Два относительно древних текста о тяжести и неизбежности диссидентского выбора

На одной из многих-премногих стен у Арии в обширном-преобширном составе её необъятной, ею объятой коллекции висят в больших прямоугольных рамах под застеклёнными слоями многоцветные южные лягушки. Южные — относительно места нахождения твоего. Ты слабо имеешь о нём представление; но многоцветные южные лягушки не гоняются друг за другом прыжками по красноковёрно обёрнутым широким коридорам с высокими сводами — и не ползают по золочёным картинам Арии. Должно быть, ты просто находишься недостаточно южно. Или, может, их успевают ловить — и готовить в кухне; или даже не в одной. Может, среди бессчётных гостей на вечерах — а вечер здесь вечный — Стивена и Арии собирается группа любителей лягушек средней прожарки, поданных под брусничным соусом. О том, что лягушки эти безумно ядовиты, разузнаешь многим позже. Ты услышишь, как поводится в стандарте, следуя классическому обыкновению: многие собирают мёртвых тропических бабочек; но Стивена и Арию тропические бабочки интересуют слабо тоже. Их заместо — коллекционируют извёрнутых птиц, перевёрнутых змей, вывернутых рыб; настолько же мёртвых. Как тебе не нравятся создания нездешней, глубокой, чёрно-бессветной воды с обступившим их безвозвратно холодом — может быть, это он распорол им кожу и вскрыл, как делает Стивен коронным штопором с бутылками на вечерах, изогнутые их конечности. Но как мог холод настолько скосить их бледные, почти прозрачные тела — придумать не выходит. Никто не объясняет. У них не имеется глаз — или глаза их оказываются настолько полыми. Они тебе не нравятся. Ты им, наверное, не нравишься тоже. Разумеется, в местах иных находятся другие — ядрёные и красочные; и в раковинах, и со щупальцами, и вьющимися платьями, похожими на гостей Арии. А Ария не разрешает на них смотреть. И на висящих — и на гостей. А безглазые, практически бесцветные — смотрят на тебя. Иногда ты сидишь в темноте, заползая за свою планету — синяя сфера различается даже из далёкого проёма в помещение; и на себе чувствуешь их взгляд. Бессмысленный, бесцельный, прошивающий по уродливой траектории красивую, успокаивающую Землю. К Земле можно прижаться — незаметно; Ария не увидит. Прижаться — к Земле; ноги — друг к другу. Пальцы запутать. И давить коленом в лоб. Земля ни разу не оказывается против, чтобы заползал ты за неё и коленом давил свой глупый лоб с неровно отросшими волосами. Безглазые, практически бесцветные, наверное, против оказываются. И оказываются против того, чтобы попасть в коллекцию Стивена и Арии. Ты не можешь на них за это злиться. Но и сочувствовать им никак не сможешь. Многоцветные лягушки смотрят по-другому. В одном ещё помещении, открывающемся после сводчатого проёма — «арка», разузнаешь сильно позже, — узорчатые их тела мигают издалека. Ты долго стоишь, поднимая голову — начинает саднить шея, и тряпьё в ладони морозит кожу, на месте высыхая, вот настолько долго, — и вглядываешься в их пёстрые лапы, лоснящиеся и при тусклом таком свете. Их пятнистые спины с обязательно различающимися кругами, похожими часто на следы от кофе, оставляемые Стивеном; или на кляксы — ручками; блестят. Они висят на одной из многих-премногих стен, разрисованные, испещрённые овалами, линиями, полосками, как тигры, кляксами — как чернилами, рябые и ловящие эти блёклые проблески в половинной темноте. Их глаза легко мигают, встречая любой отсвет. Полированные и такие же круглые, как Земля рядом и кляксы на их глянцевых, как обувь, спинах. Их глаза разные: совсем чёрные, или зелёные, или оранжевые; или даже — золотистые, а не золочёные, как потолки и своды; с похожими на своды эти тонкими зрачками, не ложащимися набок и уже не напоминающие Землю — совсем наоборот. Они смотрят на тебя своими объёмными глазами, отливающими и перемигивающимися в полутьме. Свет белыми дугами перекатывается в этих маленьких сферах. Иногда, редко, очень