Режиссёр украденных душ

Второе шоу было похоже на репетицию перед казнью. Атмосфера в пиццерии изменилась неуловимо, но навсегда. Если раньше стены дышали холодным, технологичным порядком, то теперь они будто затаились, прислушиваясь к новому, тяжёлому ритму в самом своём основании. Ритму сердца Тэхёна-Режиссёра. Зал снова был полон. Слухи о техническом сбое и новом юном режиссёре привлекли даже больше любопытных. Дети визжали, родители улыбались. Никто не видел леденящей пустоты за улыбками аниматроников, не слышал беззвучных криков из колб. На сцене Фредди, Чика, Фокси и Бонни двигались с механической безупречностью, которой управлял Юнги из-за кулис. Его сознание, засевшее в теле Джина, как в тесном скафандре, тянуло за невидимые нити, заставляя пустые оболочки артистов кланяться, улыбаться, делать вид, что они перешёптываются. Это был шедевр подделки. А в самом сердце системы, в своей комнате с мониторами, где раньше сидел Джин, стоял теперь Тэхён. Он не касался панелей. Он просто стоял, глаза закрыты, кулаки сжаты. Он чувствовал всё: каждую вибрацию музыки, каждый вздох зала, каждую пульсацию душ в стеклянных темницах. Он был дирижёром, прикованным цепями к своему оркестру из призраков. И в первом ряду этого зала, рядом с восторженными детьми, сидела та, кто мог всё разрушить. Миён, младшая сестра Хосока, пробралась на шоу. Она упрямая, наблюдательная и любит своего брата до безумия. Она не верила в «стажировку» и «срочный отъезд без связи». Она видела на сцене Фокси и знала — это её брат. Не логикой, а чем-то более древним, сестринским. В движениях, в повороте головы, в чём-то неуловимом сквозила его суть, искажённая, но узнаваемая. И она видела за кулисами, как фигура в костюме Джина странно, почти по-марионеточному неуклюже ведёт «артистов» со сцены. Когда занавес закрылся под гром оваций, Миён не пошла к выходу. Она юркнула за тяжелый бархатный занавес, в тёмный лабиринт служебных коридоров. --- Юнги вёл пустые тела к гримёрке. Его мысли были заняты поддержанием сложной иллюзии. Он не заметил тень, скользнувшую за ним, пока не услышал сдавленный вздох у себя за спиной. Он обернулся. В слабом свете аварийной лампы стояла девушка лет шестнадцати. Лицо бледное, глаза горят решимостью и страхом. — Где мой брат? — выдохнула Миён, не отводя от него взгляда. — Что вы с ним сделали? Юнги замер. Его новое, чужие губы пытались сложиться в успокаивающую улыбку Джина, но получилась лишь жалкая гримаса. — Юная леди, вы заблудились. Артисты отдыхают. Вам нужно вернуться в зал… — Не врите! — её голос дрогнул, но не от страха, а от ярости. — Я видела его! В том… в том лисе! Это Хосок! Я знаю! Что с ним?! Она сделала шаг вперёд. Юнги отступил. Он не был готов к этому. Он умел обманывать систему, но не живого, любящего человека. — Вы не понимаете… — начал он, но Миён перебила. — Объясните! Прямо сейчас! Или я закричу так, что сюда сбежится вся ваша пиццерия! Я ничего не боюсь! В её глазах он увидел ту же ярость, что горела в душе Хосока, запертой в колбе. Только эта ярость была свободной. И от этого — смертельно опасной. Решение пришло мгновенно. Оно было безумным. Но другого выхода не было. Им был нужен союзник снаружи. Кто-то, кого система не видит. — Тише, — резко сказал он, и в его голосе прозвучала не притворная слащавость Джина, а отчаянная серьёзность. — Если ты хочешь его спасти, сделай, что я скажу. Сейчас. И не задавай вопросов. Он схватил её за руку и потащил вглубь коридора, прочь от любопытных ушей. Он завёл её в маленькую кладовку с запахом старой краски. — Слушай, и запоминай. У нас мало времени, — его слова полились быстрым, сбивчивым потоком. Он говорил о системе, об Уловителе, о колбах, о расщеплённых душах. О том, что Хосок, Чимин, Намджун и Чонгук — не больны. Они заточены. Их души — в аниматрониках, их тела — пустые оболочки. Он говорил о Джине, о своём заточении в Марионетке, о перевороте. И о Тэхёне, который сейчас держит всё это на себе, как атлант. Миён слушала, её лицо становилось всё белее. Это был бред. Кошмарный, невозможный бред. Но он объяснял всё. Пустые глаза брата. Странное поведение «артистов». Исчезновения. — И… и вы говорите, вы не Джин? Вы… тот, кто это создал? — Да. И теперь я в его теле. А моё старое тело, живое, спрятано внутри аниматроника Злотого Фредди. Это ключ. Если вернуть мою душу в моё тело, я смогу, как создатель, отменить часть блоков. Может быть… смогу