Шрам от Героизма

Солнце еще не успело полностью взойти, но в тренировочном зале уже царила привычная для Seventeen энергия. Синхронные движения, отточенные до совершенства, создавали завораживающее зрелище. В каждом их взгляде, каждом касании таилась невысказанная история, особенно между Вону и Сунёном. Их дружба была сплетена из тысяч нитей, но под ними трепетали чувства, которые они оба боялись произнести вслух, опасаясь разрушить эту хрупкую, но драгоценную связь. Вону, словно тень, всегда находил предлог, чтобы оказаться рядом с Сунёном. На перерывах, когда остальные мемберы расходились за водой или просто отдыхали, Вону мог подойти со спины, обнять его за талию, притягивая ближе, и что-то тихо прошептать на ухо – комплимент, глупую шутку, или просто вопрос о его самочувствии. От легкого касания его дыхания по коже Сунёна пробегали мурашки, а сердце начинало биться быстрее. Или, просто проходя мимо, Вону легко касался его плеча, задерживая взгляд чуть дольше обычного, в этих глазах Сунён читал нечто большее, чем просто дружбу. Он чувствовал, как Вону задерживается рядом с ним на несколько секунд дольше, чем с другими, как его взгляд задерживается на его улыбке. Сунён, в свою очередь, проявлял свою привязанность иначе, более тонко, но с не меньшей глубиной. В рюкзаке Вону, среди блокнотов, наушников и сценариев, неизменно находились то маленькие записочки с милыми рисунками тигренка, то его любимые сладости — шоколадные конфеты с ментолом или хрустящие рисовые чипсы, оставленные с загадочной улыбкой, которую он бросал Вону через весь зал. Он оставлял их так, чтобы Вону непременно нашел их позже, когда будет один, и почувствовал эту заботу. Вону, находя их, всегда улыбался уголками губ, его сердце теплело от этой нежности. Каждый из них боялся сделать первый шаг, опасаясь, что признание в чувствах разрушит тот уникальный мир, который они построили вместе. В тот роковой день, Seventeen в очередной раз оттачивали хореографию в главном тренировочном зале здания HYBE. Воздух был наполнен звуками музыки, тяжелого дыхания и шутливых реплик. Вону наблюдал за Сунёном, который с привычной страстью выкладывался на полную, его движения были энергичны и точны, каждый жест наполнен жизнью. Он поймал его взгляд, и Сунён послал ему одну из своих ярких, заразительных улыбок, от которой Вону всегда чувствовал себя немного легче. Внезапно, пронзительный, истеричный вой сирены разорвал привычный ритм. Звук был таким резким и громким, что заставил всех вздрогнуть. В одно мгновение музыка оборвалась, и тренировочный зал наполнился паническим криками. В воздухе завис запах страха. Люди, охваченные безумием, метались к выходам, толкаясь и падая. Участники Seventeen, в шоке, тоже помчались вместе со всеми, инстинктивно стремясь к безопасности. Вону бежал, когда внезапно осознал, что рядом нет Сунёна. Холодный ком страха сдавил ему горло. Он резко остановился, оглянулся, и его сердце сжалось от ужаса. Сунён, вместо того чтобы бежать, остановился. Он увидел, как у одного из дальних выходов пожилая сотрудница, которую он знал, споткнулась и упала, а молодая девушка с костылем пыталась спуститься по лестнице, замедляя поток. Он не мог пройти мимо. Его взгляд на секунду встретился с Вону, и в этих глазах была решимость, смешанная с легкой, почти незаметной улыбкой. Он подбежал к пожилой женщине, поднял ее, поддерживая, и начал подталкивать ее и девушку к выходу, крича им: «Быстрее! Идите!» Внезапно, резкий, оглушительный звук выстрела разорвал воздух. Вону увидел, как один из террористов, появившийся из-за угла, выстрелил в спину сотрудника HYBE, стоявшего у дверей, и тот безжизненно рухнул на пол, оставив на стене кровавый отпечаток. Вону почувствовал, как к горлу подступила тошнота. В этот момент взгляды Вону и Сунёна встретились снова. В глазах Сунёна был неподдельный ужас и на мгновение он застыл от увиденного.  