинку стула, тщетно пытаясь расслабиться. Кофе давно остыл, а сон все не приходил. И тут, бросив случайный взгляд в сторону, в темный проем между кабинетом и коридором, он почувствовал, как по телу пробегает ледяной озноб. Он замер, стараясь не дышать, боясь поверить собственным глазам. Но он слышал, как бешено колотится сердце, подгоняемое животным страхом. Нет… Этого не может быть. Ягами не отрывал взгляда от темного проема, и когда глаза стало нестерпимо жечь, он судорожно проморгался, растирая лицо руками, словно пытаясь стряхнуть с себя этот липкий, всепоглощающий ужас. Склонившись вперед, он спрятал лицо в ладонях, зажмурившись. — Не может быть… Мне нужно поспать… Он изо всех сил убеждал себя, что мозг играет с ним злую шутку, что это всего лишь галлюцинации, порожденные усталостью. Сделав глубокий вдох, Лайт медленно опустил руки и открыл глаза, устремив взгляд прямо в дверной проем. И он подавил в себе вспыхнувшие было эмоции, потому что там никого не было. Это нормально… Галлюцинации… Он только недавно одержал верх над своим врагом, и его психика все еще находилась в состоянии крайнего напряжения. Это было… не страшно. Ему просто нужен отдых. Поднявшись со стула, Ягами направился к выходу из кабинета, как вдруг… голос, до боли знакомый, заставил его замереть на месте. И волна паники с новой силой захлестнула его. — Лайт, я думал, ты будешь рад меня видеть. Ягами стоял, словно парализованный, ноги и руки налились свинцом, а глаза лихорадочно бегали по сторонам. Но перед собой он никого не видел. Чья-то жестокая шутка? Запись голоса? Что… Что это, черт возьми, было!? — Тебе стоит повернуться, если ты действительно хочешь меня увидеть, — прозвучал проницательный голос Эла, и Лайт, будто повинуясь чужой воле, медленно повернулся к своему столу. — Нет… — выдохнул он, и этот шепот больше походил на предсмертный хрип. На его стуле, неизменно поджав колени к груди, сидел Рюдзаки. Эл ничуть не изменился, вот только была одна маленькая, но крайне существенная деталь: Эл был мертв. — И я рад встрече, — флегматично прокомментировал детектив. Он поднялся со стула, но стул даже не шелохнулся, словно на нем и не было никакого веса. Эл казался невесомым, скользящим по полу. Его взгляд скользил по кабинету Лайта, изучая книги на полках и важные документы по делу Киры. — Я рад, что вы смогли восстановить большую часть цифровых документов, — он провел большим пальцем по губам, щурясь и читая названия папок. — Как продвигается расследование? Как ни абсурдно, Лайт не верил своим глазам, но нутром ощущал непоколебимую уверенность в реальности происходящего. Перед ним стоял Эл, живой и осязаемый. Могла ли галлюцинация быть настолько убедительной? Это было нечто иное, чуждое, но не Эл. Имя, вписанное в Тетрадь Смерти, обрекало на небытие. Но действительно ли "Эл Лоулайт" было настоящим именем гения? Не обманула ли его Рэм? Нет… Это невозможно. Лайт, крадучись, сделал несколько шагов навстречу детективу. Эл, с непроницаемым лицом, чуть повернул голову, встречая настороженный взгляд Ягами. — Эл… Ты… Уголки губ Рюдзаки странно дрогнули, словно он боролся с желанием прервать Лайта, но он передумал, давая ему шанс произнести это слово, звучавшее как признание поражения. Наблюдать за этой борьбой было почти забавно. Но Ягами замер, не договорив. Он стоял, словно в ловушке полумрака своего кабинета, вперив широко раскрытые глаза в того, кого собственноручно лишил жизни. Единственным его желанием было — протянуть руку, ощутить тепло тела своего врага. И рука, словно ведомая этой мыслью, потянулась к Элу. Детектив не шелохнулся. Он скользнул взглядом по протянутой ладони, и вдруг, сухо усмехнувшись, шагнул навстречу Ягами. Лайт, охваченный паникой, отпрянул назад с такой резкостью, что на мгновение потерял равновесие и, упершись ногами в диван, схватился за его спинку. Его взгляд по-прежнему был прикован к Рюдзаки. Тишина между ними звенела. — Скажешь что-нибудь? — Эл склонил голову, его поза была расслабленной, нарочито небрежной. Лайт не находил слов. Все внутри него сжималось в тугой клубок, грозя взорваться криком. Страх пронизывал каждую клеточку тела — неистовый, всепоглощающий. Казалось, он столкнулся лицом к лицу с самим Дьяволом, но нет… Это было гораздо хуже. Эмоции одержали верх. Голос Ягами дрожал, грозясь сорваться: — Нет… Не… Это не… правда… — Почему же? — тихо спросил Рюдзаки. Он, бесшумно ступая, приблизился, вглядываясь в самые глубины глаз Ягами. Во взгляде Эла читались лишь усталость, смирение и… что-то непостижимое, до чего Лайту никогда не дотянуться. — Я здесь, и это правда, Лайт-кун… «Лайт-кун». Он помнил, как Эл называл его так. В те дни, когда между ними царило подобие дружбы, когда их связывало нечто большее, чем просто цепь. Между ними была связь, хрупкая и необъяснимая, которую Кира безжалостно разорвал. — Ты… мёртв, — дрожь в голосе не унималась. Лайт говорил, словно задыхаясь. Эл скользнул взглядом от глаз Лайта к подбородку. Его ладонь невесомо коснулась щеки Ягами, но Лайт не почувствовал ни прикосновения, ни чужого дыхания, ни стука сердца. — Я и вправду мертв, — согласился Рюдзаки. — И ты сейчас плачешь из-за моей смерти? — в голосе его прозвучало удивление. — Что? — Лайт моргнул, отстранился, поднес ладони к лицу и почувствовал влагу. Он действительно плакал, но… не из-за смерти Эла. Нет, не из-за него. Этого не может быть. Он вновь повернулся к Рюдзаки, собрав всю свою волю, чтобы обуздать бушующие эмоции. — Почему ты здесь? Кто ты такой? Ты должен быть мертв! Рюдзаки сам не горел желанием здесь находиться, но он не завершил свое дело. Даже осознание того, что дело Киры будет доведено до конца другими, не давало покоя душе Эла Лоулайта. Ему предстояло провести долгие дни в мире живых, прежде чем обрести покой в ином мире. Что ж, Эл бессилен перед Словом Свыше.***