редко, когда света набирается достаточно — чтобы хватило; и когда получается у тебя — ты видишь в этих маленьких сферах, между белыми катающимися дугами, мутно и едва, и всё-таки — глупый свой лоб с отросшими неровно волосами. Они смотрят на тебя. Бессмысленно и бесцельно. И все — совсем полые. Белые дуги покачиваются в их замертвелых глазах, и их настолько же застеклённый, как слой над ними, взгляд иногда перемигивает у заворота; их пёстрые лапы и пятнистые спины с рябыми головами лоснятся в бликах — и показывают тебе множественные сплетения чернил и следов от кофе. Безукоризненно мёртвые. Все — безукоризненно мёртвые. Одна висит в центре — самом; центральнее всех. Может быть, и в центре всего помещения. Ты смотришь в золотистые её глаза с похожими на своды, такими тонкими зрачками. И не можешь разглядеть ничего, кроме чистой мертвечины. Ты смотришь на неё, висящую в центре настолько поразительной, многим невообразимой коллекции, закрытую в стёклах под витыми сводами — отсюда этого не видно; отсюда видна только мгла. Тряпьё морозит пальцы. Ты смотришь на неё. Они все неотрывно и прямо вглядываются в тебя — и не могут видеть, насколько долго идут крупные слёзы. Руку Арии с длинными красными ногтями они не могут видеть тоже; и полосы тебе на лице — пульсирующие и горящие, совсем на их не похожие. И лезвие. И — насколько кровью из глупого лба ты красноковёрный коридор изляпал. *** Глубоководные рыбины похожи на подвисшую мертвечину — этот на ходящую. Читает не на английском; а говорит — чёрт разберёт. Не то — терпимо; просто по-нормальному не хочет. Не то — не может вообще. Или — и желания никакого вдобавок не имеет. Верится нетрудно. С тобой он не разговаривает; и не смотрит. Он вообще — почти никуда извне не смотрит. Тебя это не расстраивает; обнадёживает, скорее: уж слишком не нравятся тебе его глаза. Напоминающие сквозные, да ещё и наполированные стекляшки; не имеющие цвета практически — настолько, что радужную оболочку от белка еле отделить. Единственным пятном тёмным на болезненном всём — больном — его лице и остаются до предела сжатые, режущие уже глаза наблюдающему таким явным контрастом точки-зрачки. Выглядит, будто завалится без дыхания на месте. Или как донная жуть. Этому напротив нашёлся и вариант в негативе; и в равном значении режущий. Даже — похуже. Тебе не нравится этот — белёсое пятно; настолько, что на свету его несложно потерять. Тебе не нравится пятно второе — беспросветное и тёмное, как сжатые точки-зрачки; выступающее из-за спины девчонки с, как и у этого, неспособностью с близкого расстояния буквы перед собой перечислить. Некоторые из лягушек зовутся «древолазами» — ты по памяти находишь фотографии их в энциклопедии. Стивен и Ария достали из этих древолазов одного, заметного особенным образом. Синеспинного. Но и спина, и лапы его кажутся блёклыми, когда у девчонки не выходит прочесть буквы. От радужек её свербит в висках и начинает болеть голова. От белёсого рядом пятна — колет в глазах и начинает болеть голова тоже. От напарника девчонки — как вы все теперь называетесь — ударяет в лоб и прошивает затылок вместе со сбивающейся в кулак кистью. Ты не смотришь на них. Никого из них так стараешься — действительно стараешься — не услышать. Не получается не услышать — с ещё одной; особо непутёвой. Дурной бесповоротно — различимо с первых минут; шумной, мелящей непрерывно немыслимую дребедень. Ходящее невесть что, которым с широкого размаха можно вмазать по макушке; хоть и совершенно бессмысленно. Даже без этого от вида её кругом всё слепляется гулом и мешается линейчато-пятнистым комом. Финская — или откуда она там — идиотка… …С мелькающею чёрною рябью. — Они вызывают у меня беспокойство. — Знаешь, Азу, — она, быть может, и; а ты — ни черта, — я уверен, они вдвоём ещё внесут существенный вклад в общее благое дело. Ты стараешься не видеть скривлённый его победно острый рот. «По