И тут это случилось. Из-за угла выскочил другой мужчина в черной форме, его глаза были пусты и холодны, а в руке блеснул нож с длинным, острым лезвием. Он был высокий, мускулистый, с жесткими, невыразительными чертами лица и татуировкой в виде свернувшейся, темной змеи чуть ниже левого уха. Он приблизился к Сунёну, которого заприметил сразу, как только он начал помогать другим, и когда тот застыл на месте нанес ему удар. Нож вонзился в живот Сунёна. Сунён распахнул глаза от шока и боли, смотря на мужчину, который усмехался. «Нечего геройствовать, мальчик», – прозвучало грубо, с хриплым акцентом, от которого по коже пробежал мороз. Мужчина резко вытащил нож, и из раны хлынула кровь, окрашивая его белую футболку в темный багрянец. С жестокой ухмылкой он снова воткнул его в другое место на животе, чуть левее, нанеся еще более глубокий и болезненный удар от которого парень громко промычал. Затем резко выдернул лезвие, заставляя Сунёна пошатнуться, изо рта вырвался хриплый кашель, смешанный с кровью. Дыхание Сунёна стало прерывистым, он тяжело дышал, держась одной рукой за рану, его лицо было мертвенно-бледным. Взгляд его потух, и он медленно, словно в замедленной съемке, рухнул на пол, опираясь спиной об холодную стену. Сердце Вону остановилось. Мир вокруг него сузился до одной точки – Сунёна, лежащего на полу, истекающего кровью. Это было похоже на удар тока, парализующий и обжигающий. Он забыл обо всем: о террористах, о панике, о собственной безопасности. Оборвав дистанцию, он помчался к Сунёну, его ноги несли его быстрее, чем когда-либо. Припав на колени рядом с ним, он попытался остановить кровотечение, прижимая ладони к ранам, сквозь тонкую ткань его рубашки. Теплая, вязкая кровь пропитывала его пальцы, растекалась по коже. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с кровью на руках. Его голос сорвался в нечленораздельный хрип. «Сунён-а! Сунён-а, держись!» В этот момент, осознав, что подняли слишком много шума и рискуют быть пойманными, преступники поспешно сбежали, их шаги эхом отдавались в опустевшем здании. Мемберы, наконец преодолевшие шок, подбежали к ним. Их лица были бледны от ужаса, глаза полны шока. Сынчоль упал на колени рядом с Вону, помогая ему. Мингю кричал что-то в телефон, вызывая скорую. Скорая помощь прибыла подозрительно быстро, ее сирены пронзительно выли, и медики тут же начали действовать. Сунёна забрали. Вону видел, как его тело осторожно грузят на носилки, и мир снова сузился до красных мигалок и удаляющегося силуэта машины скорой помощи. Часы ожидания длились целую вечность. Операция была сложной, и каждая минута растягивалась в бесконечную пытку. Вону сидел на полу, прислонившись спиной к двери операционной, его взгляд был пуст, а мысли метались в хаотичном танце страха, вины и надежды. Он проклинал себя за то, что не смог защитить его. Он клялся, что если Сунён выживет, он никогда больше не будет медлить. Стерильный запах больницы, резкий свет люминесцентных ламп, тиканье часов – все это лишь усиливало агонию. Остальные участники группы пытались его успокоить, но их слова тонули в его собственной боли. Джун принес ему стакан воды, но Вону не мог ее выпить. Сокмин обнял его, пытаясь поделиться своим теплом, но Вону оставался ледяным. И вот, наконец, дверь открылась, и врач сообщил, что Сунён выжил. Слова казались призрачными, нереальными. Чувство облегчения окатило Вону, как цунами, заставив его голову упасть на колени, а плечи задрожать от беззвучных рыданий. Он не мог поверить, не мог дышать, но главное – Сунён был жив. Когда Сунён открыл глаза, первое, что он увидел, был неяркий свет больничной палаты и склоненную над ним фигуру. Вону сидел рядом, его голова покоилась на краю кровати, он спал, сжав руку Сунёна. Его волосы были растрепаны, на щеке виднелась засохшая слеза. Сунён слабо пошевелил пальцами, и Вону мгновенно проснулся, его глаза резко распахнулись. Взгляд Вону был полон такой отчаянной нежности и облегчения, что Сунён почувствовал, как его собственное сердце сжимается. «Сунён-а...»