Два относительно древних текста о тяжести и неизбежности диссидентского выбора

Переволакивать подошву через линию парадного входа Академии было страшно. Смотреть на вывороченную тушу длиннющую пред собою, с ладоней везде вывернутою кожей, было ужасно. До оцепенения; сдавливаемых голосовых связок и хлещущей горлом и носом тошноты. Когда оно потащило её за волосы — Азуса не смогла представить, что останется жива через пятнадцать минут. Через пятнадцать минут и ещё годок один с горсткой Азуса врезается спиною в кухонную стену. — Что… — и заставляет выдать себя; и жмурит веки; в глазах плывёт — ужасно. — Что это. То, что происходит, напоминает разве что накиданный бред. — Что-то определённо полноценно разумное, обладающее сложной когнитивной деятельностью и способное сознательно её реализовывать, — проворачивает трубку в пальцах. — И, основываясь на последних событиях, решусь предположить… Крайне, если не исключительно, лояльное этому городу и находящимся в нём. Азуса делает выдох. Постепенно. Не дрожащий. Ладони жжёт. — Каким образом это, — не дрожащий выдох. Потому, что не больно; за волосы — было больнее. Гораздо. — Попало в город. Когда. Насколько давно оно… Она уже здесь. Что… она успела увидеть. Как много она о нас знает. И для чего она потенциально может захотеть использовать всю имеющуюся у неё информацию. Азуса выдыхает. Оно называло имена. — Спирит Албарн. Как-то смог… протащить этого гуманоида. Сюда. И держать здесь с неизвестного времени. И Штейн… его сообщник. Так. Ноа вертится мельком в сторону её; сдвигает в кухонной раковине кровищею доверху напитанное полотенце. Утром минувшего же дня Азуса вытирала свою тарелку. — Мог бы держать в секрете ещё дольше, — разводит руки. — Однако — милосердно выпустил погулять. Как… узнаваемо под влиянием человеческого фактора. Азуса вжимается плечами сведёнными в стену. Ладони горят; голова тоже. Окно не открыть: Азуса задёрнула занавески так плотно — насколько на ногах неслушных получалось. — Что за абсурд, — выдох. Не за волосы. — Как он её протащил. Где он её достал. Почему он её… отпустил?.. Штейн мог с ней что-то сделать. Или она — с ними обоими. Почему они её… Свет жёлтый. Азуса различает, как плавает всё пол в глазах. — Ты смышлёная девчонка, — выдыхает дым — отвратительно; теперь долго не проветрить. Если когда-либо проветрить вообще. — И совсем не жестокая. Ты уже поняла. Разве что… Себе не говоришь. Отвратительно. — Они её спасли, Азу. Азуса жмурит веки. — И укрывали её из тех же побуждений. Азуса выдыхает. Жарко. Веки жмурить вновь — больно. В грязно-желтющей черноте мечутся светлеющие пятна. — Мы должны показать это… — у неё выходит отвести плечи и обратно выпрямить спину, — существо Высшему Руководству. Свет желтющий перемигивает. Ноа курит. Кровища из полотенца расплывшимися такими же потёками пачкает раковинный слив. Это существо смотрело — неотрывно и бесцельно; распахнутыми, застекленелыми глазами с ядовитого цвета радужными оболочками и вертикальными, острыми зрачками; дрожащими изнутри так же, как расшибленные его губы. Азуса жмёт виски. Стоит ей в глазах всё его бледнющее, окровавленное лицо в крупных обильных слезах — покатившихся того после, как подняло оно драную свою голову со свалявшимися волосами. И увидело Ноа. И — цеплялось в него до последнего костяными своими перемазанными пальцами; своею по-алмазному несдираемой хваткой. Ноа курит. — Чтобы определённый исполнитель подарил ей скромный сувенир из стали, — кровь пачкает слив. — Контрольным в голову. Благородный и достойный поступок с нашей стороны. Свет перемигивает. Азуса вглядывается прямо; открывает