крайней мере — каковы могут быть мне причины сомневаться в немце?» Какая тошнотность в сложенном рту этом хлещет изнутри по рёбрам. Не знаешь. Ни разу не получается хоть что-либо вспомнить. *** Настоящая мертвечина ходит иначе. Лазает. Они ветвятся, как растущие деревья. Похожи на их стволы — если бы стволы их ветвились. Уходят вглубь. Они переплетаются, скользя дальше — как объёмный коридор. Не сводчатый. Дальше, дальше. Они льнут к стенам. Не позолоченным. А эти — смеются над тобой. Трубы. Дальше — как искусственные змеи. Не мёртвые. Тебе бьют наотмашь в голову их искорёженные, отвратительные лица. Они возомнили — могут так обращаться с тобой. Как Ария и Стивен. Разве ты это допустишь? Иди. Они возомнили, будто могут насмехаться над тобой. В состоянии распоряжаться тобою. Оставлять тебя в чёрной каморке. Они возомнили, будто смеют так обращаться с тобой. А стены здесь — не остекленелые. Ветвятся, как растущие деревья. Льнут вбок — не мёртвые змеи. Не под стеклом. Они переплетаются и скользят. Иди сюда. Разве они не добились лаконичной платы по своим счетам? А здесь — не убитые. Почему бы тебе не вернуть им побывалую услугу? Финской идиотке. Синющей девчонке-древолазу с мерзотными глазами. Осточертевшему немцу. Откуда он — из Люксембурга или Лихтенштейна. Наплевать. Тому, что за плечом девчонки стоит. С этим его проклятым ртом. И — всем их поплывшим звериным мордам. Стивену и Арии. А здесь — не посмеются. Иди сюда. Иди — к настоящим. Иди; иди ко мне. Не белым. …Не белые — рассекает тебе затылок и выходит из лба сквозным; ходуном ходящие руки швыряет по сторонам пуще. Не белые: ты жмуришь залитые потом веки до острой, еле тобою переносимой боли — до бешено колотящихся пятен внутри; в этом мечущемся таком же белом свете, никак не доходящем сколько-нибудь далеко. Ты раскрываешь рот — громко, так громко, слышат трубы; слышно далее — в глубине. Ты не слышишь. Кроме ржавой кровяной дроби — ничего. Этот не слышит тоже. Тяжёлый. Ты ощущаешь этого. И тошноту. Вывернет. Рёбра переломаются. Лоб разорвётся. Тяжёлый. И — заметный. В глубине — дальше, чем перед собой, не видно; пока не зажмурил веки — в пелене отличать хоть что-то перестал. Теперь — можешь. Ты ощущаешь. Этот тяжёлый — безвольное его вено-капиллярное тело мотается сюда и туда по очереди следом за руками. Его видно. Здесь его видно. Ты видишь его редкие волосы, свесившиеся к уху одному и местами прилипшие к мокрому лицу — такие же мокрые сами; светлые — белые; ты видишь его светлый, белый нос, из которого у него ещё раньше, как и у тебя, вышла желчь; он светлый, белёсое пятно — хоть и, как ты, в чёрном жилете; и идущая ртом его пена — белая; и эти белые взмокшие волосы, и белая пена, и лицо полое, мажущееся в глазах таким же белёсым комом — ты это видишь. Ты видишь не сплошную мглу. Белый. На веках не стоят трубы. Белый… Стволы. А шлем был… Фальшивые змеи. Не белый, как и жилет. Ты чувствуешь, как слюну толкает кверху новая тошнота. Лицо его должно быть под шлемом. И волочёшь кверху — себя и его. *** …Пока всё не прекращается. Ты можешь дышать. Тебе так больно. Он тяжёлый. И кажется теперь оранжевым. Как лягушки. Оранжевый режет по векам. Оранжевая боль чётко твердит тебе, что ты вживую не переварен. Твердят громкий скрежет и пронзительный лязг — тяжёлое его, оранжевым кажущееся тело в дёрганьях падает в грязь. Ты сваливаешься тут же. — …А он взапрямь так плох, как ожидалось. Оранжевый кругом. Трещит — но дальше. Различимо хуже. Жилет плотный. Под жилетом — такое же тёмное. Испачканное жижей. Хлестала не из его организма. Рыжеет вокруг. Теперь не тошнит. Начинается день. Перед тобой, над обоими вами — снимает снаряжение с головы. Видно, как наклоняется. Ты не можешь различить лицо. — Может быть, со второй попытки у вас выйдет, — оно плывёт смазанным пятном. — А потом будете пачками заваливать всех чудовищ. Оранжевый. Верхние веки склеиваются обратно — твои