— прошептал Вону, его голос был хриплым и дрожащим. Слёзы навернулись на его глаза, на этот раз они хлынули бесшумно, оставляя мокрые дорожки на щеках. Он осторожно поднял голову, крепче сжимая руку Сунёна. «Я... я думал, что потерял тебя». Сунён попытался улыбнуться, но это было слишком больно. Он слегка покачал головой. «Я здесь, Вону». Вону решил пока не признаваться ему в своих чувствах. Он считал, что сейчас не время. Сунёну нужно было восстановиться, залечить не только физические, но и душевные раны, которые, он знал, были глубоки. Но Вону был рядом. Он проводил в палате Сунёна все свободное время, превратившись в его тень и опору. Он кормил его с ложки, когда Сунён был слишком слаб, его рука дрожала, а глаза были полузакрыты. Он читал ему книги, которые Сунён любил, его низкий, успокаивающий голос заполнял палату. Он рассказывал о новостях из внешнего мира, о том, как остальные мемберы передают приветы и ждут его возвращения. И просто держал его за руку, даря молчаливую поддержку, которая была сильнее любых слов. Он следил за каждым его вздохом, каждым движением, убеждаясь, что с ним все в порядке. Восстановление Сунёна было долгим и мучительным. Первые дни были окутаны пеленой боли и тумана от сильных обезболивающих. Переломанные ребра, пробитые внутренние органы – каждый вдох, каждое движение отдавались острой, невыносимой болью. К его телу были прикреплены провода и трубки, медицинские мониторы постоянно пикали, отсчитывая пульс и дыхание. Физиотерапия стала его ежедневной пыткой, каждый шаг, каждое поднятие руки – это было преодоление, но Сунён, со свойственной ему упрямой решимостью, терпел, стиснув зубы, его лицо искажалось от усилий. Вону был его тенью. Он присутствовал на каждой сессии, его взгляд следил за Сунёном, готовый поймать его, если тот упадет, поднести воды, просто быть рядом, дышать вместе с ним. Он приносил Сунёну его любимые закуски, несмотря на строгую больничную диету, подкладывал под подушку его любимые мягкие игрушки, чтобы было не так одиноко, и рассказывал ему забавные истории. Но не только тело нуждалось в исцелении. По ночам Сунён часто просыпался от кошмаров, крича и задыхаясь, его тело было мокрым от пота, глаза метались в ужасе. Образы мужчины в черном, его усмешка, холодное лезвие, проникающее в тело – все это преследовало его. Он видел себя снова лежащим на полу, чувствовал холод стены, вкус крови во рту. Вону, всегда спавший на диванчике в углу палаты, мгновенно просыпался, подходил к кровати и крепко обнимал дрожащего Сунёна, прижимая его к своей груди. Он гладил его по волосам, шепча успокаивающие слова: «Я здесь. Ты в безопасности. Все хорошо, это был просто сон. Я рядом». Он оставался рядом, пока Сунён снова не засыпал у него на груди, его дыхание выравнивалось. Однажды, спустя несколько недель после операции, когда Сунён уже мог сидеть и понемногу передвигаться, к нему в палату пришли прокуроры. Строгие лица, серьезные вопросы. Они пытались собрать все детали, чтобы поймать преступника, ранившего его. Атмосфера в палате мгновенно стала тяжелой и официальной. Сунён сидел на кушетке, бледный, но сосредоточенный. Каждое слово давалось ему с усилием, но он знал, что должен говорить. Вону сидел рядом, держа его за руку, чувствуя, как она едва заметно дрожит, и его присутствие было немым обещанием защиты. «Итак, господин Квон, не могли бы вы еще раз рассказать нам все, что вы помните о нападении?» – начал один из прокуроров, его голос был спокойным, но настойчивым, записывая что-то в блокнот. Сунён глубоко вздохнул, его взгляд ушел в пустоту, словно он снова переживал тот ужасный момент. Он чувствовал, как Вону крепче сжал его руку, давая ему силы. «Мы репетировали… потом сирена… Я видел, как все бегут, и… я увидел, как пожилая сотрудница запуталась… а другая девушка с костылем пыталась спуститься по лестнице. Я… я не мог просто пройти мимо». Голос его был хриплым, но он продолжал, медленно, подыскивая слова. «Я помогал ей, потом… потом я услышал выстрел. Увидел, как упал кто-то из сотрудников. И… и тогда я встретился взглядом с Вону. Он… он выглядел таким испуганным». Он сделал паузу, проглотил комок в горле, пытаясь унять дрожь. Вону сжал его