За окном робко алел рассвет, но Лайт лишь недавно провалился в измученный сон, сражённый бурей прошедших событий. Он рухнул на диван, словно вырванная из земли статуя, бездыханный и неподвижный. Рядом, тенью, застыла фигура Рюдзаки, в безмолвном наблюдении за спящим Ягами. Эл… он был в смятении. Истинная цель его нисхождения на землю ускользала, растворялась в тумане. Минувшей ночью Лайт вновь продемонстрировал свою позицию в карательной миссии, и в душу детектива закралось сомнение: возможно ли изменить саму суть Ягами Лайта? Возможно ли оградить его от неминуемого мрачного будущего? Рюдзаки откровенно признался, что не сможет покинуть этот мир раньше, чем через сорок дней. И в глубине души предпочитал вернуться в загробный мир, чем быть беспомощным свидетелем того, как "Кира" разрастается в душе Лайта, словно зловещий цветок. Когда сон, наконец, смилостивился над Лайтом, что и не удивительно, Эл провел бесконечные часы в четырех стенах, вдруг резко повернув голову к двери. Рассвет давно заявил о своих правах, и квартира начинала просыпаться. Аманэ Миса, обнаружив себя в одиночестве в постели, отправилась на поиски Лайта. Войдя в кабинет, её лицо омрачилось тенью грусти. Рюдзаки, встретившись с ней, ощутил странный дискомфорт, непривычную неловкость. Он ведь знал правду — Аманэ Миса была вторым Кирой… Как это печально. Ведь эта девушка вызывала у него даже… симпатию. Её умственные способности были весьма незаурядны, она была талантливой. Не замечая причины бессонной ночи Лайта, девушка бесшумно подошла к дивану, бережно накрыла спящего парня краем пледа и замерла, словно любуясь его безмятежным лицом. Эл приблизился, взглянул на Лайта глазами Мисы и невольно вздохнул. Лайт и в самом деле был поразительно красив. Неудивительно, что, используя свою природную красоту и острый ум, он так легко манипулировал окружающими. Сам Рюдзаки едва не попался в сети его обаяния, хотя… были моменты, когда он отчаянно хотел, чтобы Лайт оказался невиновен. Но жестокая правда не оставила ему выбора. Лайт медленно открыл глаза, и, увидев перед собой Мису и Рюдзаки, испытал странное дежавю. Однако здравый смысл мгновенно вернулся к нему, воскрешая в памяти события минувшей, мучительной ночи. Резко вскинувшись, юноша сел на диване, глядя на ошеломленную Мису. Эл же, казалось, растворился в воздухе, словно призрак, и оказался чуть дальше от Мисы. Призрак… — Миса… — Лайт, Миса опаздывает на работу! — воскликнула девушка, оставив легкий поцелуй на щеке парня и направившись к двери. — Я буду вечером! Моги сообщит тебе, когда я вернусь! — А… ага, — пробормотал Лайт, все еще ощущая остатки сна. Его взгляд метнулся к Рюдзаки, словно в ожидании чего-то. Эл, вскинув брови, с любопытством уставился на Лайта: — Ты ждешь и моего поцелуя? Парень сдавленно вздохнул, спрятал лицо в ладонях и вновь укрылся пледом, надеясь, что все еще спит. Он мечтал, чтобы все было просто: проснуться, и чтобы кошмарный призрак L исчез сам собой. Но Рюдзаки все еще был здесь. Лайт следил за его бесцельными метаниями по кабинету, пытаясь понять, чего ждать дальше. Очевидно, Миса не видела его. Значит, его мог видеть только сам Ягами. Хотя… возможно, был еще кто-то, способный увидеть этого призрака. Если, конечно, это не было лишь плодом его воспаленного воображения… галлюцинацией. — Рюдзаки, — вдруг тихо произнес Лайт. Это имя сорвалось с губ так легко, словно он не держал еще не остывший труп этого человека в своих руках. Эл заинтересованно посмотрел на Ягами. И юноша продолжил: — Ты виделся с Рюком? — С Рюком? — переспросил детектив. — С шинигами… — Нет, я знаю лишь Рэм, — честно признался он. — Она ведь убила меня, очевидно, по твоему приказу. Да, точно… Эл не был глупцом. В тот момент, когда его сердце остановилось, он все понял, и, вероятно, даже больше, чем Лайт хотел ему показать. Ягами нахмурился, продолжая изучать его взглядом, но Эл просто… стоял. Он не совершал ничего, за что его можно было бы сейчас возненавидеть. Он не мог помешать планам Лайта, Эл был… бессилен в своей призрачной форме. Лайт принял решение: он сможет просто игнорировать его, ведь этот надоедливый призрак не представляет никакой угрозы.***
Следующие дни тянулись в тягостном спокойствии, нарушаемом лишь призрачным преследованием Лайта. Однажды, снедаемый яростью из-за непрекращающегося потока язвительных замечаний, Ягами машинально замахнулся на Эла, забыв о его бесплотности. Рука прошла сквозь призрачную фигуру, и Лайт, потеряв равновесие, с силой ударился лбом о стену. К счастью, этот приступ безумия случился в отсутствие Мисы и членов группы расследования, так что странное поведение Лайта осталось незамеченным. — Лайт, преступники продолжают умирать, — голос отца звучал подавленно и встревоженно. Кира распространял свою власть, словно чума, захватывая все новые и новые страны. — Неужели… нет ни единой зацепки? Он словно сорвался с цепи! — Ягами-сан, вы подметили очень точно. Лайт-кун действительно сорвался с цепи. Мне так жаль, — прозвучал ехидный голос Рюдзаки, заставив Лайта бросить на него испепеляющий взгляд. — Но ваш сын — отвратительный лжец. И он будет лгать вам снова и снова… Может быть, Лайт-куна стоит снова вернуть на цепь? Несмотря на то, что слова Рюдзаки были слышны лишь ему одному, Лайт настороженно огляделся, замечая лишь сосредоточенные лица детективов, поглощенных работой. — Отец, рано или поздно Кира допустит ошибку. Мы не должны опускать руки, — произнес Лайт, стараясь придать своему голосу уверенность. — Лайт-кун прав! — ободряюще воскликнул Мацуда. — У нас есть Лайт! С ним мы справимся даже без L! — Мацуда-сан, я и не подозревал, что во мне может возникнуть еще большее разочарование, — прокомментировал Эл, заставив Лайта с трудом сдержать вспышку гнева. Лайт вновь погрузился в работу, просматривая информацию о новых смертях от сердечного приступа, и втайне ликовал, отмечая, что Миса отлично справляется со своей задачей. После смерти L Кира, словно осмелев, начал действовать все более открыто, и общество постепенно осознавало, что власть теряет контроль над ситуацией, медленно сдавая позиции. Уже совсем скоро, казалось Ягами, даже президент США отдаст все свои полномочия Кире. В душе Ягами разливалось ликование. Его мечта о новом, идеальном мире вот-вот должна была воплотиться в реальность, и он сможет явить миру общество, очищенное от преступности. — Думаешь о своем новом мире? — монотонный голос разорвал ход его мыслей, и Лайт, непроизвольно вздрогнув, взглянул на Рюдзаки. Тот, словно материализовавшись, сидел в соседнем кресле, устремив взгляд прямо перед собой, на экран компьютера, где отображалась часть списка жертв сердечного приступа за последнюю неделю. Ягами на мгновение охватило чувство дежавю… Такое знакомое и щемяще-приятное ощущение… Лайт понимал, что не может ответить, пока в комнате находятся другие детективы, и потому промолчал, возвращая взгляд к монитору. Но Эл не нуждался в ответе. Он настолько хорошо изучил Лайта и Киру, что читал их мысли с пугающей легкостью. — Странно, когда массовый убийца мечтает о мире без преступности, при этом совершая самые чудовищные злодеяния, — продолжил детектив, словно рассуждая вслух о чем-то крайне важном. — Тебе не кажется, что пора