бессильные попытки остаться с сознанием не дают результата. Оранжевый ужас. Как лягушки. «Если выживете». Меньше оранжевого кругом не становится. «Маловероятно». *** Белизна. И непроглядная мгла. Рыжий. Пронзительно синий. Золотистый. Красный и зелёный. И этот… цвет. Ты терпеть не можешь красный и зелёный. Всё мешается многоцветным комом. Ты как можешь сжимаешь губы; оранжевый кругом — сжимает в кольцо вас. Волосы белые выглядят оранжевыми. Оранжевый блестит остриём — кровь не изо лба. Хлещет из раны по рукам этого — в перчатках чёрных. Оно кричит. Оранжевый сбирает вас в кольцо. Оранжевый мельтешит сверху, и сбоку, и жижа его не оранжевая — почти чёрная тоже; на перчатках совсем не видна. Мокро. Не вы сделали. Оно кричит. Оно визжит — настолько же пронзительно; и, распахнутые так широко, до крайности выпученные, застекленевшие и полые глаза его — находят тебя. И более не закрываются. Не вашею заслугой. Его взгляд становится оранжевым — бессмысленный и бесцельный. Омертвелый. Оно вилось, исколотое костями, похожими на заточенные иглы; рваное — до них; с болтающимися гноящимися ошмётками, ударяющимися о те же торчащие кости, изорвавшие его мышцы. Всё этим же гноем блевало. Оно смотрит на тебя оранжевыми омертвелыми глазами — это драное, обглоданное лицо со вспоротою тушей и исказившимся ртом, испещрённым пронзившими дёсны и щёки такими же костями. Оно глядит на тебя. Когда глядел на него ты, когда, до вас ещё, его вели — оно смотрело вниз. В бетонном подвале. В арматурновой клетке. Оно лихорадочно выбегало — и неразумно металось, пытаясь не позволить себе стать таковым. Отсрочить хоть как-то такой же момент. Оно было рождено. Оно было рождено; и драло голову свою в арматурновой клетке. Оно часто и сбивчиво дышало — когда ещё могло пытаться хоть что-то сделать. Оно рыдало истошно, пока заволакивали его в бетонный подвал. Ему было на несколько лет побольше, чем сейчас — тебе. Почти вытекающие глазные его яблоки закатываются окончательно, когда подошедший — не немец — плотною подошвой сталкивает без всей жижи съёжившуюся, иссушённую тушу. Как будто алюминиевая банка для газировки, если бросить её автомобилям под колёса. Корпус хрустит, и в шее что-то — не трахея: её давно переломало — надрывно трескается. Гной видится оранжевым — как волосы. Ты смотришь на драное, обглоданное лицо с исказившимся разорванным ртом. С безукоризненно мёртвыми глазами. Не то отливает так блик; не то снова оранжевый мутит всё в пятна. С безукоризненно мёртвыми глазами — мокрыми. Ты ощущаешь, что мокрые глаза и у тебя. *** — …Что со Спиритом делать… Ты не смотришь на лица их. — Да что с ним делать? Сейчас опять потеряется где-нибудь — ищи его. «Человеческий фактор». Чёрный. Золотистый. И этот цвет. Ты стараешься не видеть острый его гнущийся рот. И — блестящую, на отвесе фигуру теперь на груди его самой середине. «Интересно, из кого хоть как-то путный агент, — ты не видишь закупоренных их лиц. — Финская идиотка — или те, кого и так двое?» Идиотка — не финская. Вероятнее — через границу. Она и по поводу этому верещала. Но они не слушают — и ты не вспомнишь. Всё мешается цветным комом. — Какое… Горло жмёт; давит так. Голос твой не дрогнет. Ты его сдержишь. ...Не можешь. Немец на тебя не смотрит. Голова трещит — заживо. Блестящая фигурка в середине самой из памяти режет виски. — …несчастное создание. Синеспинный древолаз; желтющая с чёрным неясная вещь; беспроглядная мгла; трубы; читает не на английском — на немецком; белёсое пятно. «Маловероятно». Немец на тебя не смотрит. Вы не успеваете за бездумной девчонкой, которой не досталось напарника. Острая не немца, а — его благосклонная улыбка вдруг оборачивает кругом себя Землю и глубоководную мертвечину с пятнистыми спинами и лоснящимися лапами. И ногти красные со щупальцами-платьями и средней прожаркой. Ты не можешь вспомнить. И — ладонью своею со снятою перчаткой закрываешь распоротому вновь