Там, где встречаются дороги

Маттео

Июнь 2024

                    Июнь подкрался незаметно. Он всегда так делал — приходил не с жарой, а с ощущением, что времени осталось меньше, чем казалось ещё вчера. Конти чувствовал это особенно остро. В календаре дни были обведены тонкой ручкой, аккуратно, без нажима: консультации, дедлайны, день защиты диплома. Всё выглядело упорядоченным, почти спокойным. Он держался за это, как за единственную стабильную точку.       Подготовка к диплому стала для омеги якорем. Тем, что заставляло вставать по утрам, заваривать чай, садиться за стол и раскладывать бумаги в строгом порядке. Парень перечитывал текст снова и снова, выверял формулировки, менял слова местами — словно от этого зависело не только будущее, но и хрупкое равновесие мира вокруг.       Иногда в комнату заглядывала мама. — Не перегружай себя, — мягко напоминала она. — Я в порядке, — отзывался сын, и это было почти правдой.       Альфа в этот период вёл себя непривычно спокойно. Даже заботливо. Мужчина мог принести кофе, поинтересоваться, как продвигается работа, легко хлопнуть по плечу — будто между ними никогда не было напряжения. Всё это выглядело почти… нормально. И именно это настораживало сильнее всего. Конти ловил себя на том, что в такие моменты хочет верить. Хочет убедить себя, что всё под контролем. Что внутреннее напряжение — всего лишь усталость, а не предвестник чего-то большего.       Дни тянулись вязко.       По вечерам они иногда собирались втроём на кухне. Омега-женщина готовила, отчим бездумно листал телефон, Маттео делал пометки в тетради. Разговоры были короткими, осторожными — словно каждый боялся неловким словом разрушить хрупкое равновесие. Но даже в этой тишине парень ощущал: что-то гниёт изнутри. Телефон Брукса продолжал звонить. Мама всё чаще замыкалась в себе. А он учился. Писал. Готовился. Будто диплом мог стать пропуском в жизнь, где всё будет иначе.       День защиты выдался жарким. Конти вышел из дома рано, с папкой под мышкой, в аккуратной рубашке, которую мать выгладила накануне. У двери она улыбнулась ему — сдержанно, но искренне. — Я горжусь тобой, сынок, — тихо произнесла она.       Эти слова он запомнил особенно чётко.       В аудитории было душно. Кто-то шептал текст, кто-то нервно усмехался. Омега занял своё место и аккуратно разложил бумаги. Ладони были холодными, но внутри царило странное спокойствие. Когда его вызвали, он поднялся без спешки. Говорил ровно. Чётко. Без лишних эмоций. Он знал свой текст. Знал, о чём говорит. И когда комиссия кивнула, когда прозвучало: «Защита принята», внутри что-то мягко щёлкнуло.       Облегчение. Не радость — именно оно. Будто он доказал самому себе, что способен.       Из колледжа Маттео вышел с ощущением сделанного шага. Теперь — дальше. Впереди, возможно, станет легче. Он даже позволил себе улыбнуться.       Жизнь начала превращаться в ад не сразу.       Поначалу он выглядел почти безобидно — как лёгкое смещение реальности, которое легко списать на усталость. Словно мир немного перекосился, но ещё не рухнул окончательно.       Альфа стал слишком внимательным. Не тёплым, а именно внимательным, выверенным, будто каждое его движение было заранее просчитано. Мужчина начал возвращаться домой с пакетами продуктов, о которых никто не просил. Ставил их на стол, как доказательство собственной необходимости. Иногда брался за готовку, и тогда кухня наполнялась запахами жареного мяса и специй — резкими, тяжёлыми, чужими этому дому. — Садитесь, — произносил он. — Надо есть вместе.       Омега-женщина улыбалась, но Конти замечал, как напрягаются её плечи. Как она словно ждёт — не разговора и не ссоры, а чего-то неопределённого, нависающего, пугающего своей безымянностью. Он и сам начал есть медленнее. Прислушиваться. Смотреть не в тарелку, а на руки Брукса, на выражение его лица, на то, как он держит вилку. Эти мелочи вдруг обрели значение — словно по ним можно было угадать будущее.       