остановиться? «Нет», — одна эта мысль отразилась на лице Лайта жестокой гримасой. — Я понимаю тебя… в какой-то степени. Но, честно говоря, ты заходишь слишком далеко, — Рюдзаки вновь попытался переубедить его, хотя и понимал, что словесные увещевания бесполезны. С Ягами Лайтом нужны были жесткие меры, а он, Эл, был лишен возможности даже прикоснуться к нему. Как прискорбно… — В этом мире всегда найдутся те, кто осознает, что Кира — вовсе не символ справедливости. И тогда твоя борьба со мной будет продолжаться до конца твоих дней. Лайт стиснул зубы, едва сдерживая рвущийся наружу гнев. Не дрогнув ни единым мускулом, он изобразил спокойствие, даже нарочито потянулся, вставая с кресла. Он тут же бросил мимолетный взгляд на часы. — Уже поздно, — устало потер переносицу Лайт, поворачиваясь к детективам. — Думаю, продолжим завтра. — Ты прав… — тень скорби промелькнула на лице Соитиро. Он откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза, и тяжело вздохнул. — Мне его действительно не хватает, — тихо проговорил он, взглянув на Лайта. В комнате повисла тягостная тишина, в лицах следователей застыла скорбь. Лайт знал — они все еще не могли смириться с потерей, привыкнуть к пустоте, что оставил после себя Эл. Рюдзаки, стоявший рядом с Лайтом, смотрел на детективов взглядом потухшим, безжизненным. Не оттого, что утратил чувства, но оттого, что земные дела давно перестали его заботить. Свой путь он прошел, незачем оглядываться. Лишь покоя жаждала его душа. — Лайт, ради отца… — едва слышно прошептал Эл, плечи его поникли, взгляд угас. — Прекрати это безумие… — Отец, Рюдзаки был слаб, — в голосе Лайта не дрогнуло ни единой ноты. Ответ, адресованный не только отцу, но и Элу. После паузы добавил: — Но мне тоже его не хватает… И ради его памяти, мы поймаем Киру. Ягами направился к своей комнате, оставляя следователей наедине со своими мыслями. Эл проводил его взглядом, стоя неподвижно. Взгляд его упал на мужчин, и он с удивлением отметил влажный блеск в глазах Соитиро Ягами. Тот снял очки, потер глаза и опустил голову. Нельзя сказать, что Эл испытывал к этому человеку сильные чувства, но… это было трогательно. Медленно приблизившись к плачущему мужчине, Рюдзаки опустился перед ним на корточки и положил руку на плечо, но коснуться по-настоящему не смог. — Ягами-сан, я постараюсь… Сделаю все, чтобы Кира исчез из души Ягами Лайта. Я… постараюсь… В одно мгновение Соитиро поднял голову, и взгляд его стал нежнее, в нем промелькнуло что-то светлое. Тут же лицо его изменилось, он вытер слезы и резко поднялся на ноги, словно преисполнившись решимости. — Нам пора по домам, — объявил он коллегам, и группа следователей поспешно покинула комнату. Эл был поражен столь внезапной переменой в настроении Соитиро. Эти слезы Рюдзаки видеть не хотел и чувствовать не желал, ибо казалось ему, будто он ощущает чужую боль, словно душа умершего чувствовала слезы, пролитые по ней, и оттого страдала. И только что Эл хотел унять боль Ягами Соитиро. Неужели это и впрямь получилось? Границы своих возможностей он еще не определил, но… понимал, что не может касаться людей, двигать предметы и что его никто не слышит, кроме Лайта. Если его послали сюда вырвать Киру из души Ягами Лайта, возможно ли, что он и вправду сможет это сделать, не касаясь Лайта по-настоящему? Показать ему, что он потерял?***
Десять дней минуло с тех пор, как призрак Рюдзаки начал свое преследование Лайта. Тот убедился — никто не видел эфемерную фигуру Эла, ни единый живой человек. Даже Рюк, обычно столь чуткий к потустороннему, не выказывал и тени удивления. Значит, удел шинигами — видеть лишь богов смерти, а не призраков… Логично. Рэм непременно сообщила бы Мисе, будь у них такая способность, а та, словно болтливая птичка, тут же вынесла бы эту тайну Лайту. Впервые за долгое время, Лайта всерьез задумался о жизни после смерти. Что ждет души, оторвавшиеся от бренного мира? Существует ли Тот Самый Бог, сотворивший Адама и Еву? Райские кущи или геенна огненная? Какая участь уготована ему, Ягами Лайту, после кончины? Он, конечно, лелеял мечту править миром долгие годы, но прекрасно понимал — Смерть, рано или поздно, придет и за ним. Он — всего лишь человек, а значит, его дело должно перейти к достойному преемнику. Возможно, тому, кому по наследству достанется Тетрадь Смерти и бремя имени Киры. Мысли эти не раз посещали его, но до сих пор он не решался принять неизбежность ухода. Да и женщины, как назло, не вызывали в нем особого интереса… Поздней ночью, когда Миса уже погрузилась в сон, Лайт, под незримым, но ощутимым взглядом Эла, покинул спальню. Детектив последовал за ним, двигаясь с нарочитой непринужденностью, руки спрятаны в глубоких карманах широких брюк. Его поза, его расслабленная походка — словно вызов, напоминающий о прошлом. — Собираешься пополнить Тетрадь именами злодеев? — прозвучал тихий вопрос Рюдзаки. — Знаешь, Лайт-кун, ты мог бы с блеском окончить университет, найти скромную, любящую девушку, создать семью… Пойти по стопам отца, стать полицейским. Разве тебе не хочется жить в мире, где имя Киры не вселяет ужас в сердца людей? Даже те, кто ни разу не преступил закон, живут в страхе. — Рюдзаки, сколько ты ещё намерен за мной следовать? — огрызнулся Лайт, игнорируя его слова. Он вошел в кабинет, включил ноутбук и бросил взгляд на застывшую у двери призрачную фигуру. — Остался месяц, — честно признался Рюдзаки, останавливаясь у окна, откуда открывался вид на мерцающие огни ночного города. — Знаешь, ты мог бы хотя бы на мгновение задуматься над моими словами. Как ни странно говорить это тебе, человеку, который больше не скрывает своего истинного лица при мне… Но все же, подумай, сколько жизней ты отнял, даже не записав ни единого имени в свою тетрадь. Люди совершают самоубийства, движимые страхом перед Кирой. — Это не моя вина, — отрезал Ягами, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку кресла. — Слабые люди не имеют права на существование. — И это — идеология Киры? Его мировоззрение? Его справедливость? Ты сам веришь в то, что говоришь? — Рюдзаки казался искренне озадаченным. — В чем заключалась твоя первоначальная цель? Ты карал преступников, но в итоге решил избавляться от всех, кто казался тебе неугодным. Когда человек убивает неугодных ему людей, кем он становится? Преступником. И его отправляют в тюрьму за убийство. Ты понимаешь это, Лайт, лучше любого прокурора. Ягами, твоя грань справедливости стерлась давным-давно. Ты сам перестал отличаться от тех, кого так яростно преследуешь. С каждым словом