ПРАВО НА ХОЛОД

ОБЪЕКТ: Архипелаг Намальск, Берингово море. КОД ОПЕРАЦИИ: «Сломанный Горизонт» (Broken Horizon). КЛАССИФИКАЦИЯ: ГЛОБАЛЬНАЯ УГРОЗА КЛАССА «ОМЕГА». ПРЕДЫСТОРИЯ КОНФЛИКТА: В 2011 году разведка зафиксировала на острове активность корпорации NAC, проводящей эксперименты над инопланетным артефактом («Объект А1»). Опасаясь техногенной катастрофы, правительства РФ и США сформировали Объединенный экспедиционный корпус для штурма архипелага и захвата технологий. ХРОНОЛОГИЯ ИНЦИДЕНТА: Высадка прошла успешно, но в критический момент персонал NAC активировал установку «Афина» на предельную мощность. Выброс неизвестной энергии вызвал резонанс планетарного масштаба. ПОСЛЕДСТВИЯ: Климатический коллапс: Температура в секторе мгновенно упала до критических отметок, не свойственных сезону. Акватория архипелага была скована аномально прочным льдом за считанные часы. Флот эвакуации оказался заблокирован во льдах. Пси-угроза: Начались регулярные Электромагнитные Штормы (EVR), разрушающие психику незащищенного персонала. Статус: Полная потеря связи с материком. Выжившие подразделения дезорганизованы и ведут борьбу за ресурсы в условиях вечной мерзлоты. Намальск. Остров, где температура упала до критических температур, а время остановилось. Инженер Клим провел полгода в железном контейнере на берегу, согреваясь надеждой, что его семья успела добраться до секретного комплекса «Афина». Когда ожидание становится невыносимым, он выходит в ледяной ад, чтобы пройти свой последний маршрут. Впереди — белое безмолвие, замерзшие призраки прошлого и твари, которых породила вечная мерзлота. Но Клим знает: самый опасный враг — это не холод снаружи, а шепот внутри. Он должен дойти до Юга, чтобы узнать, что на самом деле скрывают гермоворота бункера, и какую цену придется заплатить за правду. *** Первым вернулся звук. Тонкий, назойливый свист ветра, просачивающегося сквозь щель в обшивке. Клим открыл глаза, но мир остался мутным пятном — ресницы смёрзлись за ночь. Он с усилием разлепил их, чувствуя, как ледяная корка царапает веки. Внутри было минус десять. Снаружи — минус сорок. Он лежал неподвижно, свернувшись в позе эмбриона внутри двух спальных мешков. Единственное теплое место во вселенной сейчас находилось у него в груди, но оно стремительно остывало. Надо было вставать. Это была самая страшная часть дня. Клим выпростал руку из кокона. Воздух в контейнере был густым и колючим, он мгновенно впился в открытую кожу тысячей невидимых игл. Пальцы не слушались. Они напоминали сосиски из морозилки — твердые, неуклюжие, чужие. Он трижды промахнулся мимо «собачки» на молнии спальника. Металл обжег подушечки пальцев холодом, похожим на удар током. — Вжик. Звук молнии прозвучал как выстрел в мертвой тишине. Клим сел. Облако пара вырвалось из его рта и тут же начало оседать инеем на воротнике куртки. Он посмотрел на буржуйку. Черная, холодная пасть. Рядом — всего два полена. Он прислушался к себе. Желудок молчал — он давно смирился. Но где-то глубже, под ребрами, ворочалась тяжелая, липкая тоска. Она была холоднее, чем воздух снаружи. — Ну, здравствуй, — прохрипел он в пустоту. Голос сорвался, горло продрало, как наждаком. Никто не ответил. Только ветер ударил в стену контейнера, требуя впустить его внутрь. Клим натянул перчатки. Кожа на них давно потрескалась, швы расходились, обнажая грязный утеплитель. Он взял со стола винтовку — старый СКС с обмотанным изолентой прикладом. Затвор лязгнул неохотно, масло внутри загустело, превратившись в вязкий клей. — Не подведи, старик, — шепнул он, вешая оружие на плечо. Тяжесть приклада была привычной, успокаивающей. Единственная вещь, которая здесь имела вес. Он подошел к двери контейнера. Железная ручка была покрыта толстым слоем инея, похожим на белую плесень. Клим навалился на неё плечом, чувствуя, как примерзшая резина уплотнителя сопротивляется, не желая выпускать тепло, которого и так не было. Удар. Рывок. Дверь с визгом распахнулась, и мир взорвался белым. Свет ударил по глазам так сильно, что Клим зажмурился до боли. После полумрака контейнера полярный день казался ядерной вспышкой. Ветер больше не свистел — он ревел. Звук был такой плотный, что закладывало уши, как при взлете самолета. Ледяная крошка — мелкая, сухая, твердая как стекло — ударила в лицо. Клим натянул лыжную маску на нос, оставив лишь узкую щель для глаз. Он шагнул наружу. Снег под ногами был спрессован ветром в бетон. Нога не проваливалась, а скользила. Перед ним расстилалась Воркута. Или то, что от нее осталось. Скелеты панельных девятиэтажек торчали из сугробов, как гнилые зубы великана. Окна были черными провалами — глазами черепов, смотрящими прямо на него. Ни дыма, ни движения, ни птиц. Только бесконечное, стерильное, движущееся белое полотно поземки, которое текло между домами, словно река. Клим почувствовал себя песчинкой. Маленькой, теплой, неуместной ошибкой в этом идеальном ледяном уравнении. Он сверился с компасом. Стрелка лениво качнулась и замерла, указывая на север. Туда, где среди ледяных торосов виднелась громада заброшенного завода. — Погнали, — выдохнул он, и ветер мгновенно унес его слова, не дав им даже повиснуть в воздухе. *** Клим остановился у крайнего подъезда пятиэтажки. Снял рюкзак, достал моток грязных тряпок — нарезанные остатки чьей-то рубашки. Он туго обмотал их поверх ботинок. Лайфхак мертвеца. Резина на морозе дубеет и стучит по бетону как копыта. Тряпки глушат звук. Теперь его шаги стали мягкими, шуршащими, как у кота. Он вошел в подъезд. Дверь была сорвана с петель, подъезд превратился в аэродинамическую трубу, высасывающую тепло. На лестничном пролете между первым и вторым этажом стоял Он. Зараженный. Бывший работяга в синем комбезе. Он стоял спиной к Климу, уткнувшись лбом в обледенелую стену. Мороз покрыл его инеем так густо, что он казался частью архитектуры. На Намальске они часто замирали, экономя энергию, пока не услышат добычу. Клим замер. Сердце ударило в ребра, но он заставил себя дышать через нос, медленно выпуская пар вниз, в шарф, чтобы облако не выдало его. «Не стрелять. Только не стрелять», — мантра прокрутилась в голове. Выстрел в замкнутом подъезде оглушит его самого, а эхо разнесется по вентиляции во все квартиры. Если в доме есть еще «соседи» — они сбегутся. Клим достал охотничий нож. Лезвие тускло блеснуло. Он сделал шаг. Тряпки на ногах сработали — ни звука. Еще шаг. Зараженный дернулся. Лед на его куртке хрустнул. Он начал поворачивать голову — медленно, рывками, как сломанный механизм. Клим не стал ждать. Рывок вперед. Левая рука зажимает рот (холодная, липкая кожа, на ощупь как сырая курица), правая вгоняет нож в основание черепа, туда, где позвоночник входит в мозг. Мертвец обмяк мгновенно. Клим аккуратно, чтобы не шуметь, опустил тело на ступени. Вытер нож о штанину трупа. Руки дрожали, но не от холода, а от отката адреналина. — Спи, — выдохнул он. *** Клим переступил через тело и поднялся выше. Третий этаж. Дверь квартиры №32 была приоткрыта, словно приглашая в гости. Из темного проема тянуло запахом старой плесени, который даже мороз не мог убить до конца. Он скользнул внутрь. Привычка брала свое: двигаться в полуприседе, не наступать на мусор, смотреть под ноги. Взгляд сканировал пространство, отсеивая лишнее: Опрокинутый стул. Гнилые тряпки. Пустая бутылка. Мусор. На кухне повезло. В распахнутом шкафчике, среди мышиного помета, тускло блеснула жесть. Банка. Этикетка выцвела, но надпись читалась: «Говядина тушеная». Банка вздулась, металл натянулся до предела, готовый лопнуть, но швы держали. Клим взял её в руку. Она была тяжелой и твердой, как гранитный булыжник. Внутри — монолит из смерзшегося жира и мяса. Температура содержимого — минус тридцать, как и воздуха вокруг. Ошибка новичка: открыть и съесть сразу. Ледяной ком упадет в желудок, организм бросит последние резервы энергии, чтобы его согреть, и проиграет. Через час — спазмы, потеря тепла, сонливость. К