не вашею заслугою созданию выкаченные глаза. *** Внутри темно. У этого всегда — темно. Не знаешь, почему. И — давно не пробуешь предполагать. А ему освещение в палате надоедало. — Я не знаю, правильно ли делаю хоть что-то, — а цедишь — сплошнявой мгле. — И не знаю, как мне понять, могу ли поступить правильно. Он не отвечает. Ты не гадаешь: не понял ли только по-английски. Или не понимает вообще. *** Плечом — у стены. Стоит наискосок. Нога через ногу. — Они глумятся над тобой. Тебе кажется — несёт копотью; сажей. И трупным смрадом. — Просто издеваются. Ты им для этого… удобен. Это мерзостная дрянь, забивает какою он себе лёгкие. Не что-то иное. Голова твоя раз каждый играется тобою в подлые игры. — Предсказуемо элементарное поведение, — не что-либо, помимо табака ещё. — Не могу дождаться, когда их предрассудок их же в стену лбом и упрёт. Какая ерунда. От всех в этой организации несёт трупным смрадом. — О том, что тебя ни во что не ставят. Чёрная каморка. В ладони мелко блестело. У него, в чёрной каморке, с тем, что в ладони его блестело — была сигара. В его острой улыбке была сигара. — Или это конкретно я ошибаюсь? *** А после делаешь ты неправильно вне исключения единого: всё. Не различаешь лицо — кто это; глумится — с выкрученным до клокота визгливым голосом; от дешманской жевательной резинки свербит ужасно. И остальных лиц не отличаешь. Одна орёт; ещё рядом — гогочет. Не знаешь, кто. Трезвонит в голове, отлетая от висков и возвращаясь эхом троекратным. «Человеческий фактор». — Мы идём убивать ведьму, — отзывается это эхом троекратным во рту твоём. — И будем делать так, как я скажу. По правилам этой чёртовой организации — ты мой напарник. Поэтому ты пойдёшь со мной. Мне наплевать, что ты по этому поводу думаешь, что ты там хочешь или не хочешь. Тебе ясно? Он молчит столь же и в этот раз. Настолько ни во что не ставит. Да наплевать. Отвратительно. И красть — отвратительно. И врать — мерзко; чёрт подери. Как тебе смотреть своему отражению в глаза? …Или это я ошибаюсь? — …Гут. ____ …Молчит и в раз каждый из последующих — и в каком угодно ещё из последующих месте. Он молчит, когда всматривается недолго; и — отдёргивает руку. Прытко и резво. — Ты совсем башкой поехал?! И вбок подаётся в одном рывке телом своим. — Хочешь нас здесь похоронить?! ОКОНЧАТЕЛЬНО СВИХНУЛСЯ И ПРИКОНЧИТЬ НАС УДУМАЛ, ОБМУДОК?! Ты орёшь — голос срывается; оглушительно лупасит в голове. Ты дерёшь горло. А это… Не набрасывается на тебя. Сжатое. Елозящее в слое пыльной ткани, как копошащиеся черви. Ты успеешь быстрее — наплевать на немца; наплевать на его уродливую голову — ты успеешь быстрее; ты замахнёшься теперь… — Это не ведьма. И тебя прошивает льдяно. Кисть его — с нескладными бледнющими пальцами. Морозит запястье. Убогие эти его пальцы держат стык твой кисти с предплечьем неестественно крепко. — …И не чудовище. Ты стоишь; нога извёрнута. В лезвии не блестит — застилает матово тёмный цвет. Этот треклятый цвет. Немец отшвыривает запястье твоё. С кучи этой срывает тряпьё верхнее. То, что под тканью, хватает себя за конечности все и сворачивается в ком. Такого же цвета у него голова. Немец опускается его близко. — Подними лицо. Цвет тёмный — накапывает на темя; как у этих созданий с брюхами наружу — вязкий. Обтекает кругом всё. Оно поднимает. И тебе становится страшно. Ты смотришь в золотистые её глаза с похожими на своды, такими тонкими зрачками. И не можешь разглядеть ничего, кроме чистой агонии. В тошнотворном этом цвете. Ничего не можешь больше разглядеть. Немца — белёсое пятно. Кровяное, такое же белое — лицо её со сбитою скулой. Проступающую на ткани тощую её руку, сплошную кость — не отличить хоть единственного не иссечённого рубцами, не сожжённого, не изрубленного места. Остаётся только цвет. И в цвете этом — твой ровно поставленный; в коленях содрогающийся. В первом решении твоём единственный. Ныне правильный шаг. Ты заведомо виновен.