Паскуда

- А Фавик Мосю паскудой назвал! Неясно кто поджёг запал - и сплетня разгорелась по всей школе быстрее фитиля на динамите. Запылало её синее пламя, охватило утомлённые скукой и жаждой скандала умы учеников, разъедая до самых костей, отравляя гарью. Они подрывались с мест и перекидывались ею с каждым встречным, обжигали друг другу уши своими шепотками. Разжигали споры о том, кто прав, а кто виноват. Распаляли чужое воображение одной выдумкой за другой. Задыхались от разгорячённых вздохов, и вспыхивал от них огонь, как от розжига — сам воздух искрился. Запылала крыша над горячими головами, как огромный костёр. За десять минут перемены секундная фраза превратилась в шекспировскую трагедию – с интригами, предательствами и кровавой местью. В финале которой должен остаться только один. - Да как он мог?! Кипела кровь от обиды. Сыпались проклятья на голову подлецу. Зрели идеи расправы. А Мося мирно спал в душном кабинете, разморенный гудением учеников. Пылая от гнева, толпа сгустилась над ним грозовой тучей и прогремела: - Он про тебя такое сказал… А Дима услышал... А Паша передал! - Кто? – хлопал глазами заспанный Мося. - Фавий, гадёныш этот! - И что? - Да то-то и оно — в душу твою плюнули!.. Честь твою растоптали! Иди и поставь его на место! - Это обязательно? Всё смолкло. Стихли крики. Застыли стрелки на часах. Умолкли птицы за окном. Остолбенели тучи в небе. В тот день, по отчётам астрономов, на секунду замерла планета в своём бесконечном вращении. Мося почувствовал, как сердце пропустило удар. Казалось, от его бреда весь мир потерял дар речи. Мося смутился. Хотел было сказать – уже открыл рот – захлопнул – решил молчать. На всякий случай. Его схватили за руки и повели. Люди расступались перед ним и шли вслед. Как провожают солдата на войну — обеспокоенно шептались и кричали. Аплодировали и плакали. Успокаивали и распаляли. Пели песни вдогонку и скорбно молчали. Махали сопливыми платками и крестили на дорогу. Прославляли и хоронили. Так, словно он больше не вернётся. И слагали люди на ходу легенды о светлом лике Моси и Фавии кровожадном. Как рассёк Мося могучий супостата свирепого. Как восславили милого Мосю и изгнали недруга с позором вечным. И живут отныне, бед не зная – и ни один басурман их не оговорит больше. И всё в самые льстивые обороты закручивали. И горели уши Моси ярче любого факела. Показалось с другого конца коридора войско вражеское. Вёл его за собой Фавий. Доносилось под ухом Моси боязливое: - Глядите, какие глаза дикие — точно ненормальный! Фавий растерянно глядел по сторонам. - Глядите, какой лютый – аж семеро держат! Держали – чтоб не убежал. - Сейчас Мося-то ему покажет! Мося мертвецки побледнел. Они шли друг на друга уверенно и неотвратимо, зная, что их не ждёт ничего хорошего, но всё уже предрешено, и остаётся лишь следовать своей судьбе, подняв. А впереди их возглавляли Фавий и Мося. Каблуки туфель грохотали по земле, и тряслись стены от каждого их шага. И колени у Фавия с Мосей. Все неотрывно глядят на них. Они глядят друг на друга. В воздухе витает запах напалма. Обступила их толпа со всех сторон. Приготовилась, собралась с духом — и выпнула их в центр. Принялась толпа перекрикивать и передразнивать чужую команду, фыркать, показывать языки, упражняться в составлении всех видов конструкций из пальцев, танцевать развратные гавайские танцы, показывая противнику своё место. Раскрасневшиеся и распалившиеся, они походили на стадо безумных обезьян со спутанными колтунами волос и стеклянными глазами, на диких собак с клыкастыми пастями и острыми когтями. Фавий с Мосей стояли напротив со взглядами затравленный ланей, подозревая друг друга в самых страшных способах расправы. Они ненавидели боль и насилие. Не знали друг о друге ничего и дальше бы дремали на перемене, за всю жизнь и мухи не обидев. Толпа зарычала и завопила, принюхалась и оскалилась, толкнула их за плечи и вперила в них красные дикие глаза. Словно двух крыс стравили в клетке. Кулак встал в горле, не давая вздохнуть. Они медленно, на негнущихся ногах зашагали друг к другу, как на эшафот перед крестьянами, для которых нет события интереснее, чем глянуть на чужие разорванные руки-ноги. Они впечатались друг в друга так сильно, что носы сдавило. - Как ты меня назвал? – зубы плясали друг на друге, челюсть ходила ходуном на бледном лице. - Как? – сам не знал Фавий. Густые струи пота медленно катились со лба. - Паскудой! – напомнила толпа. - А, понятно... - Тогда… Сам ты паскуда! Они собрали последние крохи мужества в кулак, рискнули показать характер и что не паскуды они, а право имеющие. Фавий схватил его за ворот – Мося схватил его в ответ – так чуть не взлетели на месте. И встали. Сдавливали горло, набирались духу, прицеливались, корчились от боли – заранее. Головы тем