вечеру ты труп. Клим с досадой цокнул языком. Он расстегнул куртку, затем флисовую кофту, добрался до нательного белья. Поморщился, чувствуя, как мороз жадными пальцами лезет под одежду. Он сунул ледяную банку за пазуху, прямо к телу, под левую подмышку, ближе к сердцу. Кожу обожгло холодом так, что он зашипел сквозь сжатые зубы. Глаза на секунду увлажнились. — Грейся, тварь, — прошептал он банке. — Моя кровь за твою. Вдруг с улицы донесся звук. А-гхр-р. Гортанный, визгливый, нечеловеческий. Клим замер, превратившись в слух. Он метнулся к окну, вжимаясь спиной в простенок, чтобы не маячить силуэтом на фоне стекла. Внизу, по заснеженному двору, неслась стая. Пятеро. Они не стояли истуканами, как тот, в подъезде. Они бежали на четырех конечностях, дерганно, хаотично, реагируя на шум. Ветер гнал по асфальту пустую жестяную канистру. Дзынь-бряк-дзынь. Зараженные кинулись на звук, раздирая металл когтями, рыча друг на друга. Клим медленно выдохнул. Пока они заняты канистрой, они его не слы... Предательски громко скрипнула половица под ногой. Внизу наступила тишина. Секунда. А потом один из них задрал голову. Белесые, подернутые катарактой глаза уставились прямо на окна третьего этажа. Вой разорвал тишину. — Черт, — выплюнул Клим. Топот. Они рванули к подъезду. Дверь внизу не стала препятствием. Звук множества ног, бьющих по бетону, начал приближаться. Первый этаж. Второй. Клим отступил вглубь комнаты. Бежать некуда. Если запереться в спальне — это гроб. Они будут долбиться, пока не вынесут дверь, или пока он не умрет от голода. Ему нужен выход. Он нащупал в кармане пустую латунную гильзу от 7.62. Талисман, который он крутил в пальцах, когда накатывала паника. Он подошел к двери квартиры, приоткрыл её на спичечный коробок. Топот был уже на пролете между вторым и третьим. Они рыскали, принюхивались, теряя след. Клим размахнулся и щелчком отправил гильзу в пролет лестницы — сильно, с отскоком от стены, вниз. Дзынь. Чистый, звонкий удар латуни о перила этажом ниже. Орда замерла. Звук был внизу. Добыча внизу? Слитный рык, и топот развернулся. Они лавиной хлынули обратно на второй этаж, сбивая друг друга с ног. Клим не ждал. Как только топот удалился, он выскользнул из квартиры и бесшумной тенью рванул наверх. Четвертый. Пятый. Ржавая лестница на чердак. Рывок — и он наверху. *** Крыша встретила его ударом ветра в грудь. Здесь было безопаснее, но холоднее. Снизу, из вентиляционной шахты, доносились глухие удары и визг — мертвецы, не найдя никого внизу, крушили мебель в чьей-то квартире. Клим подошел к парапету, опираясь руками на шершавый бетон. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную слабость и тупую боль в том месте, где банка морозила ребра. Перед ним лежала Воркута. Бескрайняя, серая, мертвая. Взгляд его, против воли, пополз по привычному маршруту. Через двор, к школе. Туда, где желтым пятном, занесенным снегом по самую крышу, торчал остов школьного автобуса. На боку еще можно было прочитать полустертое слово: «ДЕТ...». Ветер усилился. Он попал в резонанс с трубами городской котельной, и над городом поплыл низкий, вибрирующий гул. Уууууууууу. Клим зажмурился. Руки вцепились в парапет так, что перчатки заскрипели. Морг. Мир изменился. Серый снег исчез. Солнце. Ослепительное, октябрьское солнце отражалось в лужах. Асфальт парил. Было тепло, неестественно тепло для осени. Он бежал. Он бежал через промзону, перепрыгивая через лужи, срывая дыхание. Вокруг кричали люди. Кто-то бросил машину с распахнутыми дверями посреди перекрестка. Над городом, разрывая перепонки, ревела сирена гражданской обороны. Телефон у уха был скользким от пота. — Папа! — голос Лены. Тонкий, звенящий от ужаса. — Пап, тут птицы... они падают прямо на лету! — Не смотри! — заорал он в трубку. — Закройте окна! Все окна! Идите в ванную, живо! — Мама плачет, пап... Нам страшно... — Я бегу! Я уже на Ленина! — врал он. Он был еще в порту. Ему нужно было пятнадцать минут. Пятнадцать проклятых минут. — Папа, небо... оно черное... Горизонт со стороны «Афины» вспыхнул. Не светом, а тьмой. Фиолетовая волна накатила беззвучно. Стекла в витринах рядом с ним лопнули. Асфальт под ногами мгновенно поседел. Телефон стал ледяным кирпичом. Связь оборвалась. — Лена!!! Морг. Клим открыл глаза. Он снова стоял на крыше, глотая ртом ледяной воздух. Сердце колотилось о ребра, пытаясь проломить грудную клетку. Тишина. Только ветер и далекий скрип металла. — Не успел, — прошептал он, глядя на пустой двор. — Я не успел. Боль была такой острой, что захотелось просто перевалиться через парапет и закончить всё. Прямо сейчас. Внизу бетон, это быстро. Но тут в голове щелкнул спасительный тумблер. Механизм, который держал его на плаву все эти месяцы. Ложь, ставшая истиной. «Они не остались дома. Они же не дуры. Они услышали сирену. Лена умная, она схватила Машку и побежала. Куда? В Порт. К кораблям. Туда, где была объявлена эвакуация. Я просто разминулся с ними. Они уплыли, или ждут меня там». Клим вытер иней с ресниц. Дыхание выровнялось. Безумие отступило, спрятавшись в темный угол сознания. — Порт, — сказал он твердо. — Сегодня моя смена. Надо проверить логи. Вдруг ледокол давал запрос. Он поправил винтовку, отвернулся от города и направился к пожарной лестнице. У него была работа. *** Диспетчерская вышка порта скрипела на ветру, как старое дерево. Клим поднялся в аппаратную. Стекла были выбиты давно, намело сугробы, но терминал управления стоял в углу, укрытый брезентом. Это был его храм. Его пост. Клим скинул рюкзак, достал из него самодельный аккумулятор — связку батарей от шуруповертов, замотанную в шерстяной носок. Пальцы привычно нашли клеммы. Искра. Запахло озоном. Экран терминала, покрытый паутиной трещин, неохотно моргнул зеленым. ЗАГРУЗКА... СИСТЕМА "ПОРТ-КОНТРОЛЬ"... СВЯЗЬ С МАТЕРИКОМ ОТСУТСТВУЕТ. — Ничего, — пробормотал Клим. — Сейчас глянем локальный трафик. Он ввел команду. Пальцы бегали по клавиатуре быстрее, чем думал мозг. Он искал запросы на швартовку. Любой сигнал извне. Список был пуст. Как и вчера. Как и неделю назад. — Ладно, — он потер переносицу. — Проверим системный кэш. Может, сбой антенны. Он полез в архивы. Туда, где хранились автоматические сообщения системы гражданской обороны. Он никогда не открывал папку «День Ноль». Боялся. Но сегодня пальцы сами нажали Enter. Строки побежали по экрану. 14:40. ТРЕВОГА УРОВНЯ ОМЕГА. 14:42. ПРИКАЗ 77-Б ПО ГАРНИЗОНУ: ПОРТ ЗАБЛОКИРОВАН. МИННЫЕ ПОЛЯ АКТИВНЫ. 14:43. ОТМЕНА ЭВАКУАЦИИ МОРЕМ. ВЕСЬ ГРАЖДАНСКИЙ ПЕРСОНАЛ НАПРАВИТЬ НА ЮГ. ТОЧКА СБОРА — ОБЪЕКТ "АФИНА". Клим замер. Буквы расплывались перед глазами. Он перечитал. Порт заблокирован. Отмена эвакуации морем. Полгода. Полгода он чистил снег на пирсе. Полгода он жег фальшфейеры. Полгода он экономил каждую банку еды, чтобы встретить их здесь. Здесь никого не ждали. Здесь была ловушка. Он медленно осел на пол, прислонившись спиной к холодной стойке терминала. Аккумулятор пискнул и сдох. Экран погас, погрузив рубку в сумерки. Смех вырвался из горла сам собой. Сухой, лающий, похожий на кашель. Он охранял пустоту. Он был стражем на кладбище кораблей, которые никогда не должны были прийти. — Значит, не здесь, — голос Клима прозвучал в темноте пугающе спокойно. Разум, защищаясь от чудовищной правды, совершил новый кульбит. Стены отрицания стали только толще. Если кораблей не было, значит, Лена не погибла на пирсе. Значит, она слышала приказ. «На Юг». Они ушли. Они пошли пешком через весь остров, к Афине. В теплое, защищенное место. — Они там, — прошептал Клим. В его глазах, привыкших к темноте, зажегся нездоровый огонек. — Они ждут меня там. А я... я застрял здесь. Он резко встал. Тоска исчезла. Её место заняла цель. Холодная, прямая, как стрела. Нужно собраться. Нужна теплая одежда. Нужны патроны. Путь на юг лежал через дамбу. Через ледяные поля. Через ад. Клим подошел к разбитому окну. Ветер ударил в лицо, но он больше не чувствовал холода. — Я