Лаваль

«На этой ярмарке, где всякий был одновременно и продавцом, и покупателем, где каждый что-либо предлагал и ему самому что-либо предлагали, происходил самый тонкий товарообмен на свете — его предметом были могущество и успех.»

Рим погрузился в тишину ночи. Отель «Борджиа», славящийся тем, что стоит на итальянской земле уже более столетия, унывал под рев машин, доносящийся с улицы, и музыки, льющейся из кабаре, построенного пять лет назад напротив здания отеля и столько же лет ведущего с ним разборки в суде из-за распутства одной третьесортной певички. Если бы Тэхену Лавалю предложили выбрать прибежище, куда придется возвращаться после насыщенных прогулок по узким улочкам Рима, он никогда не выбрал бы это место. Тэхен куда охотнее остановился бы в отеле, куда приезжали лучшие художники из Парижских салонов в сопровождении молодых юношей и девиц, служащих им новыми музами; где устраивают званые ужины государственные деятели Италии, окружая себя завистниками нижестоящего ранга и своими соперниками по борьбе на политической арене, предпочитая держать врагов ближе, чем друзей; или принял бы старое приглашение давнего друга — персидского принца, обосновавшегося в одном из римских дворцов с видом на могущественный в период античности Тибр, ныне лишь позволяющий туристам бороздить восточный берег Рима на пестрых суденышках. Однако Доминанту пришлось по старому знакомству принять предложение обанкротившегося английского банкира Джеймса Кросса, жарко настоявшего на личной встрече с самим господином Лавалем. Банкиру не пришло в голову ничего лучше, чем разместить привыкшего к праздной жизни благородного француза в четырехзвездочном отеле на окраине города. Дорогу по изломанному коридору освещал желтый свет лампочек, они же скудно подсвечивали выцветшие картины модных, но бесталанных художников, в тяжелых пыльных рамах — из-за слабого света те казались еще хуже, чем были. Стук низких квадратных каблуков лакированных ботинок французского дрессировщика Нижних Тэхена Лаваля терялся в глухом шуршании протертого ковра, где в некоторых местах остались вмятые следы от прежней мебели, стоявшей здесь до смены хозяина отеля, превратившего унылое подражание богатству в простую безвкусицу. Мужчина с высоты своего выдающегося роста огляделся в поисках дверной таблички с нужным номером. Впрочем, «Борджиа» получил четыре звезды только потому, что когда-то здесь останавливались люди, бывшие на короткой ноге с сильными мира сего, чиновниками средней руки и талантами, родившимися где-то в блошиных городишках, но по шутке судьбы имевшими нравы, сравнимые с королевскими, и «утонченные» вкусы, под влиянием которых они путали Дискобола с Давидом. Старый банкир поселил его на первом этаже, куда ранее селили людей состоятельных, ныне же здесь останавливались передвижные художники, актеры второго плана и молодые писатели со сценаристами, успевшими спиться до того, как обрести славу, которая была им заказана, а сам поселился на четвертом из необходимости экономить средства. После банкротства Джеймс Кросс и без того изрядно потратился на путь из Колчестера в Лондон, а оттуда в Рим. Тэхен устало прикрыл веки, с толикой презрения вдыхая ароматы пыльной деревянной мебели, старого лака и дешевых духов Домин, которые останавливались здесь во время командировок. На удивление Доминантов, властолюбивые женщины оказывались куда менее расточительны в вопросах своего комфорта, чем их соперники мужчины, но от этого любви к дамам у Лаваля не прибавлялось. Вместо нужной двери он по ошибке свернул в коридор, ведущий куда-то вниз, в подсобку для слуг, а оттого бывший темнее черного. Лишь со второй попытки Лаваль отыскал нужный ему поворот. Слуга-Саб, приставленный на этот этаж, где-то прохлаждался. Неоспоримо, историческая слава этого места была столь же сомнительна, как и весь испанский род, именем которого назвали отель. Прихрамывая на правую ногу и помогая себе тростью с позолоченными