временем краснели и пухли – воздух кончался. Как вдруг оглушительным взрывом над головами пронеслось: - А Дима Пашу козлом назвал! Всё стихло. Зрители испарились на глазах. Под уходящий вой они бежали на запах свежей крови. Фавий с Мосей не верили тому, что сейчас произошло. Словно приговорённых к казне помиловали в последний момент. Вот только даже живые не возвращается с казни как прежде. И, стоя вдвоём в пустом коридоре, они чувствовали, как с уходящим воем растоптали их честь. Кровопролития не случилось. Их больше не дёргали ни по какому поводу, не тяготили ни одной пустой сплетней, не кидали ни одного взволнованного взгляда. Их оставили в покое, дальше спать на перемене, и мухи не обидев. Но теперь они не знали сна. Они чувствовали себя проигравшими воинами, которым следовало бы умереть в сражении, лишь бы не возвращаться с позором. Свергнутыми правителями, которым оставалось лишь бежать в другую страну и быть там никем, чем оставаться подонком у себя дома. Словно мусор на обочине истории, от которого избавились за ненадобностью, из-за неспособности совершить ничего великого. Теперь они готовы были вспыхнуть хоть от одной лишь спички, ждали хоть одного повода, хоть одного знака, который скажет – пора. Время шло. Они пересекались в коридоре каждый день. Они яростно щурились и кривились, соревнуясь, у кого на лице будет больше презрения. Они задирали подбородок и задевали друг друга плечом до ссадин и синяков. Они ставили подножки на каждом шагу, пока не запутаются в ногах. Они дышали, как турбины самолёта, распахивали ноздри и надували грудь, чтобы сдуть друг друга с дороги. Они были как застывший нож у горла – он замер на сонной артерии и с каждой секундой раскалялся от жара кожи, прыгал по пульсирующей вене — наливался кровью бледный след. Он норовил в любой раз соскочить и врезаться в кожу, замарав всё. Однажды всё произошло само собой. Пересеклись, переглянулись. Нож соскочил. Вечером того же дня под кровавым закатом, на школьной мусорке, в окружении мятых стаканчиков, тараканов и диких собак двое брошенных, обозлённых щенка сцепились друг с другом. Толкнули друг друга в бок. Сморщились. Пихнули в живот. Скорчились. Вмазали по носу. С шипением и стоном подули на заболевшую руку. Вдарили по скуле. Заскулили. В тот миг они радовались, что никаких зрителей здесь нет, ибо виделось здесь не драка, а избиение младенцев, не иначе. Через полчаса, потрёпанные и побитые, они сидели на бордюре, потирая ушибленные бока. Догорало солнце в расплавленном, как от печи, воздухе. Душный затхлый запах пыли лип к спине, чугунным утюгом бил по затылку. Плыл взгляд от жара. Звенело в ушах от кипящей крови. Кровопролитие свершилось. Они сделали всё, как надо — больше ничто не угрожало их чести. Теперь никто не смеет назвать их паскудой. Но покой не настал. Со школы доносился вой и грохот — гремели новые легенды о светлом лике Паши и Диме кровожадном. Как рассёк Паша могучий супостата свирепого. Как восславили милого Пашу и изгнали недруга с позором вечным. И живут отныне, бед не зная – и дёргается отныне глаз у Фавия с Мосей. И не озвученные, опостылевшие в голове мысли вырвались наружу. - Ты меня почему так назвал? - Как? - Издеваешься?! - Нарываешься?! Они рявкали и огрызались, в свежие синяки по новой приливала кровь — они вот-вот добьют друг друга, и до финала не дотянет уже никто. - Нет, ну вот тебе что плохого сделал? - Да какое мне до тебя дело? - А зачем пришёл туда тогда? - Ну… надо же ответить. - Ответил? Загнанный в угол Фавий нервно глазел по сторонам, думая, как бы уколоть в ответ. - А тебя задело? - Да какое мне до тебя дело? - А зачем пришёл туда тогда? - Ну… честь отстоять. - Отстоял? Они замолчали. Оба захлопали глазами и уставились перед собой, словно только что ото сна разбуженные. Не знали, что тут сейчас сказать. Да и надо ли — всё, что лежало на душе, разом вылилось наружу, только и оставалось, что отдышаться. Подул прохладный ветер. Взъерошил волосы, залез под мятые рубашки и табуном мурашек прошёлся по разгорячённой груди. Дышать стало легче. - Мда… паскудная история вышла. - И что в конце? - Ну, один-один. Никто не в дураках. - Правда, что ли? — не веря своим ушам, усмехнулся Мося. Толпа зарычала и завопила, звенели удары — Паша с Матвеем столкнулись. Толпа оглушала своим довольным гомоном и на газон долетали брызги пены с их оскаленных ртов. - Могло быть и хуже — мрачно отметил Фавий. - А может стать лучше? - Ну, можно и поесть. - Другой разговор. Они помогли друг другу встать, отряхнулись, чтобы придать себе хоть немного приличный вид, и пошли. И пока школьники выли, скалились, показ ывали свой характер, искали своих героев, писали новую историю, два проигравших идиота тихо и спокойно отправились по своим делам, наконец вздохнув полной грудью.