иду, — сказал он ветру. — Ждите. Он закинул винтовку за спину и вышел из рубки. Впервые за полгода он не оглянулся на море. Ему было плевать на море. Его семья была на юге. *** Путь от порта назад, к окраине, был размытым пятном. Клим шел на автопилоте, переставляя ноги, которые больше не чувствовали земли. В голове шумело. Это был не ветер. Это был Шепот. Он звучал не в ушах, а прямо в затылке, в том месте, где позвоночник соединяется с черепом. «Зачем?» — спрашивал Шепот. Голос был мягким, вкрадчивым, похожим на голос матери. «Зачем тебе идти на юг? Там горы. Там смерть. Ты не дойдешь». Клим мотнул головой, пытаясь вытряхнуть этот голос, как воду из уха. Но Шепот стал громче. «Ты устал, Клим. Посмотри, как здесь тихо. Просто сядь. Снег мягкий. Снег теплый. Закрой глаза на минуту. Всего на минуту». Он остановился. Он стоял прямо перед своим домом. Пятиэтажка нависала над ним серой скалой. Окна пятого этажа. Темные. Пустые. Балконная дверь приоткрыта. Клим почувствовал, как невидимый крюк впился ему под ребра и потянул к подъезду. Гравитация этого места была чудовищной. Там, наверху, была его жизнь. Его диван. Его книги. Его запах. И Они. Рациональная часть мозга (та самая, что выстроила стену лжи) кричала: «Не ходи! Там пусто! Они ушли!» Но темная часть, жаждущая покоя, шептала: «Поднимись. Ты знаешь, что они там. Они ждут тебя. Не в Афине. А в ванной. Они давно спят. Ляг рядом с ними. Обними их. Там не холодно. Там покой». Клим сделал шаг к подъезду. Ноги подогнулись. Он упал на колени прямо в сугроб. Сил не было. Резко захотелось спать. Веки налились свинцом. Холод перестал кусать — он стал обволакивать, как пуховое одеяло. — Я просто... посижу... — пробормотал он, опуская голову на грудь. Рука сама потянулась к винтовке. Не чтобы стрелять во врагов. Он стянул тяжелую перчатку. Палец коснулся спускового крючка. Металл был ледяным, но это было приятно. Он медленно поднес ствол к подбородку. Вкус оружейного масла и ржавчины. Холодный кружок стали уперся в кожу. Шепот в голове стал ласковым, убаюкивающим: «Давай. Нажми. Щелк — и темнота. Никакого холода. Никакой боли. Никакой вины. Ты будешь с ними через секунду. Не надо никуда идти». Мир сузился до одной точки. До давления пальца на курок. Клим закрыл глаза. Он видел их лица. Улыбающиеся. Живые. Они звали его к себе. Щелк. Палец надавил. Но выстрела не было. Предохранитель. Он забыл снять предохранитель. Этот микроскопический затык — доля секунды, жесткое сопротивление металла — выдернул его из транса. Клим распахнул глаза. Перед ним был не рай. Перед ним был грязный снег, на котором валялся промерзший труп вороны. И тут его накрыло. Не покоем, а животным ужасом. Он отшвырнул винтовку, как ядовитую змею. Завалился на бок, хватая ртом воздух. — Нет! — заорал он. Крик получился жалким, сиплым. — Нет! Не здесь! Он начал ползти прочь от дома. На карачках, как собака. Прочь от этой черной дыры, которая тянула его на пятый этаж, в ледяную ванну. — Они в Афине! — выкрикнул он, заставляя свой мозг поверить в это силой боли. — Они живы! Я не имею права сдохнуть здесь! Он встал, шатаясь. Слезы мгновенно замерзали на щеках, царапая кожу. Он подхватил винтовку. Посмотрел на окна пятого этажа с ненавистью. — Ты меня не получишь, — прошипел он квартире. — Не сегодня. *** Вернувшись в контейнер, Клим больше не был медлительным. Он двигался дергано, быстро, маниакально. Его трясло, но теперь это была лихорадка действия. Он вытряхнул всё содержимое ящиков на пол. — Так, так, так... — бормотал он. — Маше нужны витамины. У неё слабый иммунитет. Где эти чертовы витамины? Он нашел блистер с просроченным «Ревитом». Сунул в карман. — Лена просила шарф. Там, в горах, ветер... Он схватил старую шерстяную тряпку, начал наматывать её на шею, затягивая так туго, что стало трудно дышать. — Папа идет. Папа всё принесет. Он разговаривал с пустотой. Его глаза блестели в полумраке контейнера. Сейчас он был безумен. Но это безумие было топливом. Оно заставляло его готовиться к походу, который нормальный человек счел бы самоубийством. Он достал из-под нар моток скотча. Взял журналы — старые, разбухшие от сырости глянцевые журналы. Начал обматывать ими предплечья и голени, фиксируя скотчем. — Броня, — хихикнул он нервно. — От зубов. Волки... там волки. Маша боится собак. Я не дам их в обиду. Он набивал рюкзак патронами, спичками, сухим спиртом. Каждое действие сопровождалось комментарием для невидимых слушателей. — Видишь, Лен? Я беру всё. Я умный. Я инженер. Я дойду. В какой-то момент он замер с охотничьим ножом в руке. Посмотрел на свое отражение в темном стекле буржуйки. Из темноты на него смотрел старик. Ввалившиеся глаза, седая щетина, кожа цвета пергамента. Ему было всего тридцать пять. — Ты дойдешь, урод, — сказал он отражению. — А если сдохнешь по дороге — я тебя из-под земли достану и заставлю идти дальше. Он застегнул рюкзак. Вес был килограммов тридцать. Тяжесть придавила его к земле, но это было хорошо. Тяжесть — это реальность. Клим погасил свечу. Контейнер погрузился во тьму. — Всё, — сказал он. — Уходим. Больше мы сюда не вернемся. Он шагнул в ночь. Теперь его путь лежал только вперед. В белое безмолвие. К Аэродрому. *** Город остался позади. Теперь под ногами не было асфальта — только лед залива, прикрытый тонким слоем наста. Аэродром Яловиско лежал перед ним гигантским белым шрамом. Взлетная полоса сливалась с горизонтом. Ориентиров не было, только черная игла диспетчерской вышки вдалеке, протыкающая низкое небо. Клим остановился у кромки льда. Здесь звук изменился. Вместо хруста снега — гулкий, низкий стон. Лед «дышал». Огромные пласты сталкивались где-то в глубине, и звук расходился на километры, похожий на работу гигантского метронома под водой. Бум... Бум... Клим достал бинокль (старый, советский БПЦ, найденный еще в первую неделю). Он не пошел на открытое пространство. Он лег в снег, превратившись в еще один сугроб. Пятнадцать минут он просто лежал и смотрел. Сканировал вышку. Ангары. Крыши технических построек. — Чисто, — прошептал он. — Или все сдохли, или они умнее меня. Он встал и двинулся вперед. Не по прямой, а зигзагами, от одного нагромождения торосов к другому. Ветер здесь был хозяином. Он не встречал препятствий и разгонялся до такой скорости, что Клим чувствовал, как журналы, примотанные скотчем к ногам под штанами, стучат друг о друга. В середине пути, когда до ближайшего укрытия было метров двести, Клим услышал щелчок. Не лед. Сухой, механический щелчок. Как удар бойка. Он рухнул на лед мгновенно, сдирая кожу на подбородке. Сердце пропустило удар. Снайпер? Он лежал, вжавшись в ледяную крошку, ожидая пули. Секунда. Две. Десять. Тишина. Только ветер свистит в дуле винтовки. Клим медленно повернул голову. В трех метрах от него торчал из льда кусок арматуры. На нем болтался кусок кабеля с пластиковым наконечником. Ветер раскачивал его, и он бил по металлу. Щелк. Клим выдохнул. Пар вырвался из рта белым облаком. — Нервы, старик, — сказал он себе. Спокойно, без истерики. Просто констатация факта. — Ты дерганый. Это плохо. Он поднялся. Но ощущение чужого взгляда не исчезло. Оно чесалось между лопатками. На Намальске ты никогда не один. Даже если никого нет — на тебя смотрит Холод. *** Диспетчерская вышка была могильником. Клим поднялся по винтовой лестнице, держа СКС наготове. Ступени были покрыты коркой льда, скользкой, как масло. В рубке управления царил разгром. Разбитые мониторы, перевернутые кресла. И холод. Здесь он был каким-то концентрированным, стоячим. В углу, у разбитого панорамного окна, сидел мертвец. Военный. В полной экипировке «Патруль». Он замерз, сидя в кресле, глядя на взлетную полосу через прицел снайперской винтовки СВД. Винтовка примерзла к его рукам и подоконнику, став частью интерьера. Клим подошел к нему. Уважительно, без мародерской суеты. — Привет, служивый, — тихо сказал он. — Как вахта? Военный молчал. Его лицо, скрытое балаклавой, было