терпение Лайта истончалось, словно натянутая струна, пока, не выдержав, он резко поднялся со стула, устремляясь к неподвижной фигуре Рюдзаки. — Рюдзаки, не прикидывайся святошей, — прошипел он, впиваясь взглядом в глаза детектива. — Осмелишься утверждать, что ради своей цели ты не жертвовал жизнями? Не нарушал закон? Ты сам, словно марионеткой, дергал за ниточки, чтобы довести дело до конца. Сам толкнул в мои руки преступника, выдававшего себя за L. Да, я убил его, но в его смерти роль сыграл именно ты. — Я и не говорил, что свят, — едва слышно прошелестел Рюдзаки. — Мы оба запятнали себя этой историей с Кирой. — Тогда почему я — злодей, а ты — герой? — не унимался Ягами. Ярость клокотала в нем, подталкивая к удару, но он сдержался, помня, если он сорвется, то вновь пройдет сквозь фигуру детектива. — Разве избавить мир от преступности — это не благородная цель? Смысл их словесной баталии начал размываться, и Эл поспешил вернуть разговор в нужное русло: — Речь не об избавлении мира от преступности, а о невинных жертвах, умирающих из-за твоей маниакальной идеи доказать значимость Киры. Зачем ты сеешь зло, прекрасно осознавая последствия? Лайт был в ярости, но впервые слова застряли у него в горле. Он помнил себя без тетради. В те дни его разум был чист, но словно чего-то не хватало, важной детали, из-за которой он считал действия Киры злом. И в глубине души он признавал правоту этой части себя, осуждавшей преступления Киры. Но тот невинный мальчик, не знавший вкуса абсолютной власти, был бессилен против воли Лайта. Взгляд Эл, острый и пронзительный, словно лезвие, резал Ягами насквозь. В нем не было больше места сомнениям, лишь уверенность. И невыразимая боль преданного друга. Ягами чувствовал её. — Я знаю, что творю, Эл, — лицо Лайта исказила гримаса ожесточения. — Я создаю новый мир. Он отвернулся, направляясь к своему рабочему месту, как вдруг Эл произнес: — Мне дали сорок дней, чтобы остановить тебя, Кира… Ягами Лайт. Я знаю, ты веришь в свою правоту, но хоть раз задумайся: я прикоснулся к тому, что ждет нас за гранью, и знаю, куда ты попадешь. Как ты думаешь, где твое место? — Так, значит, Рай и Ад существуют? — прошептал Лайт, словно обращаясь в пустоту. — Я не видел Рая, — ответил Эл, и Лайт, обернувшись, увидел в глазах детектива отблеск невыразимой муки. — Ты был… в Аду? — Я не был ни в Раю, ни в Аду, Лайт-кун, — Эл склонил голову набок, его лицо исказила тень страдания. — После смерти моя душа корчилась от боли предательства, и, кажется, я был готов низвергнуться в ад. Ты знал, что предательство — самый страшный из грехов? Моя душа была растерзана им… я был убит горем. Ты даже представить себе не можешь, каково это — испытать подобное. И вдруг… я услышал голос, говорящий со мной не на человеческом языке. Это был язык душ, понятный всем мертвым. Лайт медленно опустился на стул, словно под тяжестью невидимого груза, не ожидая подобного откровения. — Ты слышал Бога? — Полагаю, это был Он, — эхом отозвался детектив. — И Он дал мне четкие указания, Лайт-кун. — Зачем? — отрезал юноша, в голосе звенела сталь. Странное, липкое чувство страха сдавливало грудь, словно удав. — Ты умер, но почему Бог не уберег тебя от смерти? Ты бы продолжал делать то же самое… — Ты стал исполнителем Писания, что лишь подчеркивает Божий промысел, — коротко бросил Рюдзаки. — Ты должен был умереть, чтобы?.. — Чтобы Кира исчез. Моя смерть вновь возвратила меня в этот мир, чтобы завершить волю Господа, ты понимаешь? — он сделал несколько шагов, и вот уже тень Рюдзаки нависла над Лайтом. Казалось, смысл слов Эла проникал в сознание Лайта, как яд. Всё происходящее — не случайность, не стечение обстоятельств. Если это промысел Божий, то какова роль Лайта во всём этом? Кто он — марионетка или злодей? Впервые сомнение закралось в его душу, словно трещина на безупречной глади зеркала. Впервые возникло ощущение, что кто-то пишет его историю, что мир вокруг — лишь декорация. И он — всего лишь пешка в чужой игре. Он поднял взгляд на Рюдзаки, и внезапно, с пугающей ясностью, осознал, что его жизнь предопределена, и он бессилен что-либо изменить. Если Бог знал обо всех убийствах, то о райских местах можно было забыть. Ад? К этому он готовился испокон веков… Но как бы Эл ни пытался посеять зерно сомнения, Лайт не сможет избавиться от Киры. Они сплелись воедино, словно корни древнего дерева, и никто не в силах вырвать его из души Ягами Лайта.***
L, чьё место занял Лайт, в параллель занимался мелкими расследованиями, поддерживая легенду о своем существовании. Конечно, L был создан японской полицией, но это хоть немного успокаивало общественность, да и связи L были слишком ценными, чтобы их терять. Высшие чины доверяли ему безоговорочно. Лайт много раз выдавал себя за L, будучи его напарником, и Рюдзаки никогда не возражал, словно давая Лайту право на эту роль. Раньше это не вызывало вопросов, но теперь… Если задуматься, Эл всегда проявлял к Лайту особый интерес, позволял больше, чем позволял бы простому подозреваемому. Ватари порицал такую снисходительность, но Лайт уже тогда чувствовал себя особенным для детектива. И… он хотел бы оставаться таким всегда. Миса уехала на съемки сериала в другой город, и в квартире стало непривычно тихо. Холодная пустота давила на плечи. Поймав себя на мысли, что в компании Эла было спокойнее, Лайт затеял разговор. Ему так давно не хватало равного собеседника, острого ума, с которым можно было бы вести интеллектуальную дуэль. Странность заключалась в том, что Рюдзаки предпочитал делать вид, будто лежит на кровати рядом с Ягами, что удивляло. Это заставляло ностальгировать по временам, когда они были скованные одной цепью. — Не хватает звона цепи, — вдруг произнес Эл, словно прочитав его мысли. — Нет, спасибо, — помрачнел юноша, повернувшись к детективу. — Наручники натирали, помнишь? — Ага, — в голосе Рюдзаки проскользнула усмешка. — Это было моим наказанием. — Я думал, твои обвинения — это уже достаточное наказание, — фыркнул Лайт, отворачиваясь. — Я спать. — Спокойной ночи, Лайт-кун, — отозвался Рюдзаки, словно они и впрямь вернулись в прошлое. — И тебе, Рюдзаки, — машинально ответил Ягами, но тут же замер, осознав свою ошибку… — Я не могу спать. — А… ага, — Лайт натянул одеяло до подбородка, чувствуя себя неловко. Когда-то, будучи связанными цепью, Лайт заставлял Рюдзаки спать, считая это своим долгом. Эл нуждался в отдыхе. И когда, наконец, детектив сдавался, наутро Лайт просыпался, чувствуя тепло чужого тела рядом. Это, конечно, было невинно, но взгляд Лайта всегда задерживался на их соприкасающихся руках. По ночам он невольно прижимался лицом к вороту его футболки, чувствуя тепло его плеча. Эти моменты вызывали странную смесь стыда и… чего-то еще. Сейчас он не проснется, прижатый к его плечу; не закинет на него руку, словно помечая свою собственность; не станет любоваться спящим Рюдзаки, как завораживающим произведением искусства. Сейчас уже ничего не будет как прежде.***
