Тайна отражения.

Ночь. Август. Прохладная тень опустилась на Токио, погружая город в тихий сон. Машины уже не гудели на дорогах, в домах редко где горел свет и даже любители ночных прогулок вели себя сравнительно тихо. Единственным местом, которое не было подвластно чарам сновидений, была национальная научная лаборатория “Тейко”, которая жила своей собственной жизнью и не зависела ни от времени суток, ни от погоды, ни от прочих природных факторов. Болезненно яркий холодный свет заполнял коридоры и кабинеты. Шум голосов сливался с различными звуками самых необычных аппаратов. Люди в белых халатах сновали туда-сюда. И все же даже в этом отдаленном от темного мира месте нашелся свой забытый угол, устрашающий густой тьмой и повисшей в нем тишиной… Жилые комнаты – так группа избранных исследователей назвала сектор семи разных спален, отделенных от основной лаборатории длинным коридором и по меньшей мере пятью разными дверьми – казались заброшенными даже днем, усиливая это влияние в ночи стократно. Никто не смел приближаться к этой секции без надлежащей подготовки и особого разрешения. Оно и не удивительно. Как бы невинно не выглядели те… существа, обитающие в этих комнатах, они были опасны. Персонал лаборатории знал это лучше, ведь они десятки лет потратили на то, чтобы создать их. На вид всего лишь группа самых обычных детей. Каждый со своим характером и привычками. Со своими мыслями и мнениями… А на деле всего лишь чудовища – живое оружие, не имеющее ни совести, ни страха. Они убивали беспрекословно, развивали свои способности, которые ученые вывели с таким трудом, и ежедневно использовали их против людей. Тейко знало, что, если бы они не были безвольными куклами, они бы давно уничтожили не только лабораторию. Они уничтожили бы мир. И именно поэтому внимательно следило за любым отклонением от нормы. Держало всех семерых под строгим контролем, не позволяя лишний раз вздохнуть без наблюдения… И только в темноте ночи, когда они запирали их под десятью замками в спальнях и ослабляли слежку, им можно было выдохнуть. Хотя, конечно, им это было не нужно. Они не были людьми. Они не уставали. Они не боялись и не испытывали чувства вины. Они как по команде один за другим ложились спать, как только в комнатах гас свет. Всегда в одно и то же время. Одной секундой во всех спальнях. И им не снились сны. Ведь это слишком глупо. Слишком бесполезно. Слишком человечно… И все же каждую ночь, как по-расписанию, в уже сложившейся привычке в одно и то же время в одной из спален мелькал свет. Снова и снова. Ночь за ночью. Примерно в два часа тринадцать минут номер 007 падал с кровати, в неясном чувстве пытаясь избежать кошмара. Ведь им не снились сны. Только кошмары. И эти кошмары преследовали, казалось бы, всю его жизнь. Душили невозможным страхом. Холодной дрожью проходили по рукам. Бессвязным бормотанием нечетких силуэтов впивались в подсознание и заставляли кровь звенеть в ушах. Он просыпался он столкновения с морозом металлического пола – мера предосторожности, которая якобы мешала им сбежать. Поднимался не спеша, попутно стягивая с тела запутавшееся покрывало, и оседал в усталости обратно на кровать. Большое зеркало, бликующее в свете полной Луны, невольно гипнотизировало, привлекая взгляд. Отражение встречало печалью в глазах. Всегда разных, ведь каждую ночь он просыпался в новом теле. Но всегда одинаковых, потому что боль всегда была слишком очевидна. Сегодня его взгляд упал на по-родному знакомые глаза. Цвет аметиста в сумраке казался почти черным. Привычная лицу усталость нелепо отражала его собственную. Он, если честно, уже даже не помнил, как выглядит на самом деле. Он слишком часто менял лица. Он слишком мало знал о себе самом. Ведь в конце концов он был лишь копией. Обманкой, давно потерявшей свое истинное лицо. А было ли оно вообще когда-нибудь? Или, быть может, он был таким рожден? Чудовищем без лица. Оружием без чувств. Но ведь он чувствовал. Ясно как день он чувствовал всю эту боль. Она копилась в нем день ото дня и медленно переполняла. Затуманивала разум и не спеша кипела. Кипела и паром растворялась, оставляя после себя лишь раскаленную пустоту. До тех пор, пока не становилось слишком горячо и внутренняя шкала терпения не доходила до отметки “смертельно опасно”. В такие моменты что-то взрывалось. Разлеталось на мелкие кусочки, сталкиваясь слишком беспомощно с яростью зверя под номером семь. Сегодня печальной жертвой эмоционального срыва благородно пало извечно раздражающее зеркало. Одним ударом тяжелой руки номера 005, чей образ стал катализатором ночного бунта, отражение разбилось на несколько частей. Вторым ударом стекло осыпалось под ноги, окрашивая кровью чужие руки. Чужие, потому что это был не он. Это никогда не был он. Он не знал, кто он такой. Не знал, зачем и почему вообще был там. Он знал лишь то, что никогда этого не хотел. Ни чужих лиц, ни чужих воспоминаний, ни чужих глаз, смотрящих на него из зеркала каждую ночь. Он лишь хотел однажды найти себя. Настоящего себя…