Телефон отчима больше не лежал экраном вверх. Он всегда был перевёрнут. Иногда аппарат звонил — коротко, резко. Альфа отвечал, выходя в коридор и прикрывая дверь не до конца. Омега-сын слышал приглушённые голоса, обрывки фраз, в которых было слишком много напряжения и слишком мало конкретики. — Я сказал, подожди. — Нет, сейчас не могу. — Всё будет. Не дави.       Каждый такой разговор оставлял в воздухе липкий осадок тревоги. Будто после него в комнате становилось меньше кислорода. Женщина делала вид, что ничего не происходит. Это пугало сильнее всего.       Первые письма появились незаметно. Они не выглядели зловещими. Обычные конверты — без красных надписей, без угроз. Чужие имена, аккуратные шрифты, официальные формулировки. Мать открывала их на кухне, всегда стоя. Она никогда не садилась, читая эти бумаги. Будто боялась: если присядет, то уже не сможет подняться.       Однажды Конти застал её в этот момент. Она держала лист дрожащими пальцами, снова и снова перечитывая одну и ту же строку, не моргая. — Мам? — осторожно окликнул он.       Омега вздрогнула и поспешно сложила бумагу. — Всё нормально, — отозвалась она. — Просто формальности.       Её голос был слишком ровным.       Сын кивнул. И вышел. Но в груди поселилось ощущение, будто под кожей медленно распускается что-то холодное и живое. Он начал бояться возвращаться домой. Не потому что там было плохо — наоборот, слишком спокойно. Это спокойствие казалось натянутым, искусственным, как тонкий лёд, по которому ещё можно идти, но нельзя быть уверенным, что он выдержит.       Женщина стала молчаливее. Иногда парень замечал, как она просто сидит, глядя в одну точку, не реагируя на происходящее вокруг. Иногда по ночам он слышал её шаги по квартире — тихие, почти бесшумные, словно она боялась разбудить не его, а саму реальность.       Однажды он услышал, как она плачет в ванной.       Он стоял в коридоре, не решаясь постучать, и чувствовал себя маленьким. Бесполезным. Чужим в собственном доме. Это было новое чувство. И от него хотелось спрятаться.       Документы он нашёл не сразу. Сначала был просто ящик. Потом папка. Потом — бумаги, слишком аккуратно сложенные для чего-то безопасного.       Омега сел на кровать, разложил их перед собой и начал читать.Поначалу смысл ускользал. Слова были чужими, сухими, юридическими. Они не цеплялись ни за эмоции, ни за опыт. Но постепенно начали складываться.       Залог.       Кредит.       Обязательства.       Дом.       Конти перечитал всё ещё раз. Потом — ещё. Пальцы задрожали. Воздуха вдруг стало слишком мало. Он поднялся, подошёл к окну, распахнул его. В комнату ворвался летний воздух — тёплый, живой, совершенно не соответствующий тому, что происходило внутри. — Нет… — вырвалось у него, и он сам не понял, кому это адресовано.       Этого не могло быть.       Просто не могло.       Дом всегда был местом безопасности. Тем, где мама знала, что делать. Где всё было понятно и предсказуемо.       А теперь — цифры. Подписи. Сроки.       Страх накрыл не резко, не панически. Он был глубоким, вязким и таким, который не кричит, а медленно заполняет всё тело. Страх не за себя. За маму. За то, что она осталась с этим одна. За то, что он не заметил раньше.       За то, что он ничего не может сделать.       Сын ждал её весь день. Сидел на кухне, смотрел на часы, не включая свет, хотя за окном уже темнело. Когда ключ провернулся в замке, сердце болезненно сжалось.       Мама вошла усталая, с опущенными плечами. Увидев его, замерла.— Нам нужн о поговорить, — произнёс Конти.       Она поняла сразу. Медленно сняла куртку, поставила сумку.       Опустилась на стул, будто ноги её больше не держали. — Ты нашёл, — произнесла она глухо.              Это было утверждение, не вопрос.       Парень кивнул едва заметно.       