Лайта начала терзать мысль о грядущей судьбе. Каждый день, словно крадучись, он выуживал у Эла обрывки информации о загробной жизни, готовясь к наихудшему исходу. Их беседы разрастались до необъятных размеров, однажды коснувшись даже Библии. Лайт, по своему складу ума, был скептиком в отношении священного писания. Нет, он читал его, но воспринимал как искусно сплетенный вымысел. Всего лишь книга, написанная человеком. Кто мог поручиться за истинность её содержания? Эл же, напротив, относился к ней с большим вниманием. И теперь, Ягами был готов поверить ему, ведь перед ним предстало осязаемое доказательство существования Бога. Эл говорил с ним, был свидетелем его явления, слышал его голос, побывал на той стороне, ощутив острую боль от самого страшного человеческого греха. Предательства… Как Иуда предал Иисуса, так и Лайт предал Эла. Эта параллель казалась немыслимой, но неотступно преследовала его, заставляя задуматься. Иисус прощал, Иисус любил и был милостив. Но способен ли Эл простить Лайта? — Лайт, — голос отца вдруг разорвал пелену его мыслей, заставив Лайта обернуться на стуле. — Что? — Мацуда спрашивает, заказывать ли тебе ужин? — Ягами Соитиро был обеспокоен состоянием сына, ведь несколько его предыдущих обращений остались без ответа, будто Лайт был глубоко погружен в собственные размышления. — Нет, — юноша отрицательно покачал головой, ощущая скованность в плечах. — Я не голоден. Соитиро кивнул в знак согласия и отправил сообщение Мацуде. Спустя несколько мгновений тишины, Лайт заговорил вновь: — Пап, у меня есть к тебе вопрос, — он подался вперед, сложив руки в замок. Отец проявил неподдельный интерес. — Я слушаю, — с присущей ему серьезностью ответил Соитиро, готовый внимать каждому слову сына. Вопрос, который собирался задать Лайт, был странным и неожиданным. Он никогда прежде не затрагивал эту тему, и, честно говоря, Лайт даже не знал, какого мнения придерживается отец. Тщательно подбирая слова, Лайт начал: — Теперь, когда мы убедились в существовании Богов Смерти, — он отвел взгляд, устремив его на пустую чашку, стоявшую на журнальном столике. Эл, сидевший в соседнем кресле, даже не дрогнул, но внимательно слушал. — Но… Веришь ли ты в существование Ада и Рая? Что если… Бог, тот самый, Всевышний, наш Создатель, существует? И ему известно, что уготовано нам? Как думаешь, человек, погрязший в грехе, совершивший преступления, может ли покаяться и обрести Рай? Лишь после этих слов Эл медленно повернул голову в сторону Лайта, погрузившись в глубокие раздумья. Но он молчал, как и молчал Ягами Соитиро, глубоко тронутый вопросом сына. Лайт понимал, какие муки уготованы грешнику в Аду. И он сам являлся грешником, согласно библейским законам. Но что есть покаяние? Что есть прощение? И что происходит с душой, когда её прощают? Рай звучал заманчивее Ада, но мысли о том, где ему хотелось бы оказаться, были проявлением чистого эгоизма. Он не сможет покаяться так, чтобы заслужить прощение. И только сейчас, когда Кира безвозвратно слился с Ягами Лайтом, он осознавал, что с ним происходит. Он был пропитан тьмой настолько, что иного пути для него не существовало. Ягами Соитиро погрузился в серьезные раздумья. Прежде он никогда не задавался подобными вопросами, но слова сына заставили его взглянуть на мир под другим углом. — Мне кажется, если человек искренне, всей душой стремится к прощению, без лукавства и злого умысла, то он непременно его получит. Душа, искренне раскаявшаяся, сможет найти пристанище в Раю. Слова, которые жаждал услышать Лайт. Слова, от которых сердце его замерло в надежде. Если он будет искренен, то сможет получить… желаемое? Тишину нарушил голос Рюдзаки: — Твой отец попадет в Рай, Лайт-кун. Чего нельзя сказать о тебе, если ты не избавишься от Киры. Лайт резко поднялся с места. Ему требовалось больше воздуха, больше свободного пространства. Ему необходимо было все обдумать… Он не хотел в Ад. Но и отказаться от того, что он так долго строил, он был не в силах. Его рука не поднимется. Всё случилось стремительно: Лайт выскочил из квартиры, на ходу натягивая куртку поверх тонкой кофты. Солнце давно утонуло в багровом закате, а колючий ветер, словно очнувшись, набросился на него, обжигая кожу холодом. В груди словно расцветал панический бутон, сжимая горло невидимыми тисками, лишая воздуха. Он задыхался в собственной реальности. «Дыши… Просто дыши…» Ягами брёл по пустынной улице, судорожно хватая ртом воздух, пытаясь унять дрожь. И вдруг, из ниоткуда, словно тень из ночи, рядом возник Эл. Двигаясь в унисон, он смотрел прямо перед собой, не выдавая ни единой эмоции. Лайт скользнул по нему взглядом и резко остановился. Сердце колотилось в бешеном ритме, сбивая дыхание. Страх — липкий и всепоглощающий — сковал его. Ему стало страшно. Он боялся. Впервые Лайт ощутил эту парализующую эмоцию. — Эл… — голос Ягами звучал неестественно хрипло. Рюдзаки медленно повернулся к нему, и они застыли посреди безлюдной улицы, под покровом усеянного звездами ночного неба. — Скажи… для небес я — чудовище? — Не имеет значения, кем ты кажешься небесам, — тихо ответил детектив. Его голос был мягким, словно шёпот ветра. — Перед тобой стою я, Лайт-кун, а не всевышний. И важно лишь то, кем ты являешься в моих глазах. Ведь именно мне предстоит принять твоё раскаяние, если оно случится. Принять раскаяние… Кира должен раскаяться? Сама мысль об этом словно удавкой сжала горло Лайта, перекрывая доступ кислорода. Он был убежден в своей правоте, в необходимости карать преступников. Да, сейчас люди трепещут, но это лишь временная мера. В будущем наступит светлый мир, где каждый сможет с гордостью сказать, что Кира — спаситель и создатель этого нового мира. Это всегда было его заветной целью. Раскаяние? О каком раскаянии может идти речь, если Лайт творит добро, которое оказалось не под силу даже самому Богу? — Я не… — Лайт запнулся, почувствовав, как невидимая сила сдавливает его изнутри, не позволяя вымолвить ни слова. Инстинкт подсказывал, что стоит ему продолжить, стоит возразить, произойдет что-то непоправимое. Рюдзаки понимал его. Возможно, в этом мире не было