Паломник к её святыне

При свете дюжины свечей перо инквизитора Катариньи Грейфакс скребло по пергаменту. Очередное послание очередному проклятому конклаву в Империуме Нихилус. Ещё одно мрачное знамение для гниющего Империума. Ещё один кардинальский мир, потерянный не только для сил тьмы, но и павший от меча собственных хранителей из страха осквернения. Ещё один безумный инквизитор из её собственного ордоса, зашедший в темные воды. По милости судьбы, её «вечер» (если это можно так назвать на пустотном корабле) был избавлен от большей части ерунды. Разум Грейфакс успокоился, словно дрейфуя на поверхности спокойного моря, без психического загрязнения от бесчисленных человеческих разумов палубами ниже надстройки. Вдали от всего этого она могла работать и планировать в покое. Естественно, среди звезд покоя быть не могло, даже в её собственных комнатах. Что-то появилось на краю эмпирейной периферии. Свеча вдалеке замерцала, становясь все ближе и ближе, все ярче. А затем… Стук в дверь. Она проигнорировала его. И ещё один. И ещё. Казалось, стучали прямо по её черепу. Уходи… прочь… Ещё три удара, громче. — Да что там ещё?! — взорвалась Грейфакс, отрывая перо от бумаги. Просунувшись в небольшую щель в двери, дьякон Кирилл робко ответил: — К вам посетитель, лорд Грейфакс! — Что я говорила тебе ранее о том, чтобы беспокоить меня? Мне нужно попросить магоса заменить тебе уши? Перенаправь их к хористам и конклаву. Мне хватает кружащих стервятников, молящих о моем внимании ради пустяковых мелочей и… — Это леди Селестина, лорд Грейфакс. Она вскинула на него взгляд, слова были украдены из легких, прежде чем успели даже подумать о побеге. Замерла. Конечно, это была она — почему она не увидела этого раньше? Свеча теперь была такой яркой. Кирилл прочистил горло в неловкой паузе. — Лорд Гре… — Хорошо. Впусти её, — смягчилась она, слова упали мечом, прерывая его. — И никто не должен нас беспокоить. Я ясно выразилась? Ни единая душа, или я наконец отправлю тебя в шлюз. Я не должна даже чувствовать приближение их разумов, да поможет мне… — Да. Конечно, инквизитор, — пролепетал он, исчезая так, словно уворачивался от болта «Осудителя». Тишина. Время ещё было, если она действительно хотела… Ты действительно собираешься снова сделать это? Грейфакс швырнула перо и встала из-за стола, ножки высокого стула визгнули по палубе. Затем она бросилась к зеркалу в приступе внезапного тщеславия, из всех возможных грехов. Она поправила свою высокую шляпу — конечно же, заменив свечу на свежую — затем затянула корсет и лиф. Ее одеяния и наряд должны быть безупречны, хотя причина этого всё ещё ускользала от неё. Какого грокса её это волнует именно сейчас? Испытывая отвращение к упомянутому греху тщеславия, она оторвалась от зеркала и стала ждать перед столом, меряя шагами пол, пока щелчок двери не поглотил её внимание и не украл дыхание. Та свеча, что была вдалеке, теперь была сродни взгляду на психическую люмен-сферу. Спокойно, Катаринья… никакой вред не может быть причинен тебе, если ты не позволишь. Контролируй себя. Святая Селестина вошла. Струящиеся одежды очерчивали её фигуру, словно офелианский мрамор, высеченный для центральной части бессмертного святилища. Волосы цвета полуночи обрамляли само лицо Сестринства, каждую черточку и морщинку, достойную их бесконечного поклонения. Если и было слово для такого создания, то это могло быть… святая. Дверь закрылась за ней. Замок щелкнул. Затем другой, и ещё один, и так далее. Грейфакс сглотнула и сжала челюсти. Она собралась, словно восстала из лужи, её единственный глаз танцевал по фигуре святой. — В чем дело? Еще одно из твоих… зловещих видений от Бога-Императора, которые нужно передать и увенчать угрозой? Селестина ответила дерзящей улыбкой. Она приблизилась, словно скользя, шаги её были так мягки. Даже без своих золотых доспехов она оставалась ангелом. — Божественные предзнаменования — это не шутки, инквизитор, — поддразнила она. — Разумеется, нет, — произнесла Грейфакс, с шумом выдохнув через нос, словно бык, и закатив глаз. — Но это не ответ на мой вопрос. Я работаю. Идёт крестовый поход — я уверена, ты заметила. — Я не получала никаких видений от нашего Повелителя с Терры, нет, — ответила святая, казалось, совершенно не задетая и привыкшая к колючей суровости инквизитора. — Я просто молилась со своими сестрами. Среди многого прочего, я молилась и о тебе, и о задаче, что стоит перед нами. И поэтому я подумала… навестить