рот. Кровь пачкает раковину. Ванну сейчас полностью пачкает тоже. Азуса открывает рот. И не знает, зачем. — Она появилась здесь не вчера, и на протяжении всего указанного периода времени не произошло совершенно ничего, — дым вьётся к потолку. — Если бы мы не пошли той дорогой — так и не узнали о том, что она здесь вообще есть, — дурно. — Она самостоятельно ввязалась — не имея никакого отношения. Зато… Свой страх имея в том, что решать и предпринимать в различных ситуациях. Знаешь, Азу, — от трубки его раз безукоризненно каждый дурно, — она сама кого-то спасла, выступив отвлекающей — новой — битьевой грушей. Мигает свет. Ладони горят. — И даже не захотела поднимать руки в ответ, что бы ей вон там ни сделали. Азуса ощущает, как холодеет спина её. — Ты… И так же смолкает. — Скажи мне, Азу, — он оборачивается полностью; кружевные её же рукава выглядят с ним нескладно. — Ты позволишь застрелить исключительно лояльно к тебе расположенное существо, которое за тебя — ради тебя — смогло бы разбить себе голову; и, избитое до полусмерти, — так и не стало бы защищаться? Кровища тёмная стекает в слив. В ванне — тоже. Азуса вытирала существу этому перемазанные руки. С изрезанной, изжённою кожей. С плотными бороздами выше ладони. Со рваными следами — насквозь — на обеих сторонах ладоней тех. Спустя пятнадцать минут и годок ещё с горсткою становится страшнее. Азуса цепляется себе ногтями за локоть. — Ты говоришь, как… — О, — он опирается на стул; на стуле сидело существо. — Как, м. Еретик? В таком случае — занимаю место в очереди на получение медали этого звания прямиком за Спиритом Албарном. Азуса сжимает губы. — И, раз «еретизм» есть цена за то, что пальцы его — как и теперь мои — таки не сжались на ратовище секиры палача: что ж, — никак не отличить зрачок. — Для такого выбора цена эта совсем не высока. Дым идёт к потолку. Не их двоих кровяка пачкает слив раковины. Существо бездвижно сидит за дверью. С ладонями поверх лица. Азуса его перевязывала. Ноа закрыл ему отметины по сторонам ладоней тех. — Они её не примут, — Азуса выдыхает. — И Албарна. И… нас. Твои слова не несут никакого смысла, — захолоделою прямою спиной прижимает стену. —  И не имеют… осуществимого применения. Если станешь отступником — едва ли сохранишь голову надолго. И выражаясь фигурально. И… на собственных плечах. Ноа курит. Раз каждый — наипоразительнейшую мерзость. — Албарн и Штейн как-то смогли упрятать её. И… держать здесь. Но… даже если узнаешь у них… Вы чёрта с два выберетесь. Это существо чёрта с два отсюда выйдет. Ноа глядит на неё прямо. И — улыбается. — Ты, как и Спирит Албарн, не оставила её, — он проходит её мимо. — Ты, как и Спирит Албарн, не вернёшь её — чтобы ей перемололи хребет. Правда, Азу, барахтаться в крови тебе больше так невмоготу? Спина заледенелая. Мигает свет. — Похвально. Ноа выходит из кухни; неслышно прикрывает дверь. Азуса сползает на отвратительным ей мерещащийся пол. — Господи… *** Глаза болят. И — найти место не получается совсем. Азуса ходит от двери к окнам; задёрнуто, завалено. Ни она, ни Ноа не умывались — и с прошедшего вечера не ели. Время капает вязкое — вырабатывающаяся у чудовищ в железах слюна. Азуса ходит. Найти место… — Так добегаешься до параноидальной истерии. И целиком дёргается. — Ты не спишь, — раздельно проговаривает она, продолжая глядеть из тёмной кухни. — Никто не спит, — он достаёт чашку; Азуса понимает не сразу. Сама пьёт мало; разве что — чтоб окончательно и бесповоротно не иссохло горло. — Она слушает про Порт-Ройал. Азуса не решается что-то снова сказать. — А Спирит Албарн оказался значительно