никого, кто мог бы постичь глубину души Ягами Лайта. Однажды, давным-давно, у Эла была мечта. Мечта, которой никогда не суждено было сбыться. Мечта о жизни бок о бок с Лайтом. О совместной борьбе с преступностью, о расследованиях, которые они проводили бы плечом к плечу, о счастливой жизни, разделенной на двоих. Это «вместе» сейчас казалось чем-то невыносимо далёким. Как же Эл мог так попасть под влияние этого человека? Вопреки здравому смыслу, рядом с Ягами Лайтом его покидал холодный рассудок. Он был очарован. В этом юноше он видел ту искру, тот огонь, которого так не хватало самому Рюдзаки — дерзость, азарт, страсть и невозмутимое спокойствие. Лайт был безупречен снаружи, но внутри его душа гнила, отравленная тьмой. Эл боялся, что вскоре эта чернота проступит на лице человека, который всё ещё мог заслужить прощение. — Лайт-кун, пойдем обратно, — тихо попросил Рюдзаки. И Лайт, словно завороженный, пошел за ним, повинуясь чему-то глубоко внутри. Устремив взгляд на спину детектива, он вдруг осознал — это Эл. Он даёт ему шанс. Но готов ли Ягами им воспользоваться? И зачем, если сейчас у него было всё, что имело для него истинную ценность?***
Тот день начался странно. Как и любой другой, впрочем. Рюдзаки неотступно следовал за Лайтом, когда тот поднялся с постели и направился в душ. Ягами не видел в этом ничего нового. Со времен их заточения под одной цепью, когда Лайт принимал душ, Эл ждал его за тонкими стенками душевой кабинки. С тех пор, как Рюдзаки возник в его жизни, Лайт словно жил под пристальным взглядом призрака. Но все изменилось в тот момент, когда Лайт, погруженный в горячую воду, произнес: — Эл, помнишь… то, что между нами было? — О чем ты? — детектив, казалось, искренне не понимал. Лайт вздохнул, прикрывая глаза и пытаясь вызвать в памяти ускользающие образы. Ничего особенного, мимолетные, почти невинные касания, словно некий тайный ритуал, понятный лишь им двоим. — Я помню, как ты касался моей руки, когда мы спали, когда я еще был прикован к тебе. Ты думал, я сплю, но… — Я знал, что ты не спал, — признался Эл, и Лайт резко распахнул глаза, пораженный. — И ты все равно… позволил себе? — Я позволил себе, Лайт-кун… Ягами медленно отодвинул занавеску, опираясь рукой на край ванны. Его взгляд встретился с пронзительным взглядом Рюдзаки, сидящего на полу у стены. От этого взгляда Лайту стало неловко. — Почему? — тихо спросил Лайт. Эл, словно не ожидавший такого вопроса, отвел взгляд. Не смутившись, но понимая, что ворошить прошлое сейчас бессмысленно. — Потому что ты был красивым молодым человеком, — решился на честность Эл, и Лайт невольно удивился. Устроившись в ванной поудобнее, Лайт положил подбородок на изгиб локтя и сквозь полуприкрытые веки наблюдал за детективом. Горячая вода распаляла разум, и он думал… Обо всем, что, возможно, упустил в отношении Рюдзаки. Детектив, безусловно, был красив по-своему. Он не был обычным, не таким, как все. И, может быть, Лайт всегда подсознательно искал кого-то подобного? Не раз ловя себя на мысли о необычайной привлекательности детектива, Лайт убеждался: девушки его и вправду не привлекают. Все дело в том, что Лайта привлекал L. Его свободная рука, скользнув под водой, оставила зыбкий след на коже мошонки. — Это прозвучит бредово, но… Эл, мне кажется, ты меня влек, — прозвучал приглушенный голос Лайта, обволакивающий, как ночной туман. Взгляд, полный невысказанных желаний, встретился с темными глазами Рюдзаки. Нижняя часть лица скрылась в тени локтя, словно за занавесом нерешительности, но взгляд продолжал сверлить детектива. — Возможно, это было нечто большее, чем просто влечение… Странность происходящего обволакивала, как паутина. Рюдзаки медленно поднялся, разворачивая плечи, выпрямляя спину. Ни намека на привычную сутулость. Лайт, как опытный наблюдатель, отметил безупречность его сложения. Да, кое-где проступали острые грани костей, однако Лайт достаточно хорошо знал его тело, чтобы не обмануться этой видимостью хрупкости. Он видел, как Эл переодевался. Рюдзаки неспешно подошел к краю ванны, бросив взгляд в мутную воду. Лайт почувствовал, как собственные зубы впились в нежную плоть губы. На этот раз тень локтя надежно укрыла его смятение на лице. Рука Лайта замерла в опасной близости от его плоти, дразня и искушая. Из губ Рюдзаки сорвался тихий смешок, звук настолько прекрасный, что он обжег Лайта изнутри, словно пламя. — Прости, — прошептал Ягами, голос дрожал, а волна возбуждения накрыла тело, не оставляя шанса сопротивляться. Эл смотрел, и этот взгляд опьянял и смущал одновременно. Спрятав глаза за завесой опущенных ресниц, Лайт коснулся затвердевшего члена под водой. Странное, приглушенное ощущение, будто осязаешь себя сквозь пелену. Но сейчас мысли путались, оставалось лишь тяжелое дыхание и ощущение взгляда, прожигающего кожу. Самое странное, что с ним когда-либо случалось. Безумие, рожденное присутствием призрака. Он касался себя, скрывая лицо, словно стоило поднять глаза, и Рюдзаки растает, развеется дымкой. Безумие… Полное, всепоглощающее безумие, забравшее Ягами Лайта в свой плен. Когда он все же осмелился поднять взгляд, то утонул в мистической черноте глаз Рюдзаки. Неотрывно, изучающе. Губы Эл были приоткрыты, а большой палец, задумчиво скользил по их нежной поверхности. Так притягательно. Порочно. Нестерпимо горячо. И это осознание стало последней искрой, взорвавшей пламя. Лайт содрогнулся в оргазме прямо в ванной. Из горла вырвался приглушенный стон, который он даже не попытался подавить. И Эл, казалось, был более чем доволен этим зрелищем. Жаль лишь, что чувствовать он больше не мог. С той поры мир словно перевернулся. Лайт и Эл, отбросив груз прошлого, пусть и ненадолго, вновь обрели утраченное взаимопонимание. Исчезли неловкость и фальшь, разговоры текли легко и непринуждённо. — Как профессионал, считаю своим долгом заявить: Лайт-куну пора прекратить морочить голову мисс Аманэ и найти себе достойного партнёра, — произнёс Эл, когда беседа коснулась личных отношений. Лайт был категорически не согласен. С тихим вздохом он откинулся на спинку стула в комнате штаба. Утро приветствовало его бодростью и кружкой ароматного кофе. Пока не собралась вся следственная группа, можно было спокойно побеседовать с Элом. — Ты же понимаешь, я не могу её потерять, а с другим она мне встречаться не позволит, — непринужденно ответил Лайт. — У Аманэ-сан глаза Бога Смерти, — тоскливо пробормотал детектив, свернувшись калачиком в своём кресле. Ягами бросил на него раздражённый взгляд. — Прекрати горбиться. — Меня