тебя. — Навестить меня? — эхом отозвалась Грейфакс; её бровь недоуменно поползла вверх, к полям шляпы, а сердце забилось быстрее. — Что, очередной экклезиарх впал в неистовство прямо на кафедре, пока мы были заняты чем-то действительно полезным? — Нет. На самом деле, все как раз наоборот. Именно потому, что мы стоим в оке бури, перед очередным погружением в бездну, я пожелала увидеть тебя. — Селестина склонила голову. — Ты находишь мое присутствие неприятным, Катаринья? Грейфакс потемнела, как грозовая туча, её живой глаз метался, то глядя на Живую Святую, то отводя взгляд. Она все еще не могла рисковать утонуть в этих глазах цвета синего океана. — Когда-то находила. Ты до сих пор досаждаешь мне, но теперь иными, более… приятными способами, полагаю, можно сказать и так. Селестина улыбнулась, теперь уже полно и ярко. — Ну разумеется. Где бы была инквизитор Грейфакс без своей ведьмы, на которую нужно охотиться? Та моргнула в ответ, лицо её горело. Можно ли считать эти чувства тоже идолопоклонством? — Я думала скорее о товарище в нашей вечной войне против Архиврага, — запнулась она, замолкая. — Впрочем, если ты действительно желаешь, чтобы на тебя охотились… Ну вот, доигралась, идиотка… Перестань поощрять её. Перестань поощрять саму себя, проклятье. Ничего нельзя было поделать. Грейфакс развернула человеческий разум, словно свиток в потоках варпа, соединяя их сознания, как они делали это раньше. Расшифровка этого свитка была еще одной задачей, в которой она достигла поразительного мастерства, хотя обычно это было куда более жестоким психическим действом во время допроса. Селестина не требовала такого грубого вмешательства. В этот раз Грейфакс была нежна, словно пальцы, скользящие по коже. Мысли Селестины, как и всегда, были почти ослепляющими. Сейчас они сияли, как пульсар. Никаких слов. Оттенки розового и смугло-оливкового омывали друг друга волнами голодного океана. Черное и золотое сплетались вместе, как пальцы рук, сжимающих друг друга. Солнце встретилось с Луной в затмении, небесные тела подошли друг другу идеально — феномен, который древние, необразованные люди Старой Земли описали бы не иначе как божественный. Пустота внутри кольца огня. Мрачные и полные сомнений тени, выкованные из страха; ослепительная и неудержимая надежда, сотворенная верой. Чтобы истолковать подобные вещи, не требовался прорицатель. Грейфакс украдкой взглянула на губы Селестины. Её сердце екнуло, удар туго натянутого барабана посылал трепет в живот с каждым толчком. Должно быть, это заразно; она инстинктивно рыкнула на свои собственные нечестивые мысли. Предупредительный выстрел не помешает. — Как ты думаешь, что подумали бы твои сестры, если бы узнали, что твой разум настолько безнадежно порочен? Сожаление мгновенно захлестнуло её. Это должно было прозвучать как допрос, как рука, отталкивающая эти ребяческие позывы — а вышло как неуклюжий флирт. Она содрогнулась. Бог-Император, если ты действительно слышишь меня, избавь меня от твоего демона, пока я не сделала что-то глупое и непоправимое. Селестина скрестила руки на груди, медленно обходя её, казалось, ничуть не обеспокоенная. — То, что непосвященные могут счесть грязью, для другого — чистота. Когда мы облачаемся в священные доспехи внутри Сестринства, мы не делаем это незапятнанными, как младенцы. Сначала мы принимаем крещение в пепле мучеников. — Захватывающее суеверие. Но «чистейшие из душ» все же требуют самых суровых испытаний, какие только можно вообразить, — сказала Грейфакс, провожая Святую взглядом, пока та не скрылась у неё за спиной. Присутствие святой все еще оставалось в психическом втором зрении силуэтом совершенного света. Слишком совершенного. Всегда слишком совершенного. — Возлагать такое полное доверие на душу одного человека — это путь во тьму. Только Император столь незапятнан, не так ли? Тембр голоса Селестины был баритональной серенадой оттенка золота. — Мы согласны. Как на Офелии VII, так должно быть сейчас и во веки веков. Вера должна быть испытана. Что я должна сделать, чтобы заслужить твою? Какому испытанию ты подвергнешь меня, которое мы ещё не прошли вместе, инквизитор? В чем моя душа всё ещё виновна в твоих бездонных глазах? В тщеславии, хотела сказать она. В похоти, вне всякого сомнения… Вместо этого она ответила так, как должен отвечать любой инквизитор Ордо Еретикус: — Невиновность ничего не доказывает. Ты это знаешь. — Я думаю, это потому, что ты не хочешь принимать это, как и