набалдашником в виде головы оленя и набойкой, Тэхен медленно терял терпение. «Все же не каждое знакомство в молодости принесет свежие плоды в зрелости… скорее будет отравлять одним своим существованием. Если бы не та игра в карты… я бы не проводил время в Италии где-то на отшибе, благодаря излишней любезности этого Кросса. Идиоту ясно, чего он от меня хочет.» Комната под номером сорок семь, в которой, по словам Джеймса Кросса, тот остановился, показалась в конце коридора. Тэхен постучал по двери рукой, скрытой под черной бархатистой тканью, но звук вышел звонким и эхом разлетелся по коридору полупустого отеля. Ответа не последовало. Доминант вновь постучал, а на третий раз повернул скользкую круглую ручку, и дверь поддалась. Взгляду мужчины предстала небольшая комнатка с голым полом, вымощенным потрескавшейся в некоторых местах плиткой с изображением роз. Внутрь, сквозь щель между темно-розовыми шторами, проникал свет ночного города; сама комнатка слабо освещалась изнутри желтым светом настольной лампы с кремовым абажуром, украшенным узорами на индийский манер. У западной стены стоял громоздкий шкаф из темного дерева, облезлый по углам, но еще сохранивший великолепную резную часть на верхушке; на лакированной дверце, отражая свет с улицы, поблескивало прямоугольное зеркало без оправы. Огромная двуспальная кровать с декоративными подушечками с кружевной оборкой занимала большую часть спальни и была забросана вещами, часть из которых еще покоилась в не распакованном чемодане. В центре это пестрой ахинеи, сотворенной отсутствием вкуса и желанием сэкономить на небогатых постояльцах, выросла подвижная юношеская фигура пытающегося справиться с толстой кофтой, зацепившейся за надетую на голое тело белую рубашку, Сабмиссива. Тэхен выгнул бровь и с нескрываемым интересом оглядел мальчишку, не по своей воле явившего незнакомому мужчине наготу своих бедер. У этого юноши были необыкновенно длинные ноги. Бледная, гладко выбритая кожа ярко выраженных голеней перетекала в чрезмерно подвижные коленки, продолжалась на выдающихся бедрах и скрывалась под тканью белого белья, обтянувшего круглые и упругие ягодицы, которые, впрочем, могли набить мальчишке хорошую цену поверх той, что за него назначили, несмотря на новую дурную моду на рыжих и женоподобных юношей. — Прошу прощения, — глубокий бархат голоса Доминанта донесся до ушей молодого Саба на его родном английском языке с ярким французским акцентом, и тот, перепугавшись, запнулся о собственную ногу, с глухим стуком свалившись на пол. Тут же парень сдернул с головы кофту вместе с рубашкой и вскинул лохматую голову. Смольные пряди волос, распушившихся от постоянно трения, торчали пушистой шерсткой над чужой макушкой, челка чуть сбивалась на густые темные брови аккуратного кукольного личика. На зрелого француза воззрели два круглых и кажущихся чрезмерно большими глаза, с настолько темной радужкой, что при таком скудном свете зрачок от нее было не отличить. Не менее заметным был большой нос с круглым кончиком и умилительной родинкой — похожая была у Тэхена, что он нашел весьма занятным, — и маленькие губы с припухлой нижней, делавшие юношеские черты похожими на девичьи. Однако лицо парнишки было столь же удивленным, сколь недовольным чужим визитом. «Такие мордашки сейчас в цене, — подумал зрелый француз, — но если бы можно было набивать цену только за красивые глазки, то Кросс не порывался бы сюда.» — Мне нужен господин Джеймс Кросс, юноша, — уголки губ Тэхена дернулись в острой улыбке, искусно скрывшей насмешку — взгляд «глаза в глаза», согласно Новым порядкам, считался провокационным, и это первая вещь, которой стоило старшему Кроссу обучить своего сына. Молодой английский Сабмиссив, явившийся в неглиже перед незнакомым Доминантом, носил имя Чонгук, и был младшим из двух сыновей Джеймса Кросса, и на вид был не старше двадцати. Он знал, зачем отец повез его в Рим: именно здесь должен был состояться званый ужин