Сновидения

В четырёх тёмно-зелёных стенах большого кабинета стоял лёгкий морозец и бьющийся в ногах сквозняк, отдающий табуном липких мурашек по спине, затем медленно захватывая всё этим мелким ознобом ломящее от усталости тело. Воздух там был свежий, холодный, в чем-то сравнимый с подвальным, в нём витали крупные и отчётливо заметными частички пыли, пробивающиеся сквозь нежные лучи ноябрьского солнца. Но оно не грело, кончики пальцев мелко задрожали, а коленки, держащие его посреди дорого украшенного кабинета разными трофеями животных, предательски неосознанно подкашивались. Где-то под грудью, разрастаясь к горлу, медленно начинал душить большой склизкий ком, оставляя за собой редкие, жалкие, тревожные вздохи, сравнимые с хрипом. А прямо над ним возвышалась широкоплечая фигура с ярко выраженными от напряжения желваками на шее, одной рукой зализывая свои усы, придавая им форму, а другой сжимая грузную трость. Смотря исподлобья своими большими щенячьими глазами, поблёскивающими в солнечном свете от никак не пролитых слёз, Артемон не мог осмелиться посмотреть на хозяина с той смелостью в предвестие угрозы, о которой всю жизнь с приятным упоением фантазировал. Плечи с дрожью резко сжались, когда густые брови хозяина, опустившись к переносице, изобразили на лице гневную гримасу, а щенячий взгляд тут же метнулся в пол. Сильнее страха в этом помещении душила только безмолвно говорящая обо всем тишина и ухмыляющаяся в дальнем углу кабинета другая фигура с редкой, неприятной на вид бородкой. — Извините... — на автомате вырвалось из уст Артемона, его басистый голос отдавал неприятной, в какой-то степени, может, даже мерзкой для него самого хрипотцой, сравнимой с мокротой или типа того, будто он только что рыдал. — Я буду лучше стараться... Ответа не последовало, вместо этого хозяин неторопливо убрал руку от своих усов в тянущемся ожидании, что, очевидно, пугало в сотни раз больше привычного тумака или гневного подзатыльника. В гуще этой невыносимой тишины, ожидая своего заслуженного наказания за испорченную недоученным текстом пьесу, он осторожно зажмурился, сжав кулаки. Секунда, затем вторая, резко послышался взмах, а затем и свист трости.. *** Артемона выбрасывает из сна, глаза его самопроизвольно распахиваются, язык неприятно прилипал к нёбу, и каждый вздох сопровождался режущей болью в горле, будто там сквозила дыра, а полностью взмокшая холодным потом белая рубашка противно прилипала к телу. Он дрожал, как дрожал бы на морозе или если бы его окатили холодной водой. Не поднимаясь с места, оглядываясь по сторонам маленького фургончика, поглощённого тёмной гущей, и разглядывая очертания хорошо видимых привыкшему к темноте глазу мебели. В попытках прийти в себя Артемон, неосознанно сжимая челюсть, быстро часто дышал носом, в который очевидным образом попадали капельки пота по стойкому запаху, явно смешанные с не смытым перед сном чёрным гримом под глазами после пьесы их нового театра папы Карло, но вот старое почему-то наотрез отказывалось отпускать даже во сне. Перед глазами всё плыло и мешалось, как во время сильного алкогольного опьянения. Сам не зная зачем, он вытянул мелко дрожащие руки вверх перед собой, сжимая их в кулаки и разжимая снова. Повторив данную операцию ещё пару раз, Артемон, поднеся один кулак к лицу, с нажимом закусил его, чувствуя, что с каждым новым вздохом тошнота подступала к горлу же всё ближе и ближе. «О боже, только не сейчас, только не снова...» — с едким чувством страха пронеслось в мыслях Артемона. Стиснув зубы сильнее до побелевших от боли костяшек пальцев, он зажмурился, пнув на пол валяющуюся под ногами его старую потрёпанную жилетку, что, прилетев на пол, звонко стукнулась металлическими застёжками. Сердце продолжало колотиться в груди, затрудняя дыхание и пульсируя в висках. Потому сначала запустив другую свободную руку в волосы, он до той же боли немного сжал их, затем, оттянув той же рукой, зажмурил глаза, перед которыми