смелей, находчивее — и крепче, чем считается. Ха. Полоса света становится узкой всецело — уходит обратно дверь. Азуса в черноте споласкивает ладони. Спирит жил так — так неизвестно сколько. С иссохшим горлом. С окнами всеми перепрятанными. Без сна. Смог никак не проявлять свою панику. Смог справиться и с этим; и — с существом, и со Штейном. Смог бы и дальше держать всё единично на плечах своих, если бы не отпустил её. Ночь. Час. Азуса выдыхает. И — открывает сама ту же дверь. *** История Порт-Ройала — вдохновляющая; в определённой мере. Хотя Азуса честно говорит — полный кошмар. Ноа коротко смеётся; разгуливает их кругом, накинув поверх витой белой блузы — не его — длинный свой уже лоснящийся халат. — Неуместно подобрал костюм, — хмыкает Азуса. Два с половиной. Заснуть не сможет. Спать — и не хочется. — Мой — гораздо оригинальнее и креативнее, — улыбается. — Хоть брюки и грязные. Азуса максимально показательно и заметно голову направляет к потолку. Существо напротив неё вскакивает внезапно; Азуса порывается подскочить следом сама. Но — лезет в часть кровякой изляпанной куртки; где, насколько Азуса помнит… Карманы. Ворошит их; перебирает сбитыми пальцами. И протягивает ладонь. — Спирит говорит, это — делиться! — выдаёт теперь, глядя на Азусу с фокусом всем, и драные её губы снова растягиваются по сторонам. — Конфетки! Хотя сам он не очень любит… И делиться. И… конфетки. И — прикрывает глаза. Азуса моргает. — Спасибо. Принимает-таки. Ладони неестественно — трупно льдистые. — Леденец, — жмёт плечами Азуса; она их не грызёт; а Ноа — сразу; со всем треском. — Плохо раскрываются. Бумажная обёртка к конфете прилипает. Есть долго. Вкусы свербят в горле. И после такого так же долго хочется пить. Почти никто не любит леденцы. — Деци любит! — сводит ладони существо, и свет в гостевой блестит через… зрачки её. — Она Блэр их и отдала! В честь дружбы! Азуса не менее абсурдно моргает ещё раз. — Кто?.. — Мари Мьёльнир, — Ноа усмехается. — Они встретились на одном из аттракционов. …Ещё раз. — Мари любит леденцы? — а вслух выговаривает. — Неделю назад она между занятиями от них пле… Осекается сама. Самою себе малоизвестно, от чего. — Блэр позвала Деци в гости! — существо в ладони хлопает; приподнимается на коленях. — Деци пообещала, что придёт! — Мьёльнир не из тех, кто держат свои обещания, — и у Ноа последний леденец с этой усмешкой ломается. — Или хотя бы соизваливают о них вспоминать. — Деци сказала, что с Блэр теперь друзья! — существо смыкает свои кривые перегнутые руки. — Первый друг Блэр после Спирита и герра Штайна! И с вами! — хлопает раз новый. И улыбается; длинно, со всеми её крупными, такими же искривлёнными зубами. — У Блэр теперь появилось так много друзей! А друзья обязательно сдерживают обещания! Ноа коротко смеётся вновь. — Надеюсь, Мари придёт… попозже, — выцеживает Азуса. И — для себя непознаваемо столь же — отворачивается. Время клонится к ночи трём. Азуса вспоминает; сшибленное, перебитое, с носом хлещущею кровищей; грязное, болезненное её лицо. Крупные борозды — без единого места незатронутого по рукам. На шее след. Протыкаемые насквозь ладони. И чувствует, что — глаза мокрые. Выдыхает. — Ты права, — перемигивает свет под хрипловатый голос её. — Друзья обязательно сдерживают обещания. Азуса старается быстро утереть веки. — Мы вернём тебя к Спириту и Штейну, — и Ноа, с самой этою мерною его речью и головою наклоном, встречает взгляд её. Дело к трём. Они успеют чуть ещё послушать от него. И про Порт-Ройал. И про Гватемалу. И — про над Баварией клубящийся снег. Азуса трёт глаза. Ноа улыбается ей. — Я тебе обещаю, милая Блэр.