богатой Домины, графини Сарто — англичанки, поселившейся в Италии сразу после своего третьего замужества — на который был приглашен один из знатных мужчин, по словам отца являющихся «сердцем Франции», или же «той самой шестеренкой, без которой ничего не крутится». Ради этого Доминанта отец вымолил у английского финансиста Морана крупный вексель, на сумму которого он отвез младшего сына в Рим и обеспечил господина лучшей из комнат в «Борджиа». Этим господином являлся не кто иной, как Тэхен Лаваль — дрессировщик Сабов — представитель той редкой профессии, без которой в мире давно случился бы бунт. Нельзя ведь допустить, чтобы у Нижних была возможность много думать. Из постояльцев отеля, объединивших в себе старую Домину, торгующую своим телом; какого-то увлеченного молодого Доминанта лет двадцати пяти, наверняка оторванного от крыла отца и выпущенного в свободный полет на остатки денежных средств, которые тот прогулял по приезде в столицу; чьего-то личного врача в преклонном возрасте и немногочисленных слуг, состоящих преимущественно из Сабов категории «прислуга», этот незнакомец был единственным, подходящим под отцовское описание. О чужом богатстве могла свидетельствовать хотя бы трость с позолотой. Чонгук не преминул нагло рассмотреть Доминанта, пока его отец находился в соседней комнате и уже подавал свой громогласный голос, спрашивая о том, кто к ним зашел. Француз оказался моложе ожидаемого: на вид ему было не больше сорока, но возраст, стремящийся к пятидесяти, выдавала седина на висках и редкие серебристые лучинки на макушке и аккуратно уложенной челке; чужое лицо с огрубевшими от частого бритья щеками пробуждало в Сабмиссиве странное доверие. То обозначалось твердым и глубоким взглядом узких ореховых глаз, на дне которых залегла человечность, редко присущая Доминантам, дорвавшимся до больших денег. Чонгук повидал много властных мужчин, когда отец еще не был банкротом. И даже как-то наблюдал скандал между владельцем сахарных заводов и его молодым Сабом, сцепленным с рукой хозяина при помощи ошейника на коротком поводке. Взгляд молодого Кросса метнулся ниже, на кончик прямого носа и пухлые губы, испещренные мелкими сухими бороздками, но по-прежнему сохранившими живой кровавый цвет; на длинную шею, наполовину скрытую шелковым шарфиком с сицилийским узором. Тело мужчины не имело излишней тяжести или бычьей силы, коей обладал отец, более того, Лаваль опирался на трость не для подтверждения статусности, а для сохранения равновесия — мужчину слегка вело в бок из-за боли в правой ноге. — Чонгук, не притворяйся, что не слышишь меня! — хриплый грубоватый голос заполонил собой помещение. Из соседней комнаты, когда-то служащей подсобкой, но позже оборудованной в качестве места для работы, что мотивировало заселяться сюда молодоженов или людей, каким-либо образом связанных с творчеством, вышла массивная рослая фигура пятидесятитрехлетнего английского банкира Джеймса Кросса. Тэхен отметил про себя, что со времен их общей молодости Кросс пополнел, но не утратил своего физического превосходства и своим появлением напомнил ему минотавра, явившегося людям из коридоров критского лабиринта. — Лаваль! Как я рад видеть тебя! — исполин поспешил обняться с мужчиной, замершем на пороге в неразрывной связи со своей тростью. Француз без особого восторга похлопал старого знакомого по могучей спине, а затем пожал ему руку, так и не сняв перчатки. — Прости моего сына за его внешний вид, — отбросив всякие формальности еще до того, как Лаваль выказал на это согласие, начал Кросс, одарив сына строгим взглядом и резким кивком головы намекнув тому прикрыть наготу своих бедер, — наш рейс задержали, мы только что заселились в отель. Мне сообщили, что ты отдыхаешь у себя. — Верно, — кивнул Тэхен, — я прибыл сюда два часа назад. Гигант Кросс повел старого французского знакомого в соседнюю комнату-подсобку, сославшись на «лишние уши». На деле, здесь не было туалета, куда