раньше, — сказала Селестина, появляясь с другой стороны от неё. Крошечная капля пота медленно скатилась по виску инквизитора, но взгляд её был тверд. Она почувствовала, как Селестина снова накатила на её психический берег, а затем отступила. — Мои желания здесь ни при чем. — Я думаю, ты боишься того, чего хочешь. Я боялась, какое-то время. Мне не нужно быть ведьмой, чтобы знать такие вещи. Мне достаточно быть просто человеком. — Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, Селестина, — солгала она, напуская на себя бесстрастность, пока и та не разрушилась под взглядом святой. — Мы вообще говорим об одном и том же? Ты умрешь, если будешь говорить прямо? Она пожала плечами и покачала головой, пытаясь изобразить неестественный юмор, но скатившись в естественную язвительность. — О — да какое это имеет значение? Ты бы просто вернулась из мертвых, чтобы снова мучить меня. Святая остановилась, глядя ей в глаза, словно грустный пес, молящий о ласке. — Катаринья, я… Внутренний мир разума Селестины теперь был бурей, схлопнувшейся внутрь себя, превращая сияющее золотом небо в пустоту, вновь освещенную лишь одной мерцающей свечой. На мгновение Катаринья Грейфакс позволила себе почувствовать вину — затем раздавила её в кулаке, не раздумывая. Сомнение было врагом. Ступай. Осторожно. Ты инквизитор Ордо Еретикус, Грейфакс… — Ты уже знаешь, во что я верю, Селестина, — нарушила она тишину, притворяясь бесстрастной. Однако она не могла вынести этого взгляда в её глазах снова. Нельзя было делать это с такой жестокостью. — Ты не еретик. Ты свет во тьме, за которым я последую, пусть и не слепо. Ты — воплощенная воля Бога-Императора; я знаю это после наших совместных испытаний, тех… вещей, которые мы разделили, когда наши разумы впервые соприкоснулись. Но это не освобождает ни одну из нас от пристального надзора. Разве я не говорила тебе это бессчетное количество раз? Мы так и будем ходить кругами? Когда это закончится между нами? Взгляд Селестины блуждал. Она вздохнула — столь деликатное действие для существа, столь свирепого и наполненного праведным огнем. У неё всегда находилось парирование и ответный выпад для Грейфакс. Это была их маленькая игра. Грейфакс редко выигрывала в ней. — Я никогда на самом деле не стремилась убедить тебя в своей чистоте, Катаринья. Мне нечего доказывать тебе или кому-либо ещё. Я и так знала, что ты увидишь истину, как и всегда — как вижу её я сейчас — даже если тебе потребуется смехотворно много времени, чтобы разглядеть её. Но я не это имела в виду, не это я хотела проверить. Грейфакс вздернула подбородок на дюйм. Её брови сошлись на переносице. — Что? — Мы несем в себе страх, на который, кажется, не отвечает ни одна молитва, и его тяжесть выветрила нашу человечность, — пробормотала она, глядя на свои руки, а затем снова на Грейфакс. Каждый раз, когда их взгляды встречались, это было подобно удару молнии в душу, бодрящему и смертоносному. — Жизнь за жизнью. Смерть за смертью. В моем покаянии я забыла её тепло. Я думала, что больше не способна чувствовать его за пределами Его благодати. Затем ты пришла мне на помощь в тот ужасный день, бросив вызов самому Разорителю, чтобы спасти мне жизнь, даже если ты пожалела об этом на Клайсусе. Несмотря на это, потом ты спасла меня снова на Офелии IV. И снова, и снова, на протяжении всех наших крестовых походов во имя Его. Мне нужно знать. Что это значило для тебя, Катаринья? Она резко сглотнула, вновь запирая врата разума Селестины от себя, сражаясь с собственным разумом до изнуряющей ничьей. — Полагаю, долг или расчет, Селестина. Выбирай сама. На Кадии Архипредатель был большей угрозой — на тот момент, конечно. Селестина улыбнулась так, словно это была шутка. Должно быть, это была первая удачная шутка Катариньи Грейфакс, и как таковая — совершенно непреднамеренная. — Неужели у тебя в жилах действительно ничего, кроме льда? — уколола в ответ святая. — Я… нет, — признала она, переминаясь с ноги на ногу и отводя глаз, быстро ища слова в лабиринте, которым становился её разум. Её губа дернулась в гримасе, все это внезапно стало слишком тяжелым. Пришло время отбросить эти фантазии навсегда, какой бы болью это ни обернулось для них обеих, как бы мало ни лежало к этому сердце, сколько бы сна это у неё ни украло. Она была слишком истощена, чтобы бежать от этого дальше; Селестина была слишком упряма для намеков и отвлекающих маневров. — Селестина… Хоть я иногда и желаю, чтобы было иначе, мои