руку, как бы говоря: «Я здесь. Расскажи им». «Потом появился мужчина… в черной униформе, кажется. Высокий. Его глаза… они были холодными, пустыми. Он ничего не сказал, просто ударил». Сунён указал на свой живот. «В живот. Потом… потом он сказал: „Нечего геройствовать, мальчик“. Он вытащил нож, и кровь… было много крови. Он снова воткнул его, чуть левее… очень глубоко. Я помню… боль. Очень сильную, обжигающую. И кровь. Много крови. А потом… темнота». Его голос почти сошел на шепот. Прокуроры задавали уточняющие вопросы: «Можете ли вы описать мужчину подробнее? Его рост, телосложение? Был ли у него шрам, какая у него была прическа? Был ли на нем какой-то знак, татуировка?» Сунён прищурился, пытаясь вытащить детали из обрывков памяти. «Он был высокий, мускулистый. Короткие темные волосы, очень жесткие, торчали. Глаза… очень темные, казалось, что в них нет ничего живого. Татуировка… да, я помню. На шее. Слева, чуть ниже уха. Это был какой-то символ… темный, изогнутый, как… как змея, свернувшаяся в кольцо. Или дракон. Я не уверен, было очень быстро». «Как он держал нож? В какой руке?» – спросил второй прокурор, его взгляд был прикован к Сунёну. «В правой руке. Лезвие было… длинное, тонкое, очень острое. Блестело на свету». Сунён замолчал, его взгляд снова ушел в пустоту, словно он снова переживал этот момент. На его лице отразилась боль. «После этого он просто ушел?» – спросил прокурор. «Я не знаю», – тихо ответил Сунён, открывая глаза. «Я потерял сознание. Следующее, что помню… это больница. И Вону рядом». Он посмотрел на Вону, и в его глазах мелькнула глубокая, искренняя благодарность. Прокуроры записали все, что он сказал, до последней детали. Они поблагодарили его за сотрудничество и пообещали сделать все возможное, чтобы найти преступника, используя предоставленные им данные. Когда они ушли, в палате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь редким пиканьем медицинских приборов. Сунён откинулся на подушки, его лицо было пепельным от усталости и пережитого стресса. Он снова закрыл глаза, пытаясь отогнать страшные воспоминания, которые теперь снова заполнили его разум. Вону крепче обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как его собственное тело напряжено от желания защитить Сунёна от всего зла мира. Он знал, что впереди еще долгий путь, как для физического, так и для эмоционального исцеления, но он будет рядом, до конца. И когда Сунён полностью восстановится, когда его улыбка снова станет яркой, а глаза перестанут быть полными теней, он найдет в себе силы признаться во всем, что хранилось в его сердце так долго. Первый месяц превратился в тяжелую борьбу Сунёна за возвращение к нормальной жизни. Каждый день был шагом вперед, но воспоминания о том дне преследовали его, словно тени, окутывая его сознание. Он все еще чувствовал фантомную боль от ран, а яркие вспышки паники могли накрыть его посреди дня, вызывая холодный пот и одышку. Сунён, когда-то воплощение света и энергии, стал чуть более осторожным, его взгляд приобрел новую глубину, отражающую пережитое, но вместе с этим – и несгибаемую волю. Вону оставался его неизменной тенью, его опорой, его тихой гаванью в шторме. Его присутствие стало для Сунёна воздухом, которым он дышал, обещанием безопасности в мире, который внезапно показал свою темную, жестокую сторону. Когда пришла повестка в суд, тонкий конверт с официальной печатью, Вону был категорически против. «Сунён-а, послушай меня», – его голос был полон искренней, отчаянной тревоги. «Ты еще не до конца восстановился. Ты помнишь, как ты реагируешь на стресс? Это может быть опасно для твоего здоровья». Доктора тоже били тревогу, ссылаясь на риск рецидива стресса, возможного ухудшения его психического состояния и даже физических последствий для еще не окрепшего организма. Но Сунён, глядя на них, твердо сказал: «Я должен. Я должен закончить это. Я должен убедиться, что этот человек не причинит никому больше вреда». В его глазах мелькнул отблеск той самой решимости, которую Вону видел в день нападения, и Вону понял – переубедить Сунёна невозможно. Он мог только быть рядом, поддерживая его каждый шаг. В день суда здание суда казалось Сунёну огромным, холодным монстром, сложенным из серого камня и бетона, готовым поглотить его. Мемберы, как всегда, пришли его поддержать. Их присутствие было ощутимым, их взгляды, полные заботы, успокаивали. Они сидели в первом ряду общественной галереи, их единение было нерушимым. Вону сидел рядом, его рука нежно сжимала ладонь Сунёна, пытаясь передать немой импульс силы, который, он надеялся, поможет Сунёну выстоять. Перед самым входом в зал суда, когда они шли по коридору, случилось то, чего Сунён боялся больше всего, то, что могло сломить его дух. Из-за угла, в сопровождении двух вооруженных офицеров, показался он. Обвиняемый. Сердце Сунёна заколотилось с бешеной скоростью, отдаваясь гулким эхом в ушах, воздух словно стал густым и неподъемным. Он узнал его сразу – тот же надменный взгляд, пронзительные, пустые глаза, та же черная одежда и, самое ужасное, та самая усмешка, которая теперь казалась еще более злобной и самодовольной, словно хищник, предвкушающий новую игру. Обвиняемый остановился, его взгляд остановился на Сунёне, и усмешка стала шире, обнажая желтоватые зубы. Он наклонился к своему адвокату, стоявшему рядом, и проронил достаточно громко, чтобы Сунён и Вону услышали каждое слово, словно удар кнута, от которого кожу покрыли мурашки: «Смотри-ка, наш герой. Я думал, что оставил тебя гнить. Ты думаешь, что это конец? Это только начало, милый мальчик. Я тебе обещаю, ты пожалеешь, что выжил. Эта усмешка, эти слова – они пробили брешь в хрупкой броне Сунёна, выстроенной за месяц. Паника нахлынула волной, ослепляя, все воспоминания о ноже, боли, крови, ужасе – все это обрушилось на него одновременно, как цунами. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, дыхание стало поверхностным и быстрым, словно он задыхался, а мир вокруг поплыл перед глазами. Вону, ощутив его резкое напряжение, тут же повернулся, его глаза встретились с обвиняемым, и в них вспыхнул дикий, неукротимый огонь. «Заткнись, ублюдок!» – крик Вону эхом прокатился по коридору, заставляя окружающих вздрогнуть. Он попытался вырваться, броситься на обвиняемого, но полицейские, предугадавшие его реакцию, мгновенно схватили его, крепко удерживая. «Я тебя уничтожу! Ты пожалеешь, что родился!» – кричал Вону, пытаясь освободиться, его лицо было искажено от ярости, но его удержали. Сунён, дрожа, чувствовал, как тело Вону напряжено от гнева, и это странным образом давало ему силы не упасть. Напряжение в коридоре было таким густым, что его можно было резать ножом. Наконец, они вошли в зал суда. Мрачный, торжественный, с высокими потолками, резными деревянными панелями и строгим столом судьи, он казался Сунёну ареной для его личного кошмара. Все мемберы уже заняли свои места в общественной галерее, их взгляды были прикованы к Сунёну, полные беспокойства. Когда обвиняемого ввели в металлическую клетку для подсудимых, он снова бросил на Сунёна свою зловещую усмешку, от которой у Сунёна пробежал холодок по спине. «Вызывается свидетель обвинения, господин Квон Сунён», – прозвучал низкий, официальный голос судебного пристава. Сунён, бледный, как полотно, но решительный, медленно поднялся. Каждый шаг к свидетельской трибуне был испытанием, отдавался ноющей болью в животе и тяжестью воспоминаний, страх давил на него со всех сторон. Вону, сидящий в первом ряду, послал ему ободряющий взгляд, который Сунён поймал, и это придало ему немного сил. Сунён взял себя в руки, глубоко вдохнул, принес присягу, его голос был низким, но твердым. Прокурор, молодая, но уверенная женщина с проницательным взглядом, начала допрос. «Господин Квон, пожалуйста, назовите свое полное имя и род занятий». «Квон Сунён. Я артист, участник группы Seventeen». «Господин Квон, прошу вас, расскажите суду, что произошло 20 октября 2024 года в здании HYBE. Начните, пожалуйста, с атмосферы до тревоги и ваших действий». Сунён глубоко вздохнул, пытаясь успокоить дрожь в руках. Он видел, как