можно было бы согнать парнишку, чтобы тот продолжил раздеваться. Всего две комнаты, большую из которых господин Кросс отдал сыну, а сам решил ночевать на старом диване в соседстве с маленьким окошком и двумя шкафами со старыми книгами, старыми комплектами постельного белья на полках и тряпками, некогда использовавшихся для уборки отеля, поеденными молью. — Что скажешь о жизни, друг мой? — задал вопрос Кросс и начал рыться в своем неразобранном багаже. — Когда ты отходишь от дел, жизнь ощущается удивительно медленной… — ответил Лаваль, разглядывая стены с темными обоями, потолок с обвалившейся штукатуркой и стеклянной люстрой, которая казалась матовой из-за толстого слоя пыли. Создавалось ощущение, будто кроме Бермудского треугольника из рабочего дубового стола, высокого книжного столика на тонкой ножке и дивана, путей для перемещения постояльцев этого номера не было. — Как ваш старший сын? Помнится, вы отправили его в Лондон, — Тэхена совершенно не интересовала судьба чужого ребенка, для подобных беспокойств у него имелись свои дети. Два несовершеннолетних сына, оставленных на воспитание опальной матери, которую Лаваль поселил в одной из своих квартирок только за тем, чтобы дети посещали школу. — Он продолжает обучение, — с нескрываемой гордостью хвалился Джеймс, — я знал, что его увлечет банковское дело. Он даже начал помогать мне в делах моего банка. «Не удивлюсь, если это окажется правдой, — подумал Тэхен, покосившийся на Кросса, увлеченно пытающегося освободить книжный столик, чтобы поставить на него угощения, купленные по дороге в отель, — однако, ему не была нужна помощь сына в том, чтобы обеднеть. Он слишком понадеялся на своих «друзей» и собственную гениальность. Сам загубил обоим сыновьям все будущее. Мальчонку вполне можно было бы продать как прислугу в хороший дом или сделать личным Сабом у влиятельного человека, обратись он ко мне раньше. Или к любому другому дрессировщику, в последнее время их поразвелось в Лондоне.» — Не сомневаюсь в том, что он способный юноша, — бесстрастно отозвался Лаваль, проведя пальцем в перчатке по обивке пестрого дивана из грубой ткани, и сняв с его спинки слой пыли. — В молодости у тебя было звериное чутье на деньги, Джеймс, вспомнить только, как ты обыграл меня в карты… Кросса рассмешили слова француза, и тот сам плеснул в два граненых стакана немного виски, протянув тот Тэхену. Лаваль принял жест с учтивой улыбкой, но стакан ко рту так и не поднес. — А как ты живешь, старина? — банкир поспешил сместить центр внимания на гостя. Чужая фамильярность позабавила Лаваля, но тот тактично смолчал на подобный тон. Они никогда не были дружны и знались только за тем, чтобы несколько раз покутить в студенчестве. — Я слышал, у тебя родилось двое сыновей? Ты все с той же флорентийкой? «Она француженка», — мысленно оспорил Тэхен, поджав губы в тонкую полоску, и со звоном поставил стакан на книжный столик, так и не притронувшись к сладостям. Этот разговор становился для него скучным. — Полно. Оставьте прелюдии, поговорим о деле. Чего вы от меня хотите? Кросс смутился столь резкому тону, но, легко перешагнув неловкость из-за стойкого желания устроить свою судьбу и судьбу сына, ответил: — Видишь ли, друг мой… Мой сын… Чонгук. Ему уже двадцать, он давно вошел в возраст продажи. Однако оба сезона, в течение которых я пытаюсь его пристроить, мне не везло. Он… Характерный мальчишка. Не в цене. Да и с моим положением…. — Вам наверняка известно, что я отошел от дел, и судьба непокорных юнцов меня более не занимает, — парировал Тэхен, раздражаясь тому, что этот вопрос легко можно было решить по телефону, не прибегая к подобострастным ухаживаниям, словно приготовления к сексу с девственником, и этому провальному плану с номером в отеле «Борджиа». — Как бы мы с вами не были дружны… Я больше не работаю в дрессуре. — Ты бы спас меня, если бы согласился! — воскликнул Кросс, раскинув крупные руки в стороны, действуя Лавалю на нервы