Небесная

Первым пришло чувство невероятной, головокружительной лёгкости, как будто я была не плотью и кровью, а семенем, плывущим в тёплом потоке воздуха. Потом ощущения посыпались лавиной: упругость мха под спиной; тысяча запахов, не сливающихся в кашу, а четко различимых — влажная земля, сок раздавленной травы, сладковатая пыльца; тихий гул жизни, исходящий отовсюду, будто я лежала на самой груди планеты и чувствовала её дыхание. Я открыла глаза. Небо было знакомым, но воспринималось оно иначе. Цвета были ярче, насыщеннее, как будто кто-то снял с мира серую плёнку. Я медленно подняла руку, чтобы потереть глаза, и застыла. Рука была длинной, изящной, с тонкими, выразительными пальцами синего цвета. Я повернула её, и свет сыграл на коже, отливая глубоким сапфиром. Я увидела тонкие, почти невидимые полосы, идущие вдоль предплечья — как узоры на мраморе, как светящиеся прожилки в листьях. И я чувствовала каждую травинку, касающуюся тыльной стороны ладони, лёгкий ветерок, ласкающий кожу. Паника начала зарождаться внутри, но новое тело, отреагировало на нее иначе. Сердце забилось спокойнее, мощнее, наполняя меня волной тепла и странного умиротворения. Лёгкие сделали глубокий вдох, и воздух вошёл в них как в родную стихию. Я осторожно попыталась приподняться, мышцы откликнулись мгновенно, послушно, с грациозной силой, которая была мне незнакома. Я сидела на ложе из мягкого мха в тени большого дерева. Вокруг был не медицинский модуль, а нечто среднее между лабораторией и святилищем. Виднелись знакомые экраны, но они были оплетены живыми лианами. Вместо пластика и стали — дерево и камень. Это было место слияния. Нетейам сидел на корточках у входа, спиной ко мне, согнувшись, как будто нёс невыносимую тяжесть. Его плечи были напряжены, уши прижаты к голове. Это была поза глубочайшей скорби, застывшей на грани отчаяния. Я открыла рот, чтобы позвать его, но издала лишь мягкий, чуть хриплый звук. Он вздрогнул, резко повернулся, и я увидела его лицо. Оно было опустошённым. Синие круги под глазами, следы высохших серебристых слёз на щеках. Он смотрел на меня, затем медленно, очень медленно встал, сделал шаг. — Аэлита? — его голос был полон надежды. Я кивнула, не в силах вымолвить слово, и почувствовала, как по спине скользнули тяжёлые, шелковистые пряди волос — не человеческих, а напоминающих тонкие щупальца лианы. Он рухнул передо мной на колени. Его большие руки осторожно, с благоговейным трепетом, поднялись и коснулись моего лица, его пальцы провели по линии челюсти, по щеке, ощупывая новую кожу, новые черты. Прикосновение было невероятно нежным, по его лицу снова потекли слёзы, но теперь это были слёзы тихого, безумного, невыразимого облегчения. — Ты... ты здесь, — он говорил, задыхаясь между словами. — Твои глаза... те же. Тот же свет внутри. Эйва... о, Великая Мать... Он обхватил мою голову и прижал ко лбу, в на’вийском жесте приветствия и глубочайшей связи. Я почувствовала тепло его кожи, лёгкую пульсацию в висках и тот самый, едва уловимый поток — не мыслей, а чувств. Волну благодарности, граничащей с экстазом, бушующее море сожаления и трепет перед чудом. — Что... что случилось? — наконец выдавила я, и мой новый голос прозвучал ниже, мелодичнее, вибрируя в груди. Он отстранился, всё ещё не отпуская моих плеч, его глаза блестели. — Учёные... С того дня, как ты вдохнула наш воздух, они изучали тебя и... растили. Это. — Он обвёл рукой моё новое тело. — Твоё второе тело, его растили из твоего ДНК. Они думали, твой дух, твоё сознание... оно сможет перейти, если связь будет чистой, но они не были уверены. Никто не был уверен. Нетейам замолчал, глотая ком в горле, его пальцы слегка сжали мои плечи. — А потом... ты... ты... — он не мог выговорить, его голос снова сорвался. Он закрыл глаза, собираясь с силами. — Твоё человеческое тело... оно ранено. Очень сильно. Но оно живо, оно борется. Оно живое, Аэлита. — Нетейам открыл глаза, и в них была надежда. — Оно лежит там, — он кивнул в сторону затемнённой ниши, где в лучах искусственного света виднелось знакомое очертание под покрывалом, опутанное трубками и проводами. — И ты... ты здесь. Если захочешь... если это слишком странно, слишком тяжело... — Он сделал глубокий вдох, заставляя себя выговорить самое трудное, что могло для него существовать. — Они говорят, есть шанс вернуть тебя обратно. В твоё старое тело, когда оно исцелится. Он выпалил это и замер, смотря на меня с таким ожиданием, будто от моего ответа зависела судьба всех лун Пандоры. Я медленно подняла свою новую руку, свою синюю, длиннопалую руку, и положила её поверх его. Наша кожа соприкоснулась. Его — тёплая, живая, испытанная в боях, моя — новая, нежная, полная нераскрытого потенциала. Я чувствовала под пальцами тонкий узор его шрамов, мощный пульс крови в венах. И чувствовала тихую, ответную вибрацию, словно наше прикосновение завершало какую-то цепь. Я посмотрела на свое человеческое тело. Оно было частью меня. Болью и страхом, но и первым вдохом под этим небом. Оно было мной, какой я была. А потом я снова перевела взгляд на Нетейама, который держал меня, как величайшее сокровище, с лицом, на котором смешались следы слёз и первый проблеск счастья. На его глаза, в которых отражалась теперь не смерть, а жизнь. Моя жизнь. Я вспомнила падение, боль от выстрела и его крик, разрывающий душу, и свои последние слова: «Я бы осталась с тобой навсегда». Я дала обещание. Я медленно подняла вторую руку и прикоснулась к своему новому лицу, к высоким скулам, к чувственным губам, к длинным ушам, которые чутко улавливали каждый звук его дыхания. Потом провела ладонью по своим новым волосам, чувствуя их живую текстуру. И наконец посмотрела прямо в его глаза, утопая в их синеве, полной вопроса. — Ты сказал, — начала я, и мой новый голос зазвучал увереннее, найдя опору в его взгляде, — что я прекрасна в любом обличии. Он кивнул, едва заметно, затаив дыхание. Я встала на свои новые, длинные и сильные ноги, чувствуя, как каждое сухожилие, каждый мускул идеально слушается меня. Я была выше. Сильнее. Я протянула руку и осторожно, как когда-то он мне, стёрла остатки слёз со щеки Нетейама. — Это обличье, — прошептала я, глядя на наши сплетённые руки, — даёт мне возможность сдержать обещание. Остаться здесь. Его лицо озарилось. Это было похоже на рассвет после самой долгой ночи. Вся тяжесть, вся скорбь слетели с него, сменившись таким чистым, ослепительным счастьем, что у меня перехватило дыхание. Он издал странный, сдавленный звук, нечто среднее между смехом и рыданием, и снова привлёк меня к себе, обняв так крепко, что наши сердца забились в унисон — три и три, сливаясь в один мощный, жизнеутверждающий ритм. — Добро пожаловать домой, Аэлита, — прошептал он мне в ухо, и его голос дрожал от счастья. — Добро пожаловать в семью.