обвиняемый, сидящий напротив, откинулся на спинку кресла, его усмешка не сходила с лица. «Мы репетировали, как обычно. Воздух был наполнен музыкой, смехом. Все было нормально… а потом прозвучала сирена. Внезапно, очень громко. Все запаниковали, начали бежать к выходам. Я увидел, что одна из сотрудниц, пожилая, упала, а молодая девушка с костылем замешкалась на лестнице, она была на грани падения. Я не мог просто пройти мимо. Я начал им помогать выбраться, направляя к ближайшему безопасному выходу». «Что произошло дальше, когда вы оказывали помощь?» «Я услышал выстрел, очень громкий, пронзительный звук. Увидел, как один из террористов застрелил сотрудника HYBE, стоявшего у эвакуационного выхода. А потом… потом появился он». Сунён указал на обвиняемого, его палец слегка дрожал. «Он был в черной форме, с маской, но я видел его глаза. И у него была татуировка на шее… змея, свернувшаяся кольцом, я помню. Он подошел ко мне и сказал…» Сунён запнулся, вспоминая те леденящие кровь слова. «Он сказал: «Нечего геройствовать, мальчик». А потом…» «А потом?» – подтолкнула прокурор, ее голос был мягким, но настойчивым, чтобы Сунён продолжал говорить. «Он ударил меня. Ножом. Я видел лезвие – оно было длинным, тонким, блестящим, отражало свет ламп. Он ударил меня в живот. Дважды. Один удар сюда», – Сунён указал на правый бок, где был длинный, еще не полностью заживший шрам, который виднелся из-под воротника рубашки, – «и второй сюда», – показал на левую сторону. «Было очень, очень больно. Я почувствовал, как кровь хлынула, и… и я упал. Потом я ничего не помню до того момента, как очнулся в больнице». «Господин Квон, вы абсолютно уверены, что именно этот человек, подсудимый, напал на вас?» «Да. Я уверен. Я запомню его усмешку, его глаза, его татуировку навсегда. Я видел его близко, всего в нескольких футах от себя». Адвокат обвиняемого, мужчина средних лет с ледяным спокойствием и тщательно уложенными седыми волосами, поднялся. «Ваша Честь, я вынужден заявить протест. Свидетель находится в состоянии сильного эмоционального стресса. Его показания, несомненно, искажены травмой, шоком и болью. Он мог спутать нападавшего в состоянии паники, хаоса, шума и потери крови!» Судья, выслушав обе стороны, спокойно произнес: «Протест отклонен. Свидетель подвергся нападению. Его эмоциональное состояние понятно, но это не лишает его права изложить факты. Продолжайте, госпожа прокурор». Прокурор продолжила, методично представляя доказательства. «Ваша Честь, мы просим суд рассмотреть в качестве вещественного доказательства номер один – нож, извлеченный с места преступления. Экспертиза подтверждает, что это орудие, которым были нанесены ранения господину Квону. Более того, криминалистическая экспертиза обнаружила на рукоятке этого ножа четкие отпечатки пальцев, которые были идентифицированы как принадлежащие обвиняемому». Она держала в руке пластиковый пакет с ножом, а затем на большой экран выводились фотографии с увеличенными, кристально четкими отпечатками пальцев, сопоставленными с отпечатками обвиняемого. «Также были найдены следы ДНК обвиняемого на рукоятке, смешанные с кровью господина Квона, что подтверждается отчетами судмедэкспертизы». Затем она предъявила медицинские отчеты и фотографии ран Сунёна, подробно описывающие характер повреждений и их соответствие орудию преступления. «Все эти травмы полностью соответствуют ударам данным орудием, Ваша Честь, и были нанесены с особой жестокостью». Она также представила показания других свидетелей, которые, будучи менее пострадавшими, также видели нападавшего и описывали его схожим образом – высокий, в черном, с татуировкой на шее. А также были представлены записи с камер наблюдения, которые, хотя и были несколько размыты из-за хаоса, но показывали фигуру обвиняемого, его черную одежду и движение, соответствующее рассказу Сунёна, а также подтверждали его присутствие на месте преступления. Адвокат обвиняемого начал свой перекрестный допрос, пытаясь подорвать доверие к Сунёну. «Господин Квон, разве вы не признаете, что после