это уже не убьёт, Лайт-кун. Я и так мёртв. Внезапно лицо Лайта изменилось: резкие черты смягчились, в глазах промелькнуло осознание. Эл мёртв. И у них осталось так мало времени, прежде чем Рюдзаки исчезнет окончательно. — Послушай, — юноша отодвинул кружку с кофе, подавшись вперёд. — После того, как… ты уйдёшь, ты попадёшь в рай? Этот вопрос явно заинтересовал детектива, он слегка выпрямился и повернулся к Лайту. — Через… семь дней, полагаю. Мне нужно достучаться до тебя, Лайт-кун, иначе моя душа не сможет попасть в рай. — Что? — Лайт был искренне удивлён. — Тебя отправят в ад? Эл пожал плечами: — Не знаю. — В смысле не знаешь? — В прямом, Лайт-кун. Куда я попаду, если не исполню волю Господа, мне неведомо. — Бог просто использует тебя для достижения своих целей, — презрительно фыркнул Ягами. Рюдзаки вздохнул и запрокинул голову. Как же сейчас ему хотелось осязаемой реальности: собрать хотя бы один пазл. Но, увы… он лишь бесцельно сидел, обхватив коленки руками. Даже пирожное не съесть… — Ты вряд ли поймёшь истинный смысл происходящего. Я понимаю, что не смогу искоренить Киру в тебе, но, жертвуя своей душой, я хотя бы… помогу тебе осознать, что ты потерял куда больше, чем можешь представить, — он посмотрел в глаза Лайту, встречая его пронзительный взгляд. — И что же? — Меня, — честно признался Эл. И Лайт в самом деле потерял Рюдзаки. Потерял безвозвратно. Перед ним лишь призрак, отголосок прежнего Эла Лоулайта. Фантом, привязанный к Ягами на сорок дней, чтобы попытаться его спасти.***
За несколько дней до рокового дня, когда Эл должен был покинуть его навсегда, Лайт проснулся на рассвете, стараясь не потревожить сон Мисы. Протерев глаза, он с содроганием подумал о безумстве своего замысла. Он собирался играть с самим Провидением, поставить на кон свою душу, лишь бы… вернуть утраченное, то, что он уже однажды позволил себе потерять. — Эл… — прошептал Лайт, поворачивая голову к пустому месту, где обычно стоял Рюдзаки. Холод одиночества обжег его. Сердце Ягами пропустило удар. Он вскочил с постели, бросился в гостиную, на кухню, но тщетно. Квартира казалась безжизненной, эхом отражая его отчаянные поиски. «У меня ведь оставалось ещё два дня… Ещё два дня с Рюдзаки…» — эта мысль терзала его, как заноза. Неодолимое чувство, будто он катастрофически опаздывает, погнало его в ванную. Умывшись, Лайт поспешно переоделся. Часы показывали восемь утра. Он выскользнул из квартиры прежде, чем проснулась Миса, и только на улице смог наконец вдохнуть полной грудью. Доверившись навигатору в смартфоне, он отказался от такси. Ещё вчера он узнал о Соборе Пресвятой Девы Марии, возвышавшемся всего в пятнадцати минутах ходьбы. С самого детства Лайт избегал церквей, и теперь, стоя на пороге храма, чувствовал себя неловко и скованно. Бог существует. И Бог слышит мольбы. Оказавшись внутри, в плену цветных витражей и строгих ликов икон, Лайт замер. Величие храма пленило его. Он зачарованно наблюдал за прихожанами, за мерным ходом службы, за трепетным мерцанием свечей, и все вокруг казалось таким простым и чистым, будто тяжкий груз спал с его плеч. Он ощутил небывалое просветление, ясность мысли: он, Ягами Лайт, — грешник. Оглядевшись, он тихонько присел на скамью в самом дальнем углу храма. Выпрямив спину, Лайт поднял взгляд к иконе, но обращался он не к ней, а к Тому, кто выше. — Верни мне его, — шепот сорвался с его губ, затерявшись в гулком пространстве храма. Комок подступил к горлу, глаза защипало от странного, непривычного чувства. — Верни мне Эла, прошу… Впервые в жизни собственные слова вызвали в нем желание плакать. В носу неприятно защемило, он потер лицо ладонями, чувствуя подступающие, жгучие слезы. В животе все скрутилось в тугой узел, еле сдерживая жалобный всхлип. Здесь, в церкви, пытаясь говорить с Богом, Лайт впервые ощутил собственную ничтожность. Он обнажил душу перед невидимым судом, позволяя вытягивать из себя все самое темное и порочное. — Я отдам свою душу, но верни мне… Эла… В то время как остальные молились о здоровье и благополучии, Лайт молил о возвращении Рюдзаки, позволяя горячим слезам течь по щекам, прося… умоляя снова и снова, чтобы вновь ощутить тепло чужого тела, чтобы Эл был жив и рядом. Это было несправедливо. О, Боги, как же это было несправедливо. Он потерял его, решив жить дальше, творя свой мир, но образ Эла вновь возник перед ним в ту ночь, когда он меньше всего этого ожидал, и потряс до глубины души. И лишь сейчас он осознал, что только рядом с Рюдзаки его душа знала покой, только с ним он чувствовал целостность своей израненной души. Только с ним… Оплакав свою потерю, Лайт впервые ощутил, как его душа очищается потоком слез. Какая ирония, не правда ли? Ему не нужен новый мир, если в нем нет места для Рюдзаки. L неотрывно следил за ним. С того самого мига, как Лайт пробудился, как переступил порог церкви, и как первая, дрожащая молитва сорвалась с его губ, обращаясь к Господу. Человек молится так, как умеет, и само обращение к Богу уже есть молитва. А самые чистые, самые искренние слова способны исторгнуть слезы даже из камня. Лайт плакал — неистово, надрывно, так, что Рюдзаки ощущал его боль у себя в груди, словно она была его собственной. Раскаяние, признание собственных ошибок — могучая буря, разыгравшаяся в душе человека. Эл не посмел нарушить это таинство уединения с Всевышним, лишь бережно хранил увиденное в памяти, словно драгоценный осколок истины. После он вернулся в квартиру, где была Аманэ Миса, куда вскоре, словно ни в чем не бывало, вернулся и Лайт. И день начался как обычно, будто и не было утренней исповеди. Ни тени раскаяния, ни мольбы о прощении. Эл поймал холодный взгляд Лайта у порога и, отвернувшись, скользнул за угол, скрываясь в сумраке комнаты. Что-то шло чудовищно не так. И эта мысль, словно ледяной кинжал, пронзила сознание обоих детективов.***