мигали яркие белые мушки в такт бешеному биению сердца, и он вновь будто покинул своё тело, теперь уже отдалённо ощущая любую дрожь в теле и любой звук вокруг себя. — Ну ты чё не спишь?.. — послышался тихий сонный голос сверху, но вопрос, как и слова в целом, ощущались так, будто были сказаны за милю на совершенно неизвестном ему языке, с жадностью вдыхая носом воздух, что выходил со звуком, похожим на жалкие детские всхлипы, притом никак не поддающиеся контролю — Артемон? Раздался глухой, отдающий эхом в просторном помещении звук удара дерева о голову, в ушах запищало, и перед глазами засиял яркий слепящий белый свет, отводя внимание от острой боли, разлившейся вплоть до шеи и челюстей, которое тот неосознанно сжал, сгорбившись от боли и секунды дезориентации, размывающей всё Артемон сильнее зажмурился в попытках изгнать въедающиеся кадры воспоминаний перед собой, снова издавая тот непроизвольно убогий сопливый звук. Вдруг измученная жизнью двухъярусная кровать громко и ужасно мерзко заскрипела, давя на мозг, даже несмотря на ощущения приглушённости. — Эй, ты чего? — послышался голос Арлекино, что, свесившись с верхнего яруса кровати вверх ногами, говорил шёпотом, явно чтобы не разбудить Пьеро и Мальвину, крепко спящих на идентичной двухъярусной кровати. В ответ лишь тишина, нарушаемая только частыми тяжелыми хриплыми вздохами. Следующий удар пришёлся где-то в районе ключицы, перед глазами снова вспыхнула боль, но на этот раз более резкая и жгучая, с невыносимой пульсацией, отдавая в левую руку Артемона вновь передёрнуло, в его глазах стояли жгучие слёзы, которые даже в затуманенном паникой разуме казались постыдными, готовые вот-вот вырваться наружу, что сдерживала лишь прикрывающая глаза ладонь. Постепенно дыхание становилось ещё более поверхностным и бесполезным, тело ударила крупная дрожь, что заставило вынуть кулак изо рта, чтобы начать жадно глотать воздух, как рыба. «Да что это же это такое!» — думал Артемон, но собственные мысли казались далёкими, будто не его, будто он слышит не себя, а некого растворяющегося собеседника. «— Я, должно быть, умираю, я сейчас задохнусь, о господи, я умираю, умираю. Я задохнусь. Сейчас задохнусь. На этот раз точно задохнусь! Да точно, это всё из-за того, что меня тогда по голове ударили...» Он оторвал руки от своего вымазанного в гриме лица, дёргая ногами, тем самым лишаясь и лёгкого одеяла на кровати, что также оказалось на полу. Артемон резко принял сидячее положение, держа свои длинные ноги перед собой согнутыми, отчего старая кровать вновь невыносимо заскрипела и слегка покачнулась. — Эй... Ты как? — снова сдавленно позвал его Арлекино, слегка пихнув в дрожащее плечо. На вопрос он отозвался далеко не сразу, бегая расширенными от ужаса глазами по тёмной обеспокоенной фигуре, которая осторожно, дабы не издавать лишних звуков, спускалась с верхнего яруса кровати, присаживаясь рядом, тогда вдруг резко схватив Арлекино за белую пышную рюшу на рукаве, неоднозначно мотая головой, будто говоря «нет» без какого-либо контекста. Затем также стремительно он ухватился за свой пышный кружевной ворот белой рубахи, несчадно начав оттягивать его в попытках освободить шею от того, что в тот момент казалось не мягкой тканью, а удавкой. — Я умру, я умираю, я сейчас задохнусь, точно задохнусь... — Артемон говорил надсадно, также с силой оттягивая свой воротник другой рукой, быстро переключаясь с рюши на рукаве Арлекино к лицу и в конце концов к его плечу, что он сжал с удивительной силой, доставляя тянущую боль. — Погоди, чё?.. — в бегающих по трясущемуся телу пса глазах Арлекино читалась чистейшая растерянность и нескрываемый собственный страх за близкого, хотелось его взять, сжать в объятия, дотронуться, но прошлый опыт всё же показал, что сейчас этого делать не стоит. Что-то подобное уже происходило до этого, где-то раза два, как правило, в спокойных, нелюдных местах рядом с вагончиком или в нём, ну вот прямо как сейчас, что