такого нападения, с потерей крови, с болью, ваши воспоминания могут быть неточными? Вы могли видеть то, чего не было, из-за стресса?» – спрашивал он, его голос был едко-сладким, проникающим, пытаясь посеять сомнения. «Нет», – твердо ответил Сунён, хотя его голос стал чуть более хриплым от напряжения. «Я помню все. Я помню его взгляд, когда он наносил удар. Я помню его слова. Я помню эту его… мерзкую усмешку». «Вы находились в толпе людей, в состоянии паники, в суматохе, с шумом. Неужели вы могли разглядеть каждую черту лица человека, который на вас напал, в такой ситуации? Уверен ли вы, что татуировка не была плодом вашего воображения, вызванного шоком?» – адвокат едко усмехнулся, пытаясь вывести Сунёна из равновесия. «Когда человек вонзает в вас нож, его лицо запоминается навсегда», – ответил Сунён, его голос дрогнул от подавленного гнева. «Татуировка была отчетливой. Это змея, свернувшаяся кольцом, на шее, слева. Я не мог ошибиться». «Вы пытались быть героем, не так ли? Разве не возможно, что в вашем травмированном состоянии вы несправедливо возложили вину на моего клиента, чтобы найти виновного?» – адвокат пытался исказить его действия и мотивы. «Я помогал людям. И я свидетельствую о том, что видел. Я не лгу. Я помню его», – Сунён был непоколебим. «Вы потеряли сознание. Как вы можете быть уверены в чем-либо, что произошло после первого удара?» «Я помню второй удар. И его слова. А потом – темнота. Я помню его лицо в момент удара, когда я смотрел ему в глаза». Прокурор завершила свои прения, акцентируя внимание на неопровержимых доказательствах, таких как отпечатки пальцев и ДНК на ноже, подтверждающих присутствие обвиняемого и его участие. Она подчеркнула последовательность и детали показаний Сунёна, подкрепленные другими свидетелями и техническими средствами, а также жестокость нападения. Адвокат защиты, в свою очередь, пытался сосредоточиться на возможной неточности показаний, вызванной травмой и стрессом, но его аргументы были слабы перед грудой вещественных доказательств. Наконец, судья удалился для вынесения вердикта. В зале воцарилась напряженная, почти осязаемая тишина. Каждая секунда тянулась бесконечно. Мемберы Seventeen сидели, сжав кулаки, их лица были бледными от ожидания. Когда судья вернулся, его лицо было серьезным и непреклонным. Он поднялся и торжественно произнес: «На основании представленных доказательств и показаний свидетелей, суд признает подсудимого виновным по всем пунктам обвинения и приговаривает его к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение». В зале послышались облегченные вздохи, аплодисменты, которые тут же были пресечены судебным приставом. Мемберы Seventeen обнялись, на их глазах выступили слезы – слезы облегчения и радости, что справедливость восторжествовала. Но радость была недолгой. Обвиняемый, услышав приговор, словно сошел с ума. Его лицо исказилось в гримасе звериной, необузданной ярости. Его глаза выкатились из орбит, а изо рта полетели брызги слюны, когда он вскочил, пытаясь вырваться из рук полицейских, которые тут же схватили его. Его голос, пропитанный чистой ненавистью, разорвал тишину: «Ты, маленький ублюдок! Ты думаешь, это конец?!» – он закричал, его взгляд был прикован к Сунёну, полный безумной ненависти. «Я тебя найду! Я тебя выпотрошу! Ты пожалеешь, что выжил! Я тебя порежу на куски!» Он рвался к Сунёну, его тело напряглось, показывая дикую, животную силу, и несколько офицеров с трудом удерживали его. В зале раздались крики, скрежет отодвигаемых стульев и звуки борьбы. В этот момент, все защитные барьеры Сунёна рухнули. Ярость обвиняемого, его безумные угрозы, яркие вспышки воспоминаний о ноже, о боли, о страхе – все это обрушилось на него лавиной, уничтожая последние остатки самообладания. Он почувствовал резкую, обжигающую боль в животе, словно рана открылась снова, а кровь хлынула по его телу. Голова закружилась, перед глазами замелькали черные вспышки, мир начал расплываться. Пот выступил на лбу, тело похолодело. Девушка-прокурор, заметившая его состояние, подбежала