освободить их души. Но мне нужно добраться до него. А за мной, за этим телом, следят глаза системы. Тэхён вынужден следить. Он не может мне помочь, не разрушив всё. Миён качнула головой, пытаясь всё переварить. — Что… что мне делать? — Найти аниматроника. Он в главной подсобке, за мастерской. Там должно быть… моё тело. Законсервированное. Ты должна вскрыть панель на его груди. И… быть там, когда всё начнётся. Кровная связь. Ты — сестра Хосока. Ты можешь стать якорем. Мостом для их душ обратно в тела. — Когда что начнётся? — спросила она, и её голос был уже твёрже. — После шоу. Тэхён ждёт сигнала. Он разобьёт колбы, все сразу. Души вырвутся на свободу, но без направления, без якоря… они могут рассеяться. Или не найти дорогу назад. Ты должна быть там. В гримёрке. Рядом с их телами. Держать его за руку. Хосока. И не отпускать. Понимаешь? Она понимала. Сердце бешено колотилось. — А вы? — Я вернусь в своё тело. И постараюсь всё стабилизировать. А это… — он указал на тело Джина, — это просто опустеет. Беги. Сейчас. Он вытолкнул её из кладовки в тёмный коридор. Миён метнулась в указанном направлении, её кроссовки бесшумно скользили по линолеуму. --- Подсобка была царством пыли и забытых деталей. Фредди, огромный, потускневший аниматроник, стоял прислонённый к стене, его стеклянные глаза тускло отражали свет её фонарика, украденного из кладовки. Миён, дрожащими руками, нашла защёлки на его грудной панели. Они поддались с трудом, открылись с ужасным скрежетом. За панелью, в тесной полости, предназначенной для сервоприводов, лежало тело. Мужчины лет тридцати. Бледное, восковое, но целое. На груди мерцал маленький экранчик с ровной зеленой линией — жизненные показатели. Консервация. Юнги. Она отшатнулась, едва не вскрикнув. Это было слишком реально. Слишком чудовищно. Она глубоко вдохнула, закусив губу до крови. «Хосок. Ради Хосока». --- В гримёрке стояла невыносимая тишина. Пустые тела сидели на стульях, уставившись в одну точку. Рядом с телом Хосока, сжав его холодную, безжизненную руку в своей, стояла Миён. Она шептала что-то, молитву или обещание, сама не зная что. Тэхён стоял в центре комнаты. Его глаза были закрыты. Он чувствовал через систему, как Миён нашла Фредди. Чувствовал, как Юнги в теле Джина направляется к подсобке. Чувствовал шесть колб, шесть горячих точек боли в своём сознании. «Пора». Он открыл глаза. Взгляд упал на Чонгука. На его пустое, милое лицо. Он вспомнил его доверчивый взгляд перед тем, как газ усыпил его. Самую большую свою вину. «Прости. За всё». Он послал последний импульс Юнги: «Сейчас». А потом, внутри себя, в самом центре своего существа, которое было теперь ядром системы, он нашёл шесть тончайших, крепчайших нитей. Нить к колбе Чимина. Нить к колбе Хосока. К Намджуну. К Чонгуку. К самому себе в Мангле. И к старой, искалеченной душе Юнги. Он взял их все. И разорвал. Ментально. Это можно сравнить с тем, как вырвать собственные нервы. В подсобке тело Джина рухнуло на пол, как тряпичная кукла. Из его открытого рта вырвался последний выдох. А из груди Золотого Фредди, из его вскрытой панели, брызнул мягкий, золотистый свет. Душа Юнги, освобождённая, устремилась домой. А в пяти точках по пиццерии — в мастерской, в серверной, в тайниках за сценой — стеклянные колбы одновременно треснули. Не громко. Тихим, чистым звуком, похожим на звон хрустального колокольчика. И свет вырвался наружу. Пять частиц. Пять душ. Они вспыхнули в материальном мире, ослепительные, растерянные, свободные. Чимин — тёплым золотом. Хосок — багровым пламенем. Намджун — алым, острым лучом. Чонгук — чистым, белым сиянием. Тэхён — рваным, тёмно-синим сгустком боли. Они метались, не зная дороги. Система, лишившаяся ядра и колб, рушилась. Связь рвалась. И тут Миён сжала руку брата изо всех сил. — Хосок! — закричала она, не помня себя. — Я здесь! Иди сюда! Домой! Её голос, чувствовашаяся любовь, её кровная связь стали маяком. Багровая частица Хосока дрогнула, закружилась на месте, а потом стремительно рванулась через стены, через потолок, прямо к ней. Она впорхнула в открытый рот его физического тела. Тело Хосока вздрогнуло. Глаза закатились, потом широко распахнулись. Он сделал судорожный, хриплый вдох, как утопающий. И закричал. Тихим, срывающимся криком, полным ужаса и боли, но своим криком. Это был сигнал. Остальные души, увидев путь, устремились за ним. Золотая частица Чимина — в его тело. Алый луч Намджуна — в