покрыто инеем. Клим оценил снаряжение. СВД ему не нужна — тяжелая, длинная, патронов нет. А вот штаны... На военном были теплые ватные штаны с наколенниками. Гораздо лучше его джинсов с журналами. — Тебе они уже не жмут? — спросил Клим. — Извини. Мне нужнее. Мне на юг. Снимать одежду с закоченевшего трупа — работа грязная и тяжелая. Приходится ломать суставы, резать ткань. Клим делал это с механической точностью инженера, отключая эмоции. Это просто ресурс. Ткань. Утеплитель. Когда он закончил и переоделся, почувствовав блаженное тепло качественной мембраны, он решил проверить карманы кителя военного. Военный билет. Фотография. Клим поднес фото к глазам. На снимке была женщина и маленькая девочка на фоне фонтана. Лето. Солнце. Сердце Клима екнуло. На долю секунды черты лица на фото поплыли. Ему показалось, что это Лена. Та же улыбка. Тот же наклон головы. — Лена? — он моргнул. Зрение сфокусировалось. Нет. Это была чужая женщина. Блондинка. У Лены были темные волосы. Чужая жизнь. Чужое горе. Клим сунул фото обратно в карман мертвецу. — Береги их, — сказал он сухо. Наваждение прошло. Это был не приступ, просто усталость глаз. Он контролировал себя. Он подошел к разбитому окну. Теперь он был одет лучше. Шансов дойти до Дамбы стало на 10% больше. Он посмотрел в бинокль на юг. Туда, где небо было темнее обычного. Там начиналась зона ЭМИ-штормов. И там была Дамба. — Следующая остановка — Ад, — констатировал Клим, проверяя затвор СКС. Он уже не говорил с пустотой. Он говорил с маршрутом. *** Буря ударила внезапно, как это бывает на Намальске. Небо просто рухнуло на землю. Видимость упала до вытянутой руки. Ветер швырял ледяную крупу с такой силой, что казалось, будто стреляют дробью. Клим знал: идти дальше нельзя. Через час он потеряет ориентиры, через два — ляжет в сугроб и уснет навсегда. Впереди, сквозь белую муть, пробился тусклый огонек. Желтый, теплый, живой. Домик лесника. Сруб из темных бревен, наполовину занесенный снегом. Из трубы шел дым. Клим подошел к двери. Винтовку он не убрал, но опустил ствол вниз. Стучать? Или вломиться? В этом мире стук в дверь — это признак слабости. Или ловушка. Но заходить без спроса к тому, кто топит печь — верный способ получить пулю. Он постучал. Три раза. Прикладом. Тишина. Потом шаркающие шаги. Скрежет засова. Дверь приоткрылась на цепочку (откуда здесь цепочка?). В щели блеснул глаз. Живой, не мутный, как у зараженных. — Я не один, — сразу сказал Клим. Это была ложь, но полезная. — Я иду мимо. Мне нужно переждать бурю. У меня есть патроны на обмен. Глаз моргнул. — Тише, — прошептал голос. Сухой, скрипучий, мужской. — Ты их разбудишь. — Кого? — напрягся Клим. — Гостей. Проходи. Только тихо. Снимай обувь у порога. Здесь чисто. Дверь распахнулась. *** Внутри было тепло. Настолько тепло, что Клим сразу вспотел. Пахло не сыростью и гнилью, как везде, а чем-то странным... лавандой? И старым, прогорклым жиром. Хозяин был высоким, худым мужчиной лет пятидесяти. На нем был вязаный свитер с оленями (абсурдный, домашний) и чистые, выглаженные брюки. Лицо чисто выбрито, но кожа натянута на череп так, что он походил на мумию. Клим огляделся. Это был музей безумного уюта. На столе лежала кружевная скатерть (белая, крахмальная, посреди апокалипсиса!). Стояли чашки из тонкого фарфора. На стенах висели картины — вырезанные из журналов пейзажи, вставленные в самодельные рамки из веток. — Я Валера, — сказал Хозяин, протягивая руку. Рука была горячей и сухой. — Клим. — Клим... Хорошее имя. Твердое. Садись, Клим. Чай будешь? Травяной. Свой сбор. Клим сел за стол, не снимая рюкзака и не выпуская винтовку. Это выглядело дико — грязный, обмотанный журналами и тряпками бродяга посреди этого игрушечного домика. — Кто спит? — спросил Клим шепотом, кивнув на закрытую дверь в спальню. Валера приложил палец к губам и улыбнулся. Улыбка была страшной — одни зубы, глаза оставались серьезными. — Моя семья. И гости. У нас сегодня прием. Знаешь, трудно собрать всех вместе в такую погоду. Но они пришли. Клим напрягся. В соседней комнате была тишина. Мертвая тишина. Ни дыхания, ни скрипа кровати. «У него там трупы», — понял Клим. — «Он сложил их там и думает, что они спят». Это было мерзко, но не опасно, пока Валера спокоен. Клим решил подыграть. Это правило выживания: не спорь с психом в его реальности. — Понимаю, — кивнул Клим. — Мои... мои тоже ждут меня. На юге. Валера посмотрел на него с интересом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Ждут? Это хорошо. Плохо, когда не ждут. Вот мои... они всегда со мной. Я никуда их не отпускаю. Там, — он показал на окно, где выла вьюга, — там холодно. Там они испортятся. А здесь тепло. «Испортятся». Слово резануло слух. Так говорят о продуктах, не о людях. *** Валера разлил кипяток по чашкам. В воде плавали какие-то ветки и хвоя. Вкус был горьким, хвойным, но горячим. — Расскажи о них, — вдруг попросил Валера. — О твоих. Которые ждут. Клим замер. Он никогда не говорил о них вслух с другими людьми. Только с собой. — Жена, Лена. Дочь, Маша. Они ушли в Афину. Приказ был. Валера кивнул, аккуратно отпивая чай, оттопырив мизинец. — Афина... Да. Многие туда шли. Никто не вернулся. Но ты веришь. Это важно. Вера греет лучше печки. — А твои? — спросил Клим, пытаясь перевести тему. Ему было неуютно от проницательного взгляда безумца. Валера расцвел. — О, у нас всё прекрасно. Сын, Мишка, он такой шалун. Всё время пытается убежать на улицу. Приходится... запирать. А жена, Таня... она молчаливая стала. После того, как всё началось. Но она слушает. Она идеальный слушатель. Хочешь, я вас познакомлю? Клим сжал винтовку под столом. — Может, не стоит? Они же спят. — Нет-нет, — Валера встал. — Они уже проснулись. Я слышу. Мишка возится. Он подошел к двери спальни. Аккуратно, с нежностью повернул ручку. — Родные, у нас гость! Выходите к столу. Дверь открылась. Клим приготовился увидеть гору трупов. Или зомби на цепи. Но из темноты никто не вышел. Валера вошел внутрь и через минуту выкатил... конструкцию. Это было офисное кресло на колесиках. На нем сидело нечто. Это был манекен. Грубо сбитый из подушек, обмотанных скотчем. На «голове» (футбольном мяче) был нарисован маркером рот и глаза. Сверху был надет женский парик и цветастое платье. Рядом к креслу была привязана швабра, на которую была надета детская курточка и шапка. — Знакомься, — гордо сказал Валера. — Танечка и Миша. Клим выдохнул. Это были не трупы. Это были куклы. Его отпустило, но тут же накрыло новой волной ужаса. Он увидел себя. Разве он сам не делает то же самое? Разве он не говорит с пустотой? Разве он не тащит банку консервов через пол-острова, убеждая себя, что несет её дочери? Разница была лишь в том, что Валера свои глюки материализовал, а Клим носил их в голове. — Очень приятно, — выдавил Клим. Голос дрогнул. Валера подкатил кресло к столу. Поставил перед «Таней» пустую чашку. — Клим идет на юг, Таня. Представляешь? Ищет своих. Глупый, да? Зачем искать, если можно создать? — Валера подмигнул кукле. Клим почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Что ты сказал? — переспросил он. — Создать, — повторил Валера спокойно. — Я ведь их не нашел. Я их сделал. Собрал по кусочкам. Память — она как мозаика. Тут кусочек, там кусочек. Платье вот нашел в магазине. Шапку... шапку снял с мальчика на дороге. Ему она уже не нужна была, он замерз. А Мишке подошла. Теперь Мишка теплый. Валера погладил рукав детской куртки. — Главное — держать их в тепле, Клим. Если они замерзнут — они уйдут. Станут как те, на улице. Пустые. А здесь я вдыхаю в них жизнь. Я — их батарейка. Клим резко встал. Стул с грохотом отлетел назад. Ему стало невыносимо находиться здесь. Этот «уют», эта скатерть, эти куклы — это было искаженное отражение его собственной души. Валера озвучил его самый страшный секрет: «Я — их батарейка. Они живут, пока я о них помню». — Спасибо за чай, — бросил Клим. — Я пойду. — Куда? — удивился Валера. Лицо