Это был последний день, когда Эл оставался в этом мире. Лайт не отрывал взгляда от детектива, словно стремясь запечатлеть каждую черту, каждый жест. Сегодня он позволил себе отвлечься от дел, отбросив маску, что носил так долго. Время клонилось к закату, и за день они успели немного: разыграли партию в шахматы. Лайт, по обыкновению, передвигал фигуры Рюдзаки, словно ведомый невидимой рукой. Но партия вышла на удивление увлекательной, словно безмолвный диалог, где каждая фигура говорила за себя. Казалось, Лайт избегал любых разговоров, инстинктивно чувствуя, что любое слово может обернуться попыткой Эла убедить его избавиться от Киры. Ягами знал себя слишком хорошо. Знал, что станет спорить, отчаянно цепляясь за свою правоту, хотя в глубине души уже не раз задумывался, не пора ли оставить Киру в прошлом. Но мог ли он изменить свое решение ради того, кто уже был лишь эхом, призраком былого? — Ягами, время, — голос Эла был мягким, почти шепотом, когда он заговорил, стоя у окна с распахнутыми шторами. Солнце тонуло в багряном горизонте, отсчитывая последние мгновения. Лайт замер позади него, челюсти судорожно сжались. — Знаешь, даже моё присутствие не смогло поколебать тебя, — в голосе Эла прозвучала неприкрытая грусть. Он медленно повернулся к Лайту, и в лучах заходящего солнца его фигура казалась особенно яркой, светлой, почти неземной. Улыбка, обращённая к Лайту, была исполнена нежности и какого-то всепрощения. — Я не хотел давить на тебя, не хотел пугать геенной огненной или карой небесной. Я просто хотел… чтобы мы снова могли побыть вместе, насладиться компанией друг друга, пусть всего лишь сорок дней. Лайт молчал, лихорадочно перебирая в уме слова, которые хотел сказать на прощание. В прошлый раз ему так и не удалось попрощаться по-настоящему. Тот миг на крыше здания штаб-квартиры — не в счёт. Та сцена вдруг напомнила Лайту о другом. Как Иисус омывал ноги Иуде, зная о его предательстве. История вновь повторялась. Но что было дальше? Иуда не понял, что Иисус готов простить его. Господь до конца не лишал Иуду права сделать правильный выбор. И Лайт знал, что Эл тоже способен на прощение, способен дать Лайту шанс сделать правильный выбор. Могло ли быть, что они — их воплощение в новой жизни? — Эл, ты можешь… остаться? — голос Ягами дрогнул, словно сейчас именно он был предан другом. Эл удивлённо приподнял брови. Он подошёл ближе и взглянул Лайту прямо в глаза, почти неосознанно поднимая руку, чтобы коснуться его щеки. Но прикосновение не состоялось. Ладонь замерла в невесомой близости, словно отделённая невидимой преградой. — Я не могу, Лайт-кун. — Прошу, — Лайт с трудом сглотнул, чувствуя, как в горле образовался болезненный комок. — Я молился, чтобы Бог вернул тебя… — Я знаю, — на лице Эла расцвела понимающая улыбка. — Возможно, для твоей души ещё не всё потеряно. — Останься, — прошептал Лайт, словно не желая слышать ничего больше. Он поднял руку, пытаясь коснуться плеча Рюдзаки, но его пальцы прошли сквозь него, и тогда Лайт уже не смог сдержать слёз. — Я не хочу… чтобы ты уходил. Эл вновь ощутил горечь этих слез. Вся боль Лайта хлынула на него, словно река, как будто так и должно быть. Будто Эл был рождён, чтобы впитывать чужую боль, оберегать и направлять Лайта на истинный путь. Может быть, в этом и заключалось его предназначение? — Не плачь, Лайт-кун, — голос детектива был полон нежности и умиротворения, словно он пытался исцелить израненное сердце Ягами Лайта. — Ты убил меня, и этого уже не изменить. Моё тело покоится в земле. В тот миг, когда последние лучи солнца коснулись земли, фигура Эла начала рассыпаться на глазах, словно карточный домик, разрушенный порывом ветра. И Лайт услышал лишь одно: — Я прощаю тебя, Лайт-кун… ведь ты знаешь, как поступить правильно. Ягами рванулся вперёд, отчаянно пытаясь удержать ускользающий призрак в объятиях, но перед ним уже не было никого. Эл исчез, растворившись в воздухе, и душа его покинула этот мир навсегда. В тот миг Лайт больше не плакал. Но душа его, израненная насквозь, была раздавлена горем. Он почувствовал острую боль, какой не испытывал никогда прежде.***
В штаб-квартиру вошли следователи, застыв на пороге от разворачивающейся перед ними драмы. Воздух был наэлектризован. — Я думала… я верила, что ты любишь меня! — голос Мисы, дрожащий то ли от ярости, то ли от смертельной обиды, резал воздух. Она в спешке вышвыривала из комнаты свои вещи, словно желая избавиться от всего, что связывало её с этим местом. — Лайт, ты… ты просто отвратителен! Как ты мог? Лайт стоял в стороне, скрестив руки на груди. На его лице застыла сложная маска, в которой переплелись стыд и… болезненное сочувствие. Или это была лишь тщательно выстроенная гримаса? — Миса, я ни в чем не виноват… так получилось… — Да, конечно! Как всегда, во всем виноваты мужчины! — выкрикнула она, рывком подхватывая чемоданы и решительно направилась к выходу. — Миса прощается со всеми навсегда! Соитиро, явно ошеломленный этой внезапной сценой, приблизился к сыну. Неловко прокашлявшись, он спросил: — Что… собственно, произошло? Лайт лишь бессильно покачал головой. Как он мог объяснить отцу внезапное перерождение, вспыхнувшее в нем влечение к собственному полу? Слова застревали в горле. Он ограничился лишь обтекаемой фразой: — Мы расстались, отец. Мы… просто несовместимы. Ягами-старший, казалось, ничуть не огорчился. Он лишь кивнул и, с облегчением вздохнув, вернулся на свое место. — Кстати, Лайт-кун, — Мацуда протянул ему руку. Лайт, будто очнувшись, пожал её. — Поздравляю с окончанием университета! Говорят, ты собираешься в полицию? Неловко пожимая чужую руку, Лайт натянуто улыбнулся. — Да, хотя… быть L мне нравилось больше. — Ах, да… — Тода грустно вздохнул, погружаясь в воспоминания. — Кира исчез уже так давно… но появились преемники L… — Да, — Лайт тяжело вздохнул, складывая руки на груди. Его взгляд скользнул по лицам собравшихся. — Через месяц я должен встретиться с Ниа и Мелло, чтобы передать им все документы, касающиеся L. — Волнуешься? — с нескрываемой хитринкой поинтересовался Мацуда. Лайт действительно волновался. Наследники L… они были живым воплощением Рюдзаки, человека, к которому Лайт, внезапно осознал, испытывал… что-то гораздо большее, чем дружба. Сожаление терзало его сердце. Если бы только можно было вернуть Рюдзаки хотя бы на один день… он бы обязательно сказал ему все те слова, которые так долго держал в себе. — Немного, — честно признался юноша. Лайт вернулся на свое рабочее место, погружаясь в размышления. Что же произошло в тот день, когда Кира бесследно исчез? Он помнил лишь смутное ощущение подавленности, помнил свою внезапную набожность, посещение церкви… Детали ускользали, но факт оставался фактом: Кира просто… исчез. Вместе с ним исчезла и Тетрадь Смерти, изъятая у Хигути. Неужели дни Киры подошли к концу? Неужели он умер? Лайт думал, что смерть — слишком легкое наказание для Киры. Но, в конце концов, Киры больше нет. Никто больше не умирал от сердечного приступа. Душа Лайта, впервые за долгое время, ощутила покой. Впервые за долгое время Лайт знал, что когда-то поступил правильно. И там, высоко над миром, в лазурных чертогах неземного Рая, душа обрела долгожданный покой, в ожидание Иуды Искариота.