это за проклятие, очевидно, не знали оба, но началось это примерно через пару месяцев после того, как Дуремар засадил Карабаса за решётку и их пристроил к себе папа Карло, ведь тогда же у них вроде начало всё налаживаться, у всех четверых пока что-то не пошло на спад, и первое время Артемон просто ворочался во сне, не давая другим спать, ну а теперь вот это... — Пожалуйста, о боже, прошу... — уже бубнил, вновь зажмурившись, Артемон, в конце концов дёрнув за свой воротник, и держащая его маленькая пуговичка сзади отлетела по звуку куда-то на пол, оставив его неприлично болтаться, обнажая острые ключицы. — Что случилось? Тебе что-то приснилось? Кошмар? — пытался хоть как-то действовать Арлекино, ведь смотря на то, как в агонии измывается близкий и более чем любимый человек, руки из-за негативного опыта в помощи не поднимались до него больше дотронуться, но и как поддержать в такой ситуации он толком не мог понять, сколько бы до этого ни спрашивал. Но он не отвечал, кажется, даже не слышал его, его слов, сжимая его плечо до невыносимого сильнее, вторая рука же по-прежнему дёргала ворот, но больше не с тем усердством, что было минуту назад. — Эй... — в очередной раз немного поглядывая на спящих друзей из-за спины, пытался сделать Арлекино хоть что-то, переступая через своё непонимание. — Ну же... Он хотел было что-то сказать, но любые возможные слова поддержки застряли в горле, оказавшись в данной ситуации какими-то бесполезными либо потенциально губящими. Прошлая попытка успокоить не увенчалась успехом, кажется, тогда он сделал только хуже и действиями, и словами, хватая и тряся Артемона от собственного испуга и непонимания, что, разумеется, оправдывало, но не снимало груз вины и ответственности. — Пожалуйста, не надо, — выдохнул Арлекино, разжимая руку на своем плече, что своим напором уже начала причинять боль, но он её не отпустил, позволяя сжать уже свою ладонь, чувствуя, как рука пса дрожит. — Давай лучше так... Он постарался натянуть улыбку в попытках создать хоть какую-то видимость спокойствия, но в тот момент она была больше похожа на вымученную гримасу, чем на ту привычную тёплую и родную. — А... Я... — хотел что-то сказать Артемон, выдавливая из себя каждый звук с усердием, но его взгляд пополз в пол, наконец освобождая наполненные слезами глаза, что крупными каплями покатились по бледному лицу вниз к подбородку. Рука же, которая держала воротник, ослабла, падая на колени. Пса слабо пошатывало из стороны в сторону, кажется, от головокружения, как воспринял это Арлекин, чья дерзость, публичная дурашливость и весёлость отошли на второй план, уступая место более сложным и неописуемым каким-то обобщённым словом чувствам. Он бы назвал это чем-то вроде страха, конечно, но страх Арлекин безусловно чувствовал, и то, что он чувствовал тогда, явно было другое, возможно, это то, чему нет никакого общепринятого названия, но смотря на того, до которого страшишься дотронуться и сказать слово, лишь бы не ранить сильнее, это чувство становилось паскудным. Тёплая рука человека, который позволил Артемону сжать её большим, аккуратно, почти невесомо поглаживала костяшки пальцев и выводила круги. Сквозь бурю паники в тот момент мучительно и неторопливо начал прорастать ожидаемый стыд за свою слабость, за то, что разбудил Арлекино и за то, что в любой момент может разбудить Пьеро и Мальвину, заставив тревожиться. Ведь каждый из них по-прежнему ужасно уставал, как, например, голубоволосая бедняжка, что, несмотря ни на что, продолжала трудиться изо всех сил и на сцене, и на репетициях, и даже после своими аккуратными и не менее талантливыми ручками, помогая с костюмами, штопая их, вышивая новые или даря старым новую жизнь с помощью каких-либо дополнений, да тех же кружев на рукавах, сделанных её же трудом. А Пьеро, он же наверняка уснул не больше часа назад, готовя и сочиняя свои прекрасные мелодии и серенады. Ну а смотря на встревоженного Арлекино становилось до