Женщина закрыла глаза, собираясь с мыслями, будто решала, с какого слова начать разрушение. — Я хотела сказать тебе позже, — призналась она шёпотом. — Правда хотела. Просто… ты защищал диплом. У тебя начиналась новая жизнь. Я не хотела, чтобы ты… — Когда, мам? — перебил омега. Голос сорвался, несмотря на попытку говорить спокойно. — Когда нас выселят?       Она вздрогнула. — Я думала, он справится, — выдохнула она, и в этих словах было столько отчаяния, что сыну стало физически больно. — Он уверял, что это временно. Что всё под контролем. Я… я хотела верить ему.— Ты подписывала документы? — уточнил Конти       Мама кивнула и закрыла лицо ладонями. — Я не дочитала, — выдавила она. — Я доверяла ему. Я хотела семью. Хот ела, чтобы всё было… нормально.       Омега опустился рядом. Слов не было. В груди — пусто и холодно. — Прости, — прошептала женщина. — Я подвела тебя. — Нет, — ответил он сразу. — Нет. Это не ты.       Но внутри рушилось что-то важное. Не любовь — скорее опора. Парень понял: она тоже боится. Тоже не знает, что делать. И этот страх стал общим.       Он обнял её. Омега дрожала в его руках. И в этот момент Конти понял: детство закончилось. Не потому что он стал взрослым. А потому что больше некому было быть сильным за него.       Настал новый день.       Новый — формально. Чувства и переживания никуда не делись.       Маттео стоял в зале, сжимая в руках папку — слишком плотную для обычных бумаг. Его имя прозвучало чётко, официально. Кто-то захлопал, кто-то улыбнулся. Омега вышел вперёд, пожал руку, кивнул — всё правильно, всё как надо.       Он должен был чувствовать радость.       Гордость.       Облегчение.       Но внутри было пусто. Словно он заранее знал: этот диплом — не начало. Просто точка перед падением.       Одногруппники смеялись, фотографировались, говорили о планах. Кто-то кричал, что теперь они свободны. Кто-то уже видел себя в карьере, кто-то — в отпуске. Парень слушал их, как слушают чужой язык. Улыбался, когда требовалось. Кивал. Отвечал: — Да, конечно.       А потом они пошли отмечать. В баре было шумно. Слишком. Музыка давила на виски, смех резал слух. Маттео устроился в углу — сначала с лимонадом, потом с пивом, а дальше уже не запомнил, с чем именно.       Алкоголь согревал.       Размывал углы.       Делал мысли менее острыми.       Кто-то обнял его за плечи. — Ну ты чего такой кислый? Мы же уже выпускники! — рассмеялись друзья.       Омега ответил смехом. Слишком громким, неестественным. Потом выпил ещё. И ещё. Не потому что хотел веселиться — потому что хотел не чувствовать.       В какой-то момент он поймал себя на том, что говорит слишком много. Про усталость. Про дом. Про маму. Обрывками, без деталей — будто сам не хотел слышать собственные слова. — Да забей ты, — отмахнулся кто-то. — Всё образуется.       Конти кивнул.       Но внутри знал — не образуется.       Дом встретил его тишиной. Ключ в замке провернулся слишком громко. В прихожей горел свет. На кухне за столом сидел Брукс, уткнувшись в телефон. — Ты где был? — раздражённо поинтересовался альфа.       Маттео ответил не сразу. Снял куртку медленно, неловко — тело слушалось с трудом. — У меня выпускной, — произнёс он наконец. — Диплом. — А, — хмыкнул мужчина. — Поздравляю.       Это «поздравляю» прозвучало пусто. Как формальность. Как издёвка. И что-то внутри Конти лопнуло. — Ты знаешь, что мы теряем дом? — тихо спросил он.       Брукс поднял взгляд. — Опять ты за своё? — Ты знаешь, что мама ночами не спит? — голос дрогнул, но омега не остановился. — Что она плачет в ванной, потому что не хочет, чтобы я слышал?       Фраза сорвалась, стала грубой, резкой. — Не драматизируй, — отрезал отчим, и по тону было ясно: проблемы этой семьи его не волнуют. — Я сказал, что всё решу.       Парень рассмеялся. Глухо. Горько. — Скотина ты такая. Ты уже всё решил, — бросил он. — За неё. За нас. Ты решил, что можно поставить на кон её жизнь, потому что тебе, блядь, захотелось проверить своё везение на ставках. — Следи за языком, — Брукс поднялся. — Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь. — Сука, я понимаю больше, чем ты думаешь, — Конти шагнул бл иже. — Ты не ошибся. Ты выбрал свои ёбанные ставки вместо неё.       