обязанности требовали пожертвовать многими… поблажками. Сестра битвы наверняка понимает это? Вечная бдительность означает… Грейфакс слегка отшатнулась, когда Селестина приблизилась к ней на расстояние вдоха, пальцы скользнули по её щеке, пока глаза святой топили её, теперь уже не оставляя выбора. Другая ладонь Селестины взяла одну из её рук, твердо, но нежно. Она не могла сбежать от этого «колдовства», пойманная в мучительную хватку, в которой святая удерживала её так, словно само время замерло по её воле. Если это продлится вечно, она непременно умрет. Её сердце остановится, его стук был подобен стуку сердца загнанного зверя. — Эта стена так долго несла дозор, — прошептала святая; слова скользили призраками по уголкам разума Грейфакс, нетронутым целые эпохи, словно ветер сквозь остовы деревьев и высохшие черепа на забытом поле битвы. — Она хранила тебя. Она отбивала каждого врага, явного или мнимого. Это неприступная крепость, которую ты возвела, сдерживая всех захватчиков, но также запирая своего защитника в холодном камне и железе. Грейфакс не могла дышать. Её глаза были теплыми и влажными, но она не позволила бы пролиться ни единой слезинке даже под страхом смерти. Взгляд Селестины опустился на её губы ровно настолько, чтобы парализовать её. Это вполне могло быть заклинанием — настолько чуждым было это ощущение для инквизитора. Она не могла вспомнить, когда в последний раз — если вообще когда-либо — чувствовала, как нечто столь жгучее прорывается сквозь неё, словно раздуваемый ветром лесной пожар. Слова центуриона Кустодиев, Лонгина, эхом отдались в её разуме: «И мысль о том, что ты можешь ошибаться, внушает тебе ужас больший, чем смерть». Что, если она ошибалась насчет самой себя? Что, если она ошибалась насчет того, чего действительно хотела? Что, если она отпустит эти стены раз и навсегда и позволит себе жить? — Никакие армии не осаждают эти врата, никакие ассасины не ищут пути внутрь. Лишь… нуждающийся товарищ. Верный паломник к твоей святыне. — Голова Селестины слегка склонилась, мягкие пряди черных волос упали в сторону. Её глаза снова делали эту невыносимую вещь. Широко раскрытые. Молящие. — Могу ли я пройти через эти врата, хотя бы на мгновение, Катаринья? Врата распахнулись. Стены пали. Вся эта проклятая Троном цитадель рухнула под ощущением теплых губ Селестины, прижавшихся к её собственным. Объятия солнца прорезали мрачные грозовые тучи. Цветы, давно увядшие и засохшие, вновь вкусили живительную влагу. Чувство влилось в неё, словно собственный свет Бога-Императора, взрывающий серость яркими красками. Катаринья Грейфакс почувствовала себя… живой. Она понятия не имела, что, черт возьми, делать со своими руками. Нерешительно, словно боясь обжечься, она позволила им лечь на мягкую талию Селестины — акт, некогда загнанный в глубины фантазий блуждающего разума. Её шляпа упала на пол, когда они прижались друг к другу; свеча погасла в падении. Она повернула голову, углубляя поцелуй, всё глубже и глубже, пока округлые бедра Селестины не ударились о стол с глухим стуком. Обе дышали рвано, неровно, с хриплыми стонами, словно воздух был наименее важной вещью во вселенной. Их губы размыкались лишь для того, чтобы снова слиться со спешкой изголодавшихся, ищущих еще и еще, ибо голодающие никогда не знали, когда пища придет снова — и придет ли вообще. Грейфакс разом потеряла всякое смущение; её рука скользнула вверх, чтобы без протеста накрыть одну из нежных грудей Живой Святой. Она почувствовала, как рука и тонкие пальцы Селестины зарылись в её каштановые волосы, обвиваясь вокруг затылка, чтобы втянуть её в очередной блаженный союз, пока их вздымающиеся груди терлись друг о друга. Лед в её жилах вновь познал лето. Долгая зима закончилась, забыв страх перед днем, когда она может наступить снова. Спустя слишком короткую вечность Грейфакс почувствовала, как союз разорвался, и волна паники кинжалом пронзила её сердце. Словно это чувство — это тепло — ушло навсегда. Она снова провалилась в глаза Селестины, немигающие. Безмолвные. Что, черт возьми, она могла сказать после такого? — ...могу ли я остаться, инквизитор? Грейфакс неловко смягчила тон, словно давая неохотное разрешение одному из своих телохранителей. — Да, — сказала она, остановившись в шаге от «пожалуйста» и добавив: — Если… такова воля «Клинка Императора». Селестина ухмыльнулась, словно сдерживая смех. Она схватила Грейфакс за воротник и рывком притянула её обратно. — Такова.