и давя на его всеизвестную жалость. Джеймс с молодости обладал исполинским ростом, косой саженью в плечах и бычьей тяжестью, чему вторил его вспыльчивый нрав. Тем не менее, выдающимися способностями прирожденного банкира, в отличие от своего деда, который основал фамильный банк Кроссов и перед своей смертью вручил в пользование недальновидного сына два металлургических завода — единственного, что еще приносило банкроту деньги, Джеймс не обладал. То, что он продержался в деле тридцать с лишним лет, из которых полновластно он распоряжался бизнесом лишь двадцать, уже слыло для него непомерным достижением. Тэхен тяжело вздохнул, ненадолго прикрыв глаза. Его колено начало напоминать о себе пульсирующей болью. Кросс, заметив это, предложил гостю сесть. Сев на стул, подбитый потертым алым бархатом, француз спросил: — Какую цену ему назначили? — Семьдесят тысяч. Но он девственник, мой кузен обещался добиться распоряжения докинуть еще сто тысяч к первоначальной цене. Позже я буду торговаться. «Дешевка», — Тэхен скривился, когда банкир озвучил сумму. Это было немногим дороже раба для плотских утех. — Полагаю, ты выставил ему категорию… — Семейный. — Мгм, — Лаваль кивнул, вторя собственным мыслям. У мальчишки не было будущего. Семейный Саб разнился с Сабом для плотских утех или же чуть вышестоящим Сабом для «личного пользования» только в том, что, в отличие от первых, отдавать парнишку во владение младшим членам семьи — зачастую Доминантам, переступившим порог совершеннолетия, но еще не заполучившим право пользования личным Нижним, было законно. И в какой-то степени спасало семейного Саба от участи быть «подарком» случайному гостю. — И в чем причина отказов? — Он не подчиняется. Впадает в истерию, как только кто-то выказывает желание его приобрести. — Дерзкие ныне в цене. — Но не те, что пускают в ход кулаки. Тэхен закатил глаза и откинулся на спинку стула, дав себе время подумать. «Это только его вина, что мальчишка не выполняет свою прямую функцию. Сабы одинаковы по своей природе, и любой из них умеет слушаться властной руки. Хотя, зная Кросса… Наверняка лупил парнишку без разбора, но когда собака кусает руку, ее перестают кормить, а не выбивают зубы. Идиот. Сколько у меня таких было? Что отцов, что хозяев… История таких всегда заканчивалась одинаково.» — Я отказываюсь, — бросил Тэхен и подался вперед, крепче обхватив рукоять трости. — Я больше не работаю, Джеймс. — Лаваль! — взмолился верзила Кросс, и теперь он напоминал ревущего медведя без когтей и зубов, у которого из преимуществ была лишь физическая сила. — Я заплачу тебе вперед!.. Треть суммы. Возьми его на год к себе, за его содержание выпиши мне чек… Я встречался с Мораном. Он даст мне денег. С их помощью я быстро справлюсь с делами банка, кроме того, акции моих заводов в прошлом месяце выросли в цене. «Моран! — Тэхен мысленно взвыл от упоминания этой фамилии, после чего принялся тереть переносицу пальцами до красной кожи, — этот придурок еще и умудрился связаться с Мораном. Тот оставит его с голым задом уже через полгода. Выбрать в качестве кредитора и соратника в делах самого тщеславного и алчного ублюдка из всех — это верх человеческой глупости.» Тэхен знал, что сто семьдесят тысяч долларов, которые Кросс выручит с продажи сына в осенний сезон, не покроют даже половины той суммы, что он заплатит Лавалю за содержание мальчишки. Француз не был альтруистом, и замалчивать суммы, которые он тратил на Сабов во время их воспитания, не в его характере. Вероятно, Кросс просто решил избавиться от обузы. И выручить из сына максимальную прибыль — если не прямую финансовую, то косвенную, через фиктивному продажу какому-нибудь более удачливому дружку. Из подобных полудохлых акул бизнеса Лаваль мог вспомнить лишь семидесятилетнего банкира Камю. — Представительного Саба из него за год не воспитаешь, — сказал очевидное француз в надежде избавиться от ответственности, которую на него был намерен водрузить