его потемнело. — Буря. Ты умрешь. Оставайся. У нас много места. Мы тебя... примем. Станешь частью семьи. Он посмотрел на швабру в детской куртке. — Мишке нужен папа. А ты... ты похож на того, кто умеет заботиться. Ты ведь тоже бережешь своих, верно? *** Валера сделал шаг к Климу. В его руке откуда-то появился нож. Обычный кухонный нож, которым он только что резал хлеб (если бы он был). — Не уходи, — голос Валеры стал твердым, вибрирующим. — Они расстроятся. Ты обидишь Таню. Она не любит, когда мужчины уходят. Один уже ушел... мне пришлось его вернуть. Клим понял: «Один уже ушел» — это про настоящего мужа или про кого-то другого, кто заходил сюда раньше. И кого «вернули». — Валера, положи нож, — Клим поднял СКС. В тесном домике длинный ствол был неудобен. — Ты не понимаешь! — закричал Валера. Слюна брызнула на подбородок. — Там смерть! Там холод! Я даю тебе жизнь! Я даю тебе дом! Зачем тебе на юг? Там никого нет! Я знаю! Я был там! Это ударило Клима сильнее ножа. — Ты был в Афине? — спросил он. — Афина... Шмафина... — Валера захихикал, и этот смех был похож на лай. — Я был везде. Везде лед. Везде статуи. Твоя Лена — статуя. Твоя Маша — ледышка. Останься здесь. Мы сделаем их. У меня есть одежда. У меня есть парики. Мы сделаем тебе новую Лену. Лучше прежней! Она никогда не умрет! Это был предел. Валера предложил заменить его память на тряпки. Он предложил предать их. — Заткнись, — прошипел Клим. Валера бросился. Резко, без замаха. Безумие дало ему скорость. Клим не мог стрелять — пуля прошьет Валеру и пробьет печку или стену, впустит холод. Инстинкт сработал быстрее: удар прикладом в грудь. Валера отлетел, сбив кресло с «семьей». Манекены рухнули. Голова-мяч «Тани» оторвалась и покатилась по полу, улыбаясь нарисованным ртом. — ТАНЯ! — заорал Валера. Вопль был полон такой боли, будто Клим обезглавил живого человека. Валера упал на колени, хватая мяч, прижимая его к груди. Он плакал. По-настоящему. — Ты убил её! Опять! Ты убил её! Клим стоял над ним, тяжело дыша. Он видел перед собой не монстра, а сломленного, раздавленного горем человека. Человека, который не смог пережить потерю и создал себе кукольный театр, чтобы не сойти с ума окончательно. И сошел с ума именно поэтому. Клим опустил винтовку. Убивать его было не нужно. Он уже был мертв. — Прости, — сказал Клим. Он попятился к двери. Валера не смотрел на него. Он баюкал мяч и что-то шептал ему, пытаясь пристроить обратно к подушкам. Клим вышел в бурю. Холод ударил в лицо, но после душного, «мертвого» тепла дома этот холод показался чистым. Честным. Он шел сквозь метель и думал: «Я не такой. Мои — настоящие. Они ждут меня в Афине. Я не играю в куклы. Я иду к живым». Но внутри, где-то очень глубоко, шевельнулся червячок сомнения. «А если ты придешь туда... и найдешь там только лед? Что ты сделаешь, Клим? Сделаешь ли ты себе куклу?» — Нет, — сказал он ветру. — Я лучше сдохну. *** Путь к Дамбе лежал через старую грунтовку, забитую брошенной техникой. Это было кладбище машин, занесенных снегом так, что торчали только антенны и багажники. Клим шел уже час, механически переставляя ноги. В голове после встречи с Валерой было пусто и звонко. Ему нужно было переключиться. Ему нужно было что-то... нормальное. Человеческое. Даже если это «человеческое» уже мертво. Впереди, уткнувшись носом в сосну, стояла «Буханка» — серый УАЗик. Клим подошел ближе. Двери не были заблокированы, но примерзли намертво. Он достал монтировку (инженер всегда носит рычаг) и с хрустом отжал пассажирскую дверь. Внутри пахло старой кожей, бензином и... спокойствием. На передних сиденьях сидели двое. Водитель — мужик в кепке-аэродроме, откинувшись на подголовник, смотрел в потолок. Пассажир — парень помоложе, в пуховике, уткнулся лицом в развернутую на коленях карту. Его палец застыл на одной точке. Они выглядели так, будто просто уснули в разгар спора. Клим залез в салон, захлопнул дверь, отсекая вой ветра. Стало тише. Он посмотрел на карту пассажира. — Ну ты и олень, Серега, — хмыкнул Клим, выдыхая пар. — Ты карту вверх ногами держишь. Вы не к Афине ехали, вы в карьер ехали. Трупы молчали. Спор был окончен полгода назад. Клим пошарил в бардачке. Пачка сигарет «Прима» (рассыпалась в труху), отвертка и... кассета. В магнитоле торчала еще одна. Клим нажал кнопку. Аккумулятор машины давно сдох, это было ясно. Но Клим был инженером. Он достал свою связку батарей, кинул два провода на клеммы магнитолы, вырвав её «мясо» наружу. Динамики хрипнули. Зашипели. А потом салон наполнился звуком, который здесь, среди ледяного ада, звучал как галлюцинация. «И снова седая ночь, и только ей доверяю я...» Юра Шатунов. Гнусавый, веселый, из другой жизни. Клим откинулся на спинку заднего сиденья. Достал флягу с остатками спирта. — Ну, мужики. За навигацию. Он сделал глоток. Спирт обжег горло, музыка ударила по ушам. Это был сюр. Абсурд. Он сидел в железном гробу с двумя мертвецами и слушал попсу, пока снаружи выл ветер, способный убить человека за десять минут. Клим начал подпевать. Сначала тихо, потом громче, перекрикивая Шатунова. — ЗНАЕШЬ СЕДАЯ НОЧЬ, ТЫ ВСЕ МОИ ТАЙНЫЫЫ... Он смеялся. Это был злой, истеричный смех, который вымывал из него страх перед Валерой и его куклами. Ему нужно было проораться. Песня кончилась. Лента зажевало. Тишина вернулась мгновенно, тяжелая, как могильная плита. Клим посидел еще минуту, глядя на затылок водителя. — Спасибо за компанию, — сказал он серьезно. — Но мне пора. Меня ждут. Он забрал карту (она была лучше его собственной) и вылез наружу. *** Настроение изменилось. «Буханка» осталась позади, а впереди начинался подъем к Дамбе. Лес здесь был старым, мрачным. Ели стояли черными пиками, протыкая низкое небо. Клим услышал это не ушами, а кожей. Взгляд. Тяжелый, внимательный взгляд в спину. Он резко развернулся, вскидывая СКС. Никого. Только кусты можжевельника шевелятся на ветру. — Показалось? — прошептал он. Он прошел еще сто метров. Справа, из оврага, донесся звук. Не рычание, не вой. Скулеж. Тихий, полный боли и злости. Клим подошел к краю. Внизу, в нагромождении бетонных плит (остатки старой стройки), билось что-то серое. Волк. Огромный, белый, с подпалинами грязной серости на боках. Настоящий полярный зверь. Не чета тем облезлым шавкам, что бегали в городе. Он попал лапой в ловушку — не капкан, а просто неудачно наступил между двумя арматуринами, и они, спружинив, зажали лапу как тиски. Волк бился, раздирая кожу в кровь. Увидев Клима, он замер. Оскалился. Глухой рокот зародился в его груди. Желтые глаза смотрели не со страхом, а с ненавистью. Он был готов драться даже в таком положении. Клим поднял винтовку. Самое логичное решение — выстрел. Это мясо (хоть и жесткое). Это шкура. Это минус один хищник на пути. Палец лег на курок. Волк перестал рычать. Он смотрел прямо в дуло. Гордо. В этом взгляде Клим увидел то, что видел в зеркале. «Давай. Стреляй. Мне плевать. Я устал». Это было отражение его собственного отчаяния. Этот зверь тоже выживал здесь один, боролся с холодом, и проиграл ржавой железке. Глупая смерть. Как и у Клима, если он не дойдет. — Мы с тобой одной крови, да? — тихо спросил Клим. — Оба в заднице. Он опустил ствол. — Если я тебя отпущу, ты мне глотку перегрызешь? Волк молчал. Желтые глаза следили за каждым движением. Клим вздохнул. — Ладно. Рискнем. Сегодня я добрый. Я слушал Шатунова. Он положил винтовку на снег (риск!), но достал пистолет (ПМ) и держал его наготове. Взял в другую руку монтировку. Медленно начал спускаться в овраг. Волк зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. — Тихо, тихо, блохастый. Я не жрать тебя иду. Хотя мог бы. Клим подошел на расстояние удара. Волк сжался в пружину. Клим видел, как напряглись мышцы зверя. Одно движение — и клыки вопьются в ногу. — Смотри, — Клим показал монтировку. — Железо. Я уберу железо. Понял? Он не знал, понял ли волк слова, но интонацию зверь считал. Рычание стихло, сменившись тяжелым дыханием. Клим