***

Удар об стену отдался пульсирующей болью по спине и звоном падающих с полок вещей в ушах. Кровь разбитого виска туманила обзор, а привкус металла на языке вызывал рвотный рефлекс. Сердце отстукивало бешеный ритм, но замедлялось в утихшем адреналине. Знакомый смех прорезался даже сквозь звон в ушах. Такой родной, но такой злой и холодный. Рета не хотел поднимать глаза. Он больше не мог с этим бороться. Он больше не хотел с этим бороться. Усталость накатила на него волной, уколом острой боли растягиваясь по телу от живота, куда его так бессердечно пнули. Под грохот нового удара красивое резное зеркало качнулось на стене и звонким треском сорвалось. Рассыпалось осколками, припорошив блеском стекла спутавшееся в драке золото волос. – И это все, что ты можешь, великий номер семь? – насмешка голосом самого близкого и родного человека стальным ножом полоснула по сердцу, выбивая из легких рваный выдох на грани слез, – Ты жалок. Ты бесполезен. Подошва кровью отпечаталась на лице, алым мазком проехалась по белоснежной до того рубашке. – А самое смешное, что ты даже не пытаешься бороться, – издевкой растянули и отпустили, оставляя Рету на полу в его отчаянии. – Почему? Потому что ты идиот. Потому что ты привязался к человеку. Потому что слабак, которому жизнь глупого “семпая” важнее собственной. Он отдалился, но не ушел. Суровым холодом голубых глаз следил за каждым движением притихшего Реты, который и в самом деле не мог заставить себя даже посмотреть. – Ты меня и пальцем не тронешь, пока я нахожусь в этом теле, Седьмой, – не унимался “Юкио”, слишком неправильно усевшись на треснутый во время драки стол. – Зато вот я могу убить тебя и даже избежать за это наказания. В конце концов ведь все равно все улики приведут к твоему дорогому возлюбленному… С великим усилием воли Рета приподнялся на локтях, откашлявшись и сплюнув кровь. – О? Или он тебе не возлюбленный? – язвительным удовольствием уточнили со стороны, – Неужели ты настолько плох, что тебе даже в семье Касамацу не нашлось местечка? Ничтожество. А ведь такие надежды на тебя возлагало Тейко. Кто бы знал, что ты будешь первым, кто их опозорит… Усталость не отпускала, тяжестью давя на тело и болью вынуждая не двигаться. Но то, как издевательски звучал привычно спокойный голос, несущий в себе только заботу и искренность, сейчас доставляло ему гораздо больше боли. И эта боль – душевная, ни с чем не сравнимая – стала для него источником силы. Он рваными движениями сел, прерывисто дыша, и замер, пытаясь сконцентрировать свое внимание на теле. Невольно взгляд упал на потерявшийся в кровавой луже блеск стекла. Осколок зеркала, мелькнувший знакомой болью отражения. Со стороны стола послышался огорченный вздох. Дерево скрипнуло, оповещая о смене положения врага, но Рета потерялся в мимолетном страхе. Он дрогнувшей рукой поднял осколок с пола и взглядом вперился в мальчишку перед ним. Измотанный слишком внезапной битвой он в искреннем страхе навредить родному человеку за время драки ни разу даже не использовал своих особых сил. И все равно совсем не ожидал того, с чем вольно или нет столкнулся в отражении. Кроваво-грязный, испуганный и напряженный он видел в нем себя. Немного импульсивного, рискового и временами слишком грубого, но любящего и упрямого. Таким он был. Таким он быть хотел. Таким он стал, когда, несмотря на все трудности и его невыносимый характер, семья Касаматсу приняла его к себе. Он был им обязан многим. Домом, теплом, которым они делились, вкусной едой и легким весельем, которое всегда сопровождало их. Но больше всего – самим собой. Если бы не они, если бы не Юкио… Рета сомневался, что когда-либо смог бы понять, кто он на самом деле такой. Предупреждающий блик скользнул по стеклу, привлекая внимание к сверкнувшему в солнечном свете большому ножу. Тревога мелькнула внезапной решимостью, и Рета, не думая ни секундой дольше вскочил, зажимая в руке свое единственное подобие оружия. Ровным ударом с резкого поворота стекло рассекло воздух и острым углом вспороло бледную кожу лица. Эффект неожиданности сыграл свою роль, вынуждая выронить нож и отступить, приглушая ладонями сорвавшийся крик и прикрывая ранение. Рета, в новом приливе адреналина схватил первый попавшийся под руку стул и с размаху ударил врага, жмурясь в гнетущем сожалении и тяжелой надежде на то, что его простят. Не способный сопротивляться убегающему сознанию, Шого с яростным смехом – доволен он был тем, что вывел Седьмого из себя, или тем, что заставил его травмировать близкого человека, знать не хотелось совершенно – серой тенью мелькнул по стене и исчез, позволяя Кисе отбросить оружие и подхватить ослабевшее тело Юкио без страха попасть под удар.

***

Запах спирта и прочих медикаментов заполнил комнату. Мягкость бинтов казалась излишне приятной, чего он определенно не заслужил. – Прости. Пожалуйста, прости, – снова и снова повторял он последние полчаса. боясь даже столкнуться взглядом с сидящим рядом Юкио. – Я правда не хотел. Я просто… – Заткнись уже, – шумно вздохнули рядом. – Я знаю. Минуту между ними висело молчание, пока диван не прогнулся чуть ближе и легкая рука не легла на плечо. – Я знаю, – повторил Юкио мягче и наклонился, вылавливая взгляд карих глаз. – Правда. Знаю. Спасибо. Благодарность теплом растеклась в груди и расплавила с трудом воздвигнутые стены, срывая запреты и позволяя Кисе упасть в безопасность крепких объятий.