боли в горле совестней всего за свои истерики, за то, что оторвал его от столь желанного сна после часов репетиций своих трюков, за то что это уже не первый раз, за то что Арлекино теперь каждый раз трётся над ним, как над фарфоровой куклой, лишь бы это вновь не произошло, стало стыдно за всё, за всё. Перед глазами, в которых выступили мелкие слезинки, всё мешалось цветастую кашу, что слепила до невозможного, во рту начала копиться слюна из-за поступающего к горлу вязкого чувства тошноты, прикрыв веки, захотелось провалиться в сон, как перед собой бедняга вновь услышал агрессивный свист деревянной трости... Артемон, громко сглотнув, зажмурился, и по лицу покатилась одинокая слеза, что также смешалась с размазанным чёрным гримом, затем он отвернулся, прикрываясь рукой, дабы поскорее скрыть всё это безобразие. Он ослабил хватку на ладони Арлекино, нехотя расцепляя их руки и вновь убирая свою на трясущиеся коленки. — Пожалуйста, хватит... Просто отстань, ляг спать, я сам... — сдавленно попросил Артемон, и следующий вздох совершенно непроизвольно прозвучал как громкий детский сопливый всхлип, да такой, что самому стало противно. — Всё нормально... Уже... Дальше всё было как в тумане, перед глазами заискрили те же пятна, к горлу подступила тошнота, он слышал звук удара, чувствовал резкую боль в спине, районе плеч и сдавленной груди. Артемона вновь дёрнуло, и он сдавленно застонал на выдохе, впиваясь ногтями в своё лицо, лишь бы поскорее прекратить этот позор, распространившийся до кончиков ушей, что чувственно заалели, но, к счастью, кажется, незаметно в темноте. Арлекин, посчитав, что псу сейчас нужно пространство, немного отодвинулся, но уходить не собирался. Он не был фанатом откровенных диалогов поддержки, как минимум потому, что в них он был ужасен, он всегда старался поддерживать как-то невербально, без слов, обычно, когда Артемон просто тревожился без слёз или дрожи, он всегда аккуратно касался губами его виска или прикрытых век, этот несексуальный жест был почти привычен, но вот подобная ситуация, кажется, требовала именно сентиментальных слов, в чём он уже убедился на опыте. Да и все эти попытки Артемона казаться «мужественней» и «сильней», чем он есть на самом деле, и, по крайней мере, так, как он себе представлял, эту «мужественность» были также не в новинку. Он редко видел слёзы Артемона, ну, точнее, почти не видел, разве что пару раз, когда они были ещё на «попечении» Карабаса, ну если вообще можно так назвать, причём единственным свидетелем был именно Арлекин, от осознания чего у него возникали странные чувства. — Послушай... — тихо начал Арлекин из-за спины, бросая взгляд на сопящих во сне друзей— Это... Ам... — он нервно сглотнул скопившуюся во рту слюну, подбирая слова. — То, что ты чувствуешь, это... Не надо этого стыдиться, это нормально. — Арлекин услышал те же всхлипы, которые стали только чуть громче, а это говорило больше любых слов, как дождь после длительной засухи. — Просто.. Не мучай себя, дай себе прорыдаться. Арлекин не меньше Артемона не хотел, чтобы остальные сейчас просыпались, но в отличие от пса не потому, что боялся позора, а потому что от этого тому могло стать только хуже, в том, с чем он помочь ему почти не мог. Артемон мотнул головой, с силой утирая неконтролируемые слёзы, а дрожь в его теле стала менее крупной, он часто моргал и, шмыгнув, снова повернулся, устремил свой взор на Арлекино. — Со мной... — запнулся Артемон. — Мне лучше... Уже лучше... Честно, теперь лучше. — Он постарался улыбнуться дрожащими губами или хихикнуть, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. — Правда...— повторился Артемон. — Можешь... Ты можешь меня обнять?.. На вопрос Арлекин с какой-то облегчённостью немного пододвинулся ближе, затем, осторожно не прижимая, обвил руками шею Артемона, позволяя тому уткнуться в своё плечо, обняв в ответ, чувствуя у своего подбородка щекотливые мягкие волосы и тепло чужого изнемождённого тела.