Альфа сжал челюсти.— Думаешь, ты герой, сопляк? — усмехнулся он. — Думаешь, ты её защитишь? — Я хотя бы не уничтожу её, — отрезал омега.       Это стало последней каплей.       Мужчина сорвал с вешалки куртку. — Разбирайтесь сами, — бросил он. — Мне это всё надоело.       Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла.       Он больше не вернулся.       А письма — да.       Через две недели пришло официальное уведомление.       Без эмоций.       Без сочувствия.       Просто факт.       Белый конверт лежал на тумбочке в прихожей, как что-то чужое, случайно забытое. Женщина долго не решалась его открыть. Стояла над ним, словно понимала: как только бумага окажется в её руках, обратной дороги не будет. Маттео наблюдал за ней из кухни. Не торопил. Он вообще перестал торопить события — будто если двигаться медленнее, мир тоже замедлится и даст им ещё немного времени. Она вскрыла конверт аккуратно. Слишком аккуратно. Прочитала один раз. Потом второй. Лист дрогнул в пальцах. Омега опустилась на пол прямо в коридоре — не резко, без всхлипа, просто так, словно силы закончились в один момент, и тело больше не могло держаться. — Я не знаю, что делать, — выдохнула она пустым голосом.       Это было страшнее слёз.       Сын сел рядом. Обнял. Она плакала, уткнувшись ему в плечо, а он смотрел в стену и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается.       Не громко.       Без треска.       Просто перестаёт быть целым.       Этот дом был всем.       Он не был идеальным — здесь скрипели половицы, зимой иногда тянуло холодом из-под окон, а обои в коридоре давно просились на замену. Но это был их дом. Место, в котором он вырос. Парень помнил, как в детстве бегал по коридору босиком, скользя по полу и смеясь, пока отец делал вид, что сердится и гонится за ним. Эти воспоминания были размыты, как старые фотографии, выцветшие от времени. Он уже плохо помнил голос отца, не мог точно восстановить его лицо — но помнил ощущение.       Крепкие руки, поднимающие в воздух.       Смех.       Чувство абсолютной защищённости.       Он помнил, как они вместе чинили что-то на балконе. Как отец держал его за плечо, объясняя, что и как работает. Как говорил, что дом — это место, куда всегда можно вернуться, даже если весь мир против тебя. Тогда Конти в это верил.       Он помнил запахи — утренний кофе, смешанные феромоны родителей, пыль старых книг, летний воздух из распахнутых окон. Помнил, как сидел на полу своей комнаты, собирая игрушки. Как делал здесь первые уроки. Как переживал первые разочарования.       Здесь он плакал.       Здесь радовался.       Здесь был собой.       И теперь всё это превращалось в строчку в официальном письме, в цифры, в сроки.       Горло сжалось. Это было не просто про жильё. Это было про потерю корней. — Мы что… уедем? — спросил он почти шёпотом, словно боялся, что стены услышат.       Мама ответила не сразу. Вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула. — Я не знаю, — повторила она. — Я правда не знаю.       И в этот момент Конти понял: страшнее всего не отсутствие плана. А то, что она больше не знает, как их защитить. Он обнял её крепче — словно мог своим телом удержать всё это: дом, прошлое, воспоминания. Словно мог сказать стенам: пожалуйста, подождите ещё немного. Но стены молчали.       Диплом был защищён. Будущее должно было только начинаться. А вместо этого — пустота. И ощущение, что всё, что он любил, медленно ускользает из рук, и удержать это невозможно, сколько бы сил он ни приложил.       Дом утром был тише, чем обычно.       Не потому что в нём было меньше людей — наоборот. В нём было больше пустоты, но она была не физическая, а внутренняя. Как будто стены уже заранее знали, что скоро останутся без их шагов и голоса.       