к нему. «Господин Квон, с вами все в порядке?» – спросила она, ее голос был полон беспокойства. Но было поздно. Сунён почувствовал, как силы покидают его, как ноги подкашиваются, а сознание медленно, но верно погружается в черноту. Он начал падать, его тело обмякло. Последнее, что он услышал, прежде чем погрузиться в темноту, было встревоженное лицо Вону, его широко распахнутые глаза, полные отчаяния, который успел подхватить его, не дав упасть на холодный пол зала суда. Мемберы вскочили, их лица были полны ужаса, и снова, уже в который раз, прозвучал звук сирены, на этот раз – прибывшей скорой помощи, которая спешила на помощь пострадавшему свидетелю. Это была победа, но цена ее оказалась невероятно высокой. Мир вокруг Сунёна медленно возвращался к нему. Сначала – тусклый свет, потом – приглушенные звуки, и, наконец, знакомый, стерильный запах больницы. Он открыл глаза. Над ним склонялось обеспокоенное лицо Вону. Его пальцы крепко сжимали ладонь Сунёна, словно боясь снова ее потерять. «Сунён-а… ты очнулся…» – голос Вону был хриплым от пережитого. Сунён попытался говорить, но из горла вырвался лишь слабый стон. «Вону…» «Тише, тише. Ты в безопасности. Все хорошо», – Вону мягко погладил его по щеке, его глаза были полны слез облегчения. «Судья вынес приговор. Этот человек получил пожизненное. Ты сделал это, Сунён. Ты победил». Сунён медленно попытался сесть, но резкая боль в животе заставила его застонать. Вону тут же помог ему, подложив подушки. «Мне… мне стало плохо…» – прошептал Сунён, пытаясь собрать ускользающие мысли. «Да, ты потерял сознание. Ты сильно перенервничал, и твое тело просто не выдержало. Но главное, что ты жив. И он… он наказан», – Вону сжал его руку. «Прокурор тоже подошла, спросила, все ли в порядке, но ты уже терял сознание. А потом… потом я увидел, что ты падаешь, и бросился к тебе». Сунён закрыл глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться в этом потоке заботы. Пожизненное заключение. Эта мысль была как бальзам на его израненную душу. Он сделал это. Он не позволил страху победить. Дни в больнице после суда проходили в тишине и покое, прерываемые лишь визитами мемберов и заботой медицинского персонала. Сунён был слаб, но его дух был силен. Он знал, что путь к полному исцелению еще долгий, но теперь у него была цель, и эта цель была достигнута. Вону не отходил от него ни на шаг, он рассказывал новости группы, о том, как фанаты ждут его и поддерживают после пережитого, читал ему книги, или просто тихо сидя рядом, его присутствие было успокаивающим. Однажды, когда солнце пробивалось сквозь оконные жалюзи, заливая палату теплым светом, Вону, как обычно, держал Сунёна за руку. «Сунён-а», – начал Вону, его голос был немного неуверенным, «после всего, что произошло… я хочу тебе кое-что сказать». Сунён поднял на него глаза. Взгляд Вону был полон нежности и чего-то еще, чего-то более глубокого. «Я… я давно уже…» – Вону запнулся, ища нужные слова. «Я боюсь. Боюсь, что скажу это, и все испорчу. Но… после того, как я увидел тебя там, на полу… я понял, что больше не могу молчать». Он сжал руку Сунёна крепче. «Сунён-а, я люблю тебя. Не как друга. Я люблю тебя… больше всего на свете. Ты мой мир». Сердце Сунёна пропустило удар. Он смотрел на Вону, на искренность в его глазах, на ту самую уязвимость, которую он так часто видел, но никогда не осмеливался признать. Слова Вону были тем, чего он ждал, чего боялся, чего желал одновременно. «Вону…» – прошептал Сунён, его голос дрогнул. «Я… я тоже. Я тоже тебя люблю. Очень давно». Улыбка, осветившая лицо Вону, была ярче любого солнца. Он склонился над Сунёном, и их губы встретились в нежном, долгожданном поцелуе, наполненном любовью, болью, страхом и, наконец, надеждой. Путь к выздоровлению был долгим, но теперь Сунён шел по нему не один. Он шел, держа за руку человека, который любил его так же сильно, как он любил его. И в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждом слове они находили утешение, силу и любовь, которая стала их щитом против всех кошмаров прошлого.