Кросс, — лучше для мальчишки будет продать его в категории ниже заявленной. Выручишь ты меньше, но, тем не менее, устроишь его судьбу лучшим образом… Я поспособствую тебе в пристройке. Среди моих знакомых есть те, кто ищут себе Нижних в дом. Если повезет, можно устроить его прислугой. Кросс, — Лаваль с трудом поднялся, опираясь на трость и спинку стула, — в Лондоне много достойных дрессировщиков. В чем прок было нестись в Рим? Уверяю тебя, новая школа дрессуры особо ничем не отличается от старой. Вероятно, она даже более лояльна, чем нынешняя… — Тэхен, — Кросс вынес вперед свою могучую грудь, а затем раболепно склонился, накрыв ладонь француза, покоящуюся на набалдашнике трости, своей крупной и сухой рукой, — я прошу у тебя не воспитать из него куклу для высшего света — я прошу тебя сломать его, — исполин отстранился, и Тэхен вмиг ощутил, как шелковый шарф, повязанный у него на шее, душит, и в маленькой убогой комнатке отеля вмиг стало душно. — Моя ошибка в том, что я упустил мальчонку, не дал ему матери, которая хоть немного вбила бы в его головенку знания о «его месте», а главное — дал ему слишком много свободы, чтобы думать. Нижние должны жить и радоваться своей участи и уповать на милость своего отца или брата. А я позволил ему считать, что он стоит многим больше, чем готовы за него дать! Сломай его. Я же знаю, ты в этом мастер. Тэхен отвел взгляд в сторону, вперившись в ворс цветастого ковра. В отличие от соседней комнаты, где лежала плитка, этот закуток казался не только самым темным, но и самым мрачным и мерзким. Лаваль зажмурился, ощутив, как острая боль пронзила его правое колено, а сердце начало биться чаще, однако ему удалось совладать с собой. «Сломать… Легко сказать — сломай.» — Я приглашен на званый ужин к графине Сарто. Обещали еще и бал-маскарад. Смею предположить, что и ты приглашен, — сухо отозвался француз, хмуря густые темные брови. — Обсудим все после, не станем расстраивать госпожу. Она бывает излишне чувствительной. Несомненно, Тэхену Лавалю было плевать на престарелую Домину, спускающую фамильные средства и состояние своего влиятельного мужа-итальянца на извечные увеселения, куда созывались самые влиятельные люди Италии, Великобритании и Парижа. И чем больше людей попадали под камеры приглашенных на ужин фотографов, чем больше громких заголовков оснащали скандальную прессу, и чем внушительнее звучали суммы, потраченные на организацию гуляний, тем счастливее становилась графиня. Ее муж, в последние годы страдающий прогрессирующей деменцией, не отдавал отчета ее действиям, позволяя спускать средства не только на праздники, но и на содержание целой оравы Нижних, которым, по слухам, был выделен целый дворец во Флоренции. Лаваль вернулся в большую комнату, где оба Доминанта оставили мальчишку. Тот уже справился с неприглядной одеждой и, теряя терпение, справлялся с пуговицами на кремовой рубашке. Лаваль остановился перед Нижним в нескольких шагах и окинул юношу оценивающим взглядом, цепляясь за нервные движения рук, переминания ног, звучание чужого дыхания и точку сосредоточения взгляда больших черных глаз. Неспокойный, сильный, легко возбудимый мальчишка, с плохо выраженной Сабмиссивностью, с подавленной природной сутью. Словно дикий зверек, которого заставили сидеть в клетке. Чонгук отвлекся от своего занятия и бросил на мужчину взор черных глаз, в которых не видно было ни стен комнаты отеля, ни силуэта зрелого Доминанта, ни кровати с ажурными подушками — лишь непроглядная тьма, соединившая в себе зрачок и радужку. Встретившись взглядом с Доминантом, Саб ненадолго замер, стараясь выдержать напряжение, но сдался первым, вернув взор к своей рубашке. Самое, что ни на есть, высшее проявление дерзости. «Решу его судьбу после ужина, — подытожил Тэхен Лаваль, и, сопровождая мерный шаг звонким стуком трости о мрамор, направился к выходу. — Все же я приехал сюда развлечь себя. Мне необходимо отдохнуть от Парижа.»

Лаваль. Начало.