просунул конец монтировки между арматуринами. Уперся ногой в бетон. — Раз... два... Взяли! Он навалился всем весом. Ржавая арматура со скрипом подалась. Щель расширилась. Волк среагировал мгновенно. Рывок — и лапа свободна. Клим отпрыгнул назад, выставляя пистолет. — Ну?! Волк не напал. Он стоял на трех лапах, поджав четвертую, окровавленную. Он смотрел на Клима. В этом взгляде не было благодарности в человеческом смысле. Там было что-то древнее. Признание. «Ты не убил. Я запомнил». Секунда тишины тянулась вечность. Как в фильмах Тарковского — камера замерла, в кадре только человек, зверь и падающий снег. Мистическая пауза. Потом волк развернулся и, прихрамывая, пошел вверх по склону. На вершине оврага он остановился. Обернулся в последний раз. Просто посмотрел. И растворился в белой мгле, как призрак. Клим опустил пистолет. Руки дрожали. — Иди, — выдохнул он. — Иди, пока я не передумал. Он выбрался из оврага. Ему показалось, или стало чуть теплее? Нет, градусник показывал те же -35. Но внутри стало легче. Он спас жизнь. В мире, где всё умирает, он только что отменил одну смерть. Это давало надежду, что и его кто-то... или что-то... помилует в конце пути. — Увидимся, Бродяга, — бросил он в пустоту леса. И пошел дальше, к гудящим проводам Дамбы. *** Дамба Себажан возникла из снежной мглы как стена крепости древних великанов. Бетонная дуга перекрывала замерзшее ущелье. В обычное время здесь было слышно только ветер. Но сегодня Дамба пела. Низкий, вибрирующий гул шел из-под земли. Металлические перила ограждения светились бледным электрическим огнем. Волосы на руках Клима встали дыбом, а во рту появился отчетливый вкус алюминиевой фольги. Клим знал эти симптомы. Он читал инструкции NAC. EVR-шторм. Последовательность запуска Афины. — Черт, — выдохнул он. Небо над головой начало закручиваться в фиолетовую воронку. Облака двигались неестественно быстро, будто кто-то перематывал пленку. До ближайшего укрытия — технической будки на середине плотины — было метров двести. Клим рванул с места. Рюкзак бил по спине, легкие горели. Воздух стал плотным, как кисель. Гравитация будто изменилась — каждый шаг давался с трудом. УУУУУУММММ. Звук стал невыносимым. Он бил прямо в мозжечок. Клим упал на колени перед железной дверью будки. Заперто. Конечно, заперто. Он сорвал с разгрузки монтировку. Руки тряслись, искры статического электричества срывались с пальцев. Вбил жало в щель. Навалился. Небо вспыхнуло. Мир стал негативом: черный снег, белое небо. Дверь поддалась со скрежетом. Клим ввалился внутрь, в темноту и запах машинного масла, и пинком захлопнул дверь за секунду до того, как снаружи ударил Гром. Это был не звук. Это был удар кувалдой по черепу. Клим сполз по стене, зажимая уши руками. Но это не помогло. Звук был внутри. *** Темнота будки исчезла. Холод исчез. Пахло жареными тостами и кофе. Клим сидел на кухне. Солнце било в окно так ярко, что он щурился. На столе — крошки хлеба, пятно от джема. Лена стояла у плиты спиной к нему. На ней была его старая футболка, которая ей была велика. — Ты опять забыл пропуск, — сказала она, не оборачиваясь. Голос был таким родным, теплым, с той самой хрипотцой спросонья. — Я всё взял, — Клим улыбнулся. Он чувствовал вкус кофе на языке. Реальный вкус. В комнату вбежала Машка. В одной пижамной штанине, вторая волочилась по полу. — Пап, а ты привезешь мне камень? Тот, который светится? — Привезу, кнопка. Если будешь маму слушаться. Клим встал, чтобы обнять их. Подошел к Лене. Положил руки ей на плечи. Она повернулась. У неё не было лица. Вместо лица была гладкая, ледяная маска. — Ты не вернешься, Клим, — сказал голос Лены, но он звучал как скрежет металла. — Зачем ты уходишь? Мы будем ждать в ванной. Вода остынет. — Нет! — закричал Клим. — Я вернусь в пятницу! Это просто вахта! Стены кухни задрожали. Обои начали отслаиваться, под ними был голый бетон. Солнце за окном стало фиолетовым. — Ты опоздал на пятнадцать минут, — сказала Машка. Её голос превратился в вой сирены. — Пятнадцать минут! Пятнадцать минут! И тут заговорили другие голоса. Сотни голосов. Это были голоса рабочих Дамбы. Военных. Ученых. «Давление в третьем контуре критическое!» «Закрывайте шлюзы! Люди внутри! Плевать, закрывайте!» «Мама... мне холодно...» «Код Омега. Всем оставаться на местах. Смерть неизбежна». Клим закричал, пытаясь заглушить этот хор мертвецов в своей голове. Он бился затылком о железную стену будки, но голоса становились только громче, сливаясь в один сплошной гул обвинения. — УХОДИТЕ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ!!! *** Тишина наступила мгновенно. Шторм кончился. Клим лежал на полу будки, свернувшись клубком. Из носа текла кровь, капая на грязный бетон. Голоса утихли, оставив после себя звон в ушах и тошноту. Он с трудом сел. Вытер кровь рукавом. — Я вернусь... — прошептал он, повторяя слова из сна. — Я обещал. Нужно идти. Пока новый приступ не накрыл. Клим толкнул дверь. Снаружи воздух был наэлектризован, пахло озоном и жженой пылью. Он вышел на мост дамбы. Впереди, метрах в ста, был конец плотины и съезд на Юг. К туннелям. БЭНГ. Пуля ударила в бетон в полуметре от его ноги. Крошка брызнула в лицо. Клим рухнул за бетонный блок ограждения. Инстинкты сработали быстрее разума. — СТОЯТЬ! — Голос, усиленный мегафоном, раскатился над ущельем. Он доносился с вышки охраны на той стороне. — КАРАНТИННАЯ ЗОНА! НАЗАД, МЯСО! Клим прижался щекой к бетону. Снайпер. — Я не заражен! — крикнул Клим, не высовываясь. — Я человек! Мне нужно на юг! — ЧЕЛОВЕК?! — Голос снайпера сорвался на визг. — Там нет людей! Там только Они! Они носят кожу людей! Они говорят голосами детей! Я слышал их! В Шторм! Они скребутся в дверь! Клим похолодел. Снайпер слышал то же самое. Голоса. Только его психика не выстроила защиту, как у Клима. Она просто рухнула. Этот парень на вышке считал, что Юг — это ад, откуда лезут демоны, и он — единственный, кто держит ворота. — Слушай меня! — Клим рискнул выглянуть на секунду. — Я инженер! Я иду в Афину! Я могу это остановить! БЭНГ. Вторая пуля срикошетила от арматуры над головой. — ЛЖЕЦ! — заорал снайпер. — Ты один из них! Ты хочешь открыть ворота! Я не позволю! Никто не пройдет! Я всех спас! Я всех здесь положил и тебя положу! Клим огляделся. Ситуация патовая. Впереди — открытое пространство моста. У снайпера преимущество высоты. Но Клим был инженером. Он знал устройство этой дамбы. Он посмотрел вниз. Под решетчатым настилом моста шли кабельные каналы. Технические лотки. Они вели прямо под вышку охраны. — Ладно, герой, — прошептал Клим. — Поиграем. Он снял с себя рюкзак, привязал к нему веревку. — Эй, на вышке! — крикнул он. — Ты прав! Я ухожу! Не стреляй! Он толкнул рюкзак ногой в сторону, чтобы тот высунулся из-за укрытия. БЭНГ. БЭНГ. Снайпер купился, всаживая пули в рюкзак. В этот момент Клим, используя шум выстрелов, сорвал решетку люка под собой и скользнул вниз, в темноту под мостом. Он висел над пропастью, цепляясь за промерзшие кабели. Внизу, в сотне метров, чернел лед замерзшей реки. Ветер раскачивал его. Но здесь снайпер его не видел. Клим по-пластунски, обдирая локти, пополз по кабельному лотку вперед. К вышке. Над его головой снайпер продолжал орать в мегафон: — УХОДИТЕ! Я ЗНАЮ ВАШИ ИМЕНА! Я НЕ ОТКРОЮ! МАМА, Я НЕ ОТКРОЮ! Этот крик был страшнее выстрелов. Клим полз и понимал: наверху сидит его возможное будущее. Если он не найдет семью, если он поймет, что всё зря — он станет таким же. Он тоже залезет на вышку и будет стрелять в призраков. Он добрался до основания вышки. Здесь был сервисный щиток. Клим достал нож. Вскрыл панель. Питание прожекторов и... системы оповещения. Он мог просто перерезать провод. Но он сделал другое. Он замкнул фазу на корпус мегафона. Наверху раздался треск, сноп искр и короткий вскрик. Мегафон замолчал. Снайпер, получив удар током (не смертельный, но оглушающий), затих. Клим выбрался наверх. Он вошел в рубку. Снайпер — молодой