Маттео проснулся раньше обычного. Он не понимал, почему, но ему казалось, что если он будет спать дольше, то день просто исчезнет. А он не хотел, чтобы исчезал. Он хотел ещё немного времени. Он лежал в кровати и слушал, как мама ходит по кухне. Тихо. Медленно. Как будто она старается не нарушить то, что ещё осталось. Он слышал, как она открывает шкаф, достаёт кружку, кладёт чайный пакетик. Слышал, как вода закипает. Слышал, как она вздыхает, даже не пытаясь скрыть это. Он не знал, что делать с этим вздохом. Он не знал, как ответить на него. Он просто лежал и пытался удержать в себе ощущение дома, которое уже постепенно растворялось.       Наконец мама вошла в комнату. Она выглядела уставшей, как будто последние недели прожила не в этом доме, а в каком-то тяжёлом сне. Её глаза были красные, но она пыталась улыбнуться. — Доброе утро, — сказала она тихо.              Маттео сел на кровать. Он посмотрел на неё и не смог сразу сказать ничего. Потому что даже слово «привет» звучало как будто слишком громко для этой комнаты. — Ты спал? — спросила она, садясь рядом. — Да, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Она молчала. И это молчание было почти осязаемым, как пыль в воздухе. — Маттео… — начала она, и снова сделала паузу, — я… я подумала… Я могу поехать к сестре. На время. Пока всё не уладится.       Маттео почувствовал, как сердце резко сжалось. Как будто в груди кто-то сжал руку. — Ты… хочешь уехать? — спросил он, хотя ответ уже был понятен.       Мама кивнула. — Я не справляюсь здесь. Мне нужно… мне нужно быть рядом с кем-то. С кем-то, кто может поддержать. А ты… ты не должен быть один.       Она говорила это спокойно, но в её голосе была такая усталость, что Маттео не мог не понять: она просто не выдерживает. — Я не хочу, — сказал он, неожиданно резко. И сразу же почувствовал, как слова прозвучали слишком громко, как будто он сорвал их с себя, как будто они были камнями. — Я не хочу уезжать из этого города.       Мама замерла. Её лицо стало напряжённым. — Почему? — спросила она тихо.       Маттео не сразу ответил. Он смотрел в окно, где мир продолжал жить: люди шли на работу, машины ехали по улице, никто не знал, что в их доме сейчас происходит то, что ломает всё. — Потому что… — начал он, но слова не шли. Он почувствовал, как внутри что-то ломается, и он боится, что если начнёт говорить, то уже не остановится. — Потому что это мой родной город. Это всё, что у меня есть сейчас. Не хочу терять и его.       Мама опустила взгляд. Она знала, что он прав. Она знала, что этот город для её сына — не просто куча улиц. Это его память. Это его детство. Отнять ещё и это будет слишком. — Я понимаю, — сказала она, почти шепотом. — Я понимаю, но… Но ты не можешь остаться, — закончила она за себя. — Мы не можем остаться.       Маттео почувствовал, как в груди вспыхивает раздражение. Он хотел закричать, хотел сказать, что это несправедливо, что всё несправедливо. Но он не мог. Он был слишком усталым.       Он просто тихо сказал: — Я найду, где жить. Я не уеду.       Мама посмотрела на него. В её глазах было что-то такое, что Маттео не мог сразу понять — смесь гордости, боли и бессилия. — Ты правда думаешь, что сможешь справиться? — спросила она. — Я не знаю, — признался он. — Но я попробую.       Мама молчала. Она понимала, что у него нет выбора. Он не мог уехать, потому что уехать значит потерять то, что ещё осталось. Она подняла руки и обняла его. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Тогда… тогда мы попробуем по-другому.       Её голос дрожал, но она старалась держаться. Маттео почувствовал, как она дрожит. И вдруг понял, что она не просто боится выселения. Она боится, что потеряет сына. Потеряет не физически, а так, как теряют людей, когда они уезжают далеко и становятся чужими.       