его. Белое сияние Чонгука — в его. Они просыпались один за другим. Судорожные вздохи, слёзы, тихие стоны. Они были здесь. Они вернулись. Травмированные, с разорванной памятью, с болью от долгого заточения, но целые. И только одна душа не двинулась с места. Тёмно-синий сгусток Тэхёна. Он висел в воздухе гримёрки, пульсируя слабым светом. Он смотрел на них. На Чонгука, который, откашлявшись, сел на кровати и с диким, непонимающим ужасом смотрел на свои руки. Тэхён чувствовал, как его связь с миром рвётся. Он был ядром, он держал систему. А теперь системы не было. Он был как плотина, которую убрали, а река уже утекла. Его суть, его «я», было слишком переплетено с тем, что только что уничтожил. Оно не могло просто вернуться в тело. Оно было изношено, истощено, готово развеяться. Он сделал последнее усилие. Собрал остатки воли и направил свою частицу не к своему телу в каморке, а к Манглу. К тому железному гробу, который был его второй тюрьмой и последним пристанищем. Он видел, как Юнги, что был уже в своём теле, слабый, но живой, помогал подняться другим. Видел, как они, плача, обнимались, не в силах вымолвить ни слова. Он успел. Он влетел в грудь Мангла, в пустую теперь колбу, и на миг снова ощутил тяжесть металла, скрежет шестерёнок. Но это было ненадолго. Сознание гасло, как угольки на ветру. И тут Чонгук поднял голову. Его взгляд, ещё мутный от возвращения, упал на аниматроника Мангл, который стоял в углу гримёрки, брошенный. И в этих стеклянных глазах Мангла он увидел последнюю, угасающую искру. Узнал её. — Нет! — закричал Чонгук, и это был не крик страха, а крик потери, такой жестокий и чистый, что все обернулись. Он сорвался с места, споткнулся, упал, поднялся и бросился к аниматронику. Он схватил его холодную, железную руку, обхватив её обеими ладонями. — Тэхён-хён! Нет! Не уходи! Выходи! Выходи оттуда! — он тряс бездушную конечность, слёзы ручьём лились по его лицу. — Я прощаю! Слышишь? Я всё прощаю! Мы все все прощаем! Просто вернись! Пожалуйста! Внутри Мангла, в последний миг перед тем, как тьма поглотила его навсегда, Тэхён увидел это. Лицо Чонгука, искажённое болью и любовью. Услышал его крик. И этого оказалось достаточно. Не для спасения. Для чего-то другого. Последнее, что почувствовал Тэхён, прежде чем его сознание растворилось в вечной тишине металла, был не холод. Был жар этих слёз на железной коже. И тихое, последнее ощущение покоя. Он не вернулся. Он остался. Навсегда. --- Через неделю на дверях «Faztan Pizza» появилось объявление, написанное от руки: «Закрыто на неопределённый срок по семейным обстоятельствам». Юнги, в своём настоящем, хрупком теле, помогал им уходить. Они были как сомнамбулы: Чимин, Хосок, Намджун, Чонгук и Миён. Они не помнили всего. Память о ночах в аниматрониках была смутной, как осколки кошмара. Но они помнили боль. Помнили пустоту. Помнили друг друга. И помнили того, кто не вышел вместе с ними. О нём не говорили. Его имя стало тихим, общим местом боли где-то глубоко внутри, местом, куда нельзя заглядывать, чтобы не сойти с ума. Они разъехались по домам, по разным семьям. Их жизнь никогда не будет прежней. Иногда ночью Хосоку кажется, что он слышит скрежет шестерёнок. Чимину снится золотой свет за стеклом. Намджуну в голову приходят безупречные, безжизненные логические цепочки. А Чонгук… Чонгук иногда просыпается и долго смотрит на свою руку, будто ожидая, что её сожмёт холодная железная лапа. Но они живы. Они дышат. Они чувствуют. Даже если эти чувства опалены и искалечены. Они залечивают раны, медленно, молча, поддерживая друг друга на расстоянии перепиской, в которой больше не упоминается пиццерия, аниматроники или имя Тэхёна. А в тёмной, запертой, заброшенной пиццерии осталось лишь несколько вещей. Ряд молчаливых, неподвижных аниматроников на сцене, покрывающихся пылью. Пустое тело Джина в подсобке, которое когда-нибудь найдут и не поймут, что с ним случилось. И Мангл. Стоящий в углу гримёрки. В его разбитой колбе больше нет светящейся частицы. Но если бы кто-то посмотрел в его стеклянные глаза в полной темноте, в самую глухую ночь, он бы, возможно, увидел не отражение. А последний, навеки застывший миг — отражение детского лица, залитого слезами, и немую благодарность за это прощение, которого он так не заслуживал. И тишину. Бесконечную, всепоглощающую тишину, в которой навсегда заточён тот, кто взял на себя ад, чтобы другие, наконец, смогли увидеть рассвет.