парень в форме частной охраны NAC — лежал на полу, хватая ртом воздух. Винтовка валялась рядом. Глаза парня были безумными, зрачки расширены во всю радужку. Клим пнул винтовку в угол. Навел на парня СКС. — Не стреляй... — прошептал парень. — Они придут... если я усну... они придут... Клим посмотрел на него. Убивать? Зачем? Он и так труп. Шторм сжег его мозг. — Никто не придет, — тихо сказал Клим. — Спи. Я подменю тебя. Он соврал. Опять. Парень закрыл глаза, успокоенный ложью. — Спасибо... смена... наконец-то... Клим вышел из рубки. Он не стал его связывать. Парень больше не встанет. Путь на Юг был открыт. Но Клим чувствовал, как голоса Шторма всё еще шепчутся в затылке, а образ Лены с ледяным лицом стоит перед глазами. — Я не опоздаю, — сказал он, шагая в темноту туннеля, ведущего сквозь горы. — Только не в этот раз. *** Туннель выплюнул его на поверхность. Южный склон. Здесь царила вечная ночь. Небо было низким, фиолетово-черным, оно давило на плечи. Температура упала до критической отметки. Термометр на рукаве показывал -52°C. Воздух звенел. Впереди, вырубленный прямо в скале, чернел вход в Комплекс «Афина». Массивные бетонные створки высотой в три этажа. Перед ними — небольшая площадка и бронированная дверь КПП для персонала. Клим, шатаясь от усталости, подошел к двери КПП. На панели горел тусклый красный диод. Система работала! Аварийное питание от геотермальных источников (инженерная догадка). — Откройся, — прохрипел Клим. Он достал свой «инженерный набор»: отвертку и провода. В толстых меховых варежках (сшитых из двух пар обычных) пальцы были как клешни краба. Он неуклюже поддел крышку панели. Подключился. Замкнул контакты. Экран мигнул. «ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. КАРАНТИН УРОВНЯ ОМЕГА. ТРЕБУЕТСЯ КЛЮЧ-КАРТА УРОВНЯ 2 (НАУЧНЫЙ/ВОЕННЫЙ)». Клим ударил кулаком по бетону. — Сука! Он попытался еще раз. И еще. Бесполезно. Это не замок в сарае, это военный объект NAC. Без цифрового ключа эта дверь выдержит ядерный удар. Он сполз спиной по двери. Силы уходили. Мороз пробивал даже его многослойную броню из свитеров и газет. Если он не войдет внутрь через 20 минут, он останется здесь навсегда, как ледяная горгулья. Где взять ключ? Клим поднял голову и посмотрел назад, на дорогу, ведущую к комплексу. Там, среди сугробов, стояла автоколонна. Черные джипы и грузовики. Они стояли носом к воротам. Те, кто приехал сюда полгода назад и уперся в закрытую дверь. Офицеры. Ученые. У них были ключи. Они умерли с ними в карманах. Клим сглотнул вязкую слюну. — Простите, мужики, — прошептал он. — Мне очень надо. *** Он вернулся к колонне. Ветер стих, и тишина стала звенящей. Клим подошел к первому джипу сопровождения. Заглянул в замерзшее стекло. Внутри — водитель и охранник. Уровень доступа — 1. Не подходит. Следующая машина. «Урал» с тентом. В кузове — гора тел в гражданском. Техперсонал. Бесполезно. Третья машина. Черный внедорожник с тонировкой. Клим протер стекло рукавом. На заднем сиденье — фигура в белом халате, накинутом на пуховик. Рядом — кейс. Ученый. Это оно. Дверь примерзла намертво. Клим уперся ногой в порог, рванул ручку обеими руками. С треском, похожим на выстрел, дверь поддалась, осыпав его ледяной крошкой. В нос ударил запах глубокой заморозки. Клим потянулся к карманам ученого. Его толстые, многослойные перчатки, задубевшие на морозе, были неуклюжими, как боксерские бинты. Он с трудом нащупал карман пуховика. Твердое. Бумажник. Кое-как вытащил. Кожа бумажника смерзлась в монолит. Пальцы в перчатках скользили, не могли подцепить край. Клим выругался, чувствуя, как драгоценное тепло уходит через открытую дверь. Наконец, он смог раскрыть бумажник, едва не порвав его. Внутри, в прозрачном кармашке, торчал край пластиковой карты. «Dr. Ivanov. Level 2». Ему нужно было подцепить карту ногтем, чтобы вытащить. Но через толстую ткань перчатки он не чувствовал край. Он ковырялся секунду, две, пять... ХРУСТ. Снег позади машины. Тяжелый, влажный звук. Клим замер, так и не достав карту. Он медленно поднял глаза к зеркалу заднего вида. Пустота. Снег и ели. Но в зеркале он увидел, как в пустом воздухе появляются ритмичные клубы пара. Ххххх... Ххххх... Кто-то невидимый стоял в трех метрах и дышал. Клим понял, что времени на возню с бумажником нет. Он просто вырвал пластиковый кармашек «с мясом», запихнул его целиком в карман своей куртки и начал медленно вылезать из машины задом наперед. Невидимка зарычал. Низкий, вибрирующий звук. Тварь знала, что он здесь, и готовилась к прыжку. Клим лихорадочно искал преимущество. Стрелять в пустоту — тратить патроны. Бежать — смерть. Его взгляд упал на пол салона, в ногах у мертвого ученого. Красный баллон. Порошковый огнетушитель ОП-5. Рев за спиной перешел в визг атаки. Воздух свистнул — когти рассекали пространство. Клим схватил огнетушитель. Пальцы в толстых перчатках с трудом пролезли в кольцо чеки. Он рванул её со всей дури, чуть не вывихнув палец. Резко развернулся, направляя раструб в сторону звука. — Улыбнись! — заорал он. Он нажал на рычаг. Мощная струя белого порошка вырвалась наружу. Она ударила в пустоту, но тут же обрисовала силуэт. Огромная, сутулая фигура под два метра ростом. Щупальца на морде, горящие желтые глаза. Порошок облепил шкуру, сделав невидимое видимым. Белый призрак посреди серого снега. Тварь зарычала, мотая головой, пытаясь стряхнуть едкую пыль, запорошившую глаза. Она на секунду ослепла. Этого было достаточно. Клим отшвырнул пустой баллон и вскинул СКС. Теперь у него была мишень. Он не стал стрелять в массивную грудь или голову. Он, как инженер, бил по несущим конструкциям. БАХ. БАХ. БАХ. Три выстрела в упор по коленям. Пули 7.62 раздробили суставы. Тварь взвыла нечеловеческим голосом и рухнула в снег. Она пыталась снова стать прозрачной, но белый порошок не давал ей исчезнуть. Монстр, скуля и рыча, начал ползти к Климу на передних лапах, оставляя за собой борозды в снегу. Клим попятился. Он заметил, что под днищем джипа, откуда он только что вылез, на снегу расплылось темное пятно. Бензобак был пробит (осколком или старой пулей), и топливо натекло в густую, вязкую лужу, похожую на желе. Клим достал из кармана фальшфейер. Дернул шнур. Красный огонь с шипением вырвался наружу, осветив подвеску автомобиля и морду ползущей твари кровавым светом. — Жри огонь, урод, — выдохнул Клим. Он швырнул горящий факел прямо в лужу топлива под брюхом монстра. ВУХ. Пары вспыхнули мгновенно, несмотря на мороз. Пламя жадно охватило пропитанную бензином землю, джип и самого Кровососа. Тварь заверещала. Огонь сбил камуфляж окончательно. Горящая, дымящаяся туша металась по снегу, катаясь, чтобы сбить пламя, но бензиновое желе липло к шкуре. Клим не стал смотреть до конца. У него была карта. И у него был путь к двери. Он развернулся и побежал к воротам КПП, пока за спиной догорал джип и выл страж Афины. *** Он влетел на крыльцо КПП, задыхаясь от бега и ледяного воздуха. Дрожащими руками вытащил из кармана вырванный «с мясом» пластиковый кармашек с картой. Приложил к считывателю. Пик. «ДОСТУП РАЗРЕШЕН. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДОКТОР ИВАНОВ». Лампа над дверью сменила цвет с красного на зеленый. Тяжелые запоры лязгнули. Пневматика зашипела, стряхивая вековой иней. Дверь медленно поползла в сторону. Клим протиснулся в щель боком и тут же ударил кулаком по кнопке закрытия изнутри. Дверь захлопнулась с глухим ударом, отрезав вой горящего монстра и свист ветра. Тишина. Абсолютная, ватная тишина. И темнота. Клим сполз по стене на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Он включил налобный фонарик. Луч выхватил длинный бетонный коридор, уходящий вниз, во чрево горы. Стены были покрыты инеем толщиной в ладонь. Надпись на стене гласила: «КОМПЛЕКС АФИНА. УРОВЕНЬ -1. ЛАБОРАТОРИИ». — Я пришел, — сказал Клим эху. Он проверил магазин СКС. Два патрона. Плюс пистолет. Он поднялся, чувствуя, как адреналин уходит, уступая место свинцовой усталости. Теперь ему предстояло спуститься в самое сердце тьмы. Туда, где закончилась жизнь на острове. И где, как он убедил себя, его ждала семья. *** Лифт не работал. Клим спускался по аварийной лестнице, винтом уходящей в бездну шахты. Его шаги гулким эхом отражались от бетонных стен, покрытых инеем, похожим на белый мох. Спуск занял вечность. Когда он вышел на уровне «-3», он оказался в огромном зале. Это был не просто бункер. Это был ковчег. Огромное пространство, освещенное тусклым аварийным светом, было заставлено рядами двухъярусных кроватей. Здесь должны были спастись тысячи людей. И они были здесь. Клим шел по центральному проходу. Слева и справа лежали свертки. Одеяла, спальные мешки, куртки. Люди не умерли в панике. Они просто легли спать. Система жизнеобеспечения отключилась полгода назад. Вентиляция перестала качать теплый воздух. Углекислый газ скопился в низинах, усыпляя, а мороз доделал остальное. Это было кладбище надежд. Клим светил фонариком по лицам. Они были спокойными. Белыми, как фарфор. Женщины, прижимающие к себе детей. Мужчины, держащие за руки жен. Здесь царил абсолютный, стерильный покой. — Лена? — позвал Клим. Голос дрогнул и рассыпался эхом. — Маша? Он шел, вглядываясь в каждое лицо. Рациональная часть мозга, та, что привела его сюда, начала сбоить. «Их здесь нет. Это общий зал. Они офицерская семья. Они должны быть в блоке "А". В отдельных каютах». Он цеплялся за эту соломинку, проходя мимо сотен мертвецов. Он искал «элиту», чтобы не найти среди «простых» своих родных. Клим спускался вниз. Не по лестнице, а по широкому пандусу, уходящему спиралью в темноту. Фонарь выхватывал странное: стены здесь не были бетонными. Они были покрыты черной, стекловидной субстанцией, похожей на застывшую смолу или обсидиан. Иней здесь не рос кристаллами — он лежал серой пылью, как пепел. Никаких тел. Никаких кроватей. Те, кто строил это, не успели спуститься. Или... они просто исчезли. Одежда лежала кучками на полу. Ботинки, куртки, халаты. Пустые оболочки. Люди просто вышли из них и растворились в гуле. Клим шел сквозь строй пустой одежды. Ему казалось, что пустота смотрит на него. Он дошел до самого дна. Здесь не было дверей. Здесь был огромный природный грот, свод которого терялся во тьме. А в центре, над черным провалом бездны, висело Оно. Объект «Афина». Не машина. Не реактор. Это был разрыв в реальности. Сфера из колеблющегося, «жидкого» воздуха, внутри которой вспыхивали и гасли звезды. Она висела в пустоте, удерживаемая гигантскими магнитными катушками, которые давно покрылись льдом и молчали. Аномалия работала сама по себе. Она питалась не электричеством. Она питалась Холодом. *** Клим подошел к краю платформы. Сфера пульсировала. Ему стало жарко. Он стянул шапку. Расстегнул куртку. Жар шел не снаружи. Жар шел изнутри. Аномалия резонировала с его нервной системой. — Ты принес их с собой. Голоса не было. Мысль просто возникла в голове, чужая, тяжелая, как камень. Сфера перед ним изменила цвет. Из грязно-серой она стала золотой. Янтарной. И в этом янтаре, как насекомые в смоле, застыли мгновения. Клим увидел не просто картинку. Он почувствовал. Запах. Запах мандаринов и хвои. Звук. Смех Машки. Звон бокалов. Ощущение. Теплая рука Лены на его шее. Мир вокруг исчез. Грот исчез. Он стоял в своей квартире. Было тепло. Елка мигала гирляндами. Лена сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на него. — Ты устал, Клим, — сказала она. Губы её не двигались, но он слышал её всем телом. — Хватит бежать. Оставь это. Сними рюкзак. Ложись. — Это... это неправда, — прошептал Клим. Но ему так хотелось поверить. Ноги подкашивались от желания упасть на этот призрачный ковер и уснуть. — Это лучше правды, — ответила Аномалия голосом дочери. — Это Вечность. Мы здесь. Мы всегда были здесь. В твоей голове. Выпусти нас. Останься с нами. — Даром... — прошептал голос из Сферы. — Счастье для всех... даром. И никто не уйдет обиженным. Сфера предлагала сделку. Забытье. Он может шагнуть в этот разлом. Тело умрет мгновенно, распадется на атомы. Но сознание... сознание застрянет в этом моменте навсегда. В бесконечном цикле Нового Года. Без холода. Без боли. Без смерти. Рай для труса. Клим сделал шаг к краю. Слезы текли по лицу. Как же это было заманчиво. Просто отпустить. Просто сдаться. Но потом его взгляд упал на его собственные руки. Грязные. В шрамах. С обломанными ногтями. Руки, которые душили зараженных, держали холодную банку, гладили волка. Руки, которые жили. — Даром, — повторил он с горечью. — Но я знаю цену. Если он останется здесь, в этой сладкой патоке — их смерть станет бессмысленной. Их боль станет декорацией. Чтобы любить их по-настоящему, он должен помнить всё. Не только мандарины. Но и конец. — Покажи мне, — сказал Клим Сфере. — Не это. Другое. То, что ты прячешь. — Тебе будет больно, — прошелестела Аномалия. — Я хочу помнить. Всё. *** Золотой свет погас. Тьма сгустилась. Клим рухнул на колени, потому что его ударило. Не током. Его ударило чужой памятью. Он больше не был собой. Он был Ей. Он был Леной. Холод. Резкий, мгновенный удар, от которого лопаются сосуды в глазах. Окна вылетают внутрь. Снежная пыль режет кожу как стекло. Страх. Не за себя. За маленькое теплое тельце рядом. Она хватает Машку. Пытается закрыть её собой. Затолкать в ванну, накрыть одеялом. — Мама, больно! — Тихо, тихо, сейчас папа придет... Мысль Лены. Последняя, яркая, как вспышка: «Он не успеет. Он не придет. Прости нас, Клим». А потом — тишина. Кровь останавливается в жилах. Сердце делает последний удар и превращается в лед. Мысли застывают. Темнота. Клим закричал. Он вернулся в свое тело, на край бездны в ледяной пещере. Он кричал так, что сорвал связки. Эхо его крика металось под сводами, но Сфера молчала. Она показала ему правду. Не картинку с камеры. Она дала ему прожить их смерть. Он лежал на холодном камне, свернувшись клубком. Теперь он знал. Они не ждали его в Афине. Они не ушли на юг. Они умерли в ту же секунду, когда он бежал по промзоне. И все эти полгода он знал это. Его подсознание знало. Но он придумал сказку про корабли, про ключи, про бункер, чтобы просто переставлять ноги. Ложь кончилась. Осталась только Пустота. *** Клим медленно сел. Сфера снова стала серой, тусклой. Она потеряла к нему интерес. Он отверг иллюзию, и она отвергла его. Он посмотрел на пульт управления. Громада древних машин, покрытых инеем. Никаких кнопок запуска. Это место не было станцией спасения. Это был Храм наблюдения за концом света. Ученые просто изучали, как мир умирает. Починить это невозможно. Намальск останется ледяным адом. Навсегда. — Счастья для всех не бывает, — прохрипел Клим, поднимаясь. — Счастье нужно заслужить. Или оплатить. Он достал из кармана карту доктора Иванова. Посмотрел на неё. Потом швырнул в бездну, под ноги Сфере. Ключ больше не нужен. Он развернулся и пошел к выходу. Он шел медленно. Тяжело. Как старик. Выйдя из комплекса, он снова оказался в фиолетовой ночи. Мороз -50 ударил в лицо, но Клим его не почувствовал. Внутри него теперь было холоднее, чем снаружи. Он посмотрел на север. Туда, где за перевалами, за Дамбой, за ледяными полями лежал мертвый город Воркута. Там, на пятом этаже, была открытая балконная дверь. — Я иду, — сказал он. Не ветру. Не богу. А им. Теперь у него была новая цель. Не спастись. Не найти. Не согреться. Его целью было — дойти. Вернуться домой. Зайти в ту ванную. Сесть рядом с ними. Взять их за ледяные руки. И закрыть глаза. Не потому что он сдался. А потому что там — его единственное настоящее место в этом мире. Клим поправил ремень винтовки. Шагнул в снег. Впереди была долгая дорога. Вокруг была вечная зима. А рядом, невидимый для глаз, бежал огромный белый волк, оставляя следы, которые тут же заметала поземка. Он не был счастлив. Но он был настоящим. В мире, полном мертвецов и иллюзий, право на свою собственную боль — это единственная свобода, которая у нас осталась.