Позже, когда мама ушла на кухню, Маттео сел на край кровати. Он достал телефон. Долго смотрел на экран, не решаясь нажать на контакт друга. Потом набрал. Андреа ответил почти сразу, как будто ожидал звонка. — Тео? — его голос был мягким, тёплым. — Привет! Чего звонишь? Кстати, поздравляю с получением диплома!       Маттео не смог сразу говорить. Он почувствовал, как слёзы подступают, но он не хотел плакать по телефону. Он не хотел, чтобы Андреа видел его слабость. — Привет, спасибо, — сухо ответил парень на поздравление. — Знаешь… — наконец выдохнул он. — Что случилось? — спросил Андреа, почувствовав, настроение друга буквально за пару слов.       Маттео сделал вдох. Он пытался говорить спокойно, но в голосе слышалась усталость, которая была больше, чем слова. — У нас… там… — он замялся. — Нас выселяют из дома. Завтра. Я… я не знаю, что делать.       Андреа молчал. Маттео чувствовал, что он слушает. И это уже было важно. — Я могу попросить тебя…? — спросил Маттео. — Мне нужна твоя помощь. Мне… мне можно у тебя пожить? На время.       В телефоне послышался короткий вздох. — Конечно, — сказал Андреа, и в его голосе слышалась доброта. — Ты можешь у меня жить сколько нужно. Не волнуйся. Приезжай, когда сможешь.       Маттео почувствовал, как в груди что-то ослабло. Как будто вдруг стало легче дышать. Он даже не знал, почему. — Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо тебе большое — Не благодари, не нужно, — ответил Андреа с улыбкой. — Мы же друзья. Я не могу оставить тебя в такой ситуации.       Маттео хотел сказать ещё что-то, но слова не приходили. Он просто сидел и слушал, как Андреа продолжает говорить мягко, как будто пытаясь убедить его, что всё будет не так страшно. — Я приеду завтра, — сказал Маттео. — Хорошо, — ответил Андреа. — Я буду ждать. Как приедешь расскажешь что да как.       И телефон лег в ладонь, как будто он был теперь не просто устройством, а чем-то, что держит его на плаву.       Когда мама вернулась в комнату, она уже держала коробку. В руках у неё было много бумаги, которую она складывала в аккуратные стопки. Она смотрела на вещи, как будто боялась, что они могут исчезнуть. — Я заберу большую часть вещей, — сказала она, почти без эмоций. — Это проще. Я возьму то, что нужно нам. Остальное… ты можешь взять, что хочешь.       Маттео кивнул. Он не хотел спорить. Он не хотел делать выбор. Он просто хотел, чтобы всё оставалось. Но он понимал, что это невозможно. Он подошёл к шкафу. Открыл его. Внутри висели его вещи, которые он выбирал и покупал сам, которые были частью его жизни. Он посмотрел на футболки, на свитера, на куртки. Он не мог понять, почему ему стало так больно от того, что они теперь будут в коробках. Он взял одну футболку, затем другую. Он складывал вещи аккуратно, но в его руках всё дрожало. Ему казалось, что он складывает не одежду, а части своей жизни. Мама стояла рядом, не вмешиваясь. Она тоже молчала. Но её молчание было другим — не пустым, а наполненным тем, что она не может сказать. — Ты хочешь, чтобы я забрала твои книги? — спросила она тихо.       Маттео посмотрел на неё. — Нет, — тихо ответил он. — Ну или хотя бы не все. Я хочу некоторые забрать.       Мама кивнула, как будто это был правильный выбор.       Он взял книги, фотоальбом, который лежал на полке, маленькие вещи, которые казались ему важными: браслет, который ему подарил отец, когда он был маленьким; ручку, которой он писал конспекты; маленькую фигурку, которую он когда-то купил на ярмарке. Каждая вещь была как маленькая дверь в прошлое. Каждая — как напоминание, что когда-то он был ребёнком, и у него была безопасность. Он складывал всё в чемодан. Он понимал, что ему нужно оставить место для одежды, но он не мог оставить эти вещи. Он не мог оставить то, что было частью него. Когда чемодан стал тяжёлым, он понял, что это не просто чемодан. Это его жизнь, которую он берёт с собой.       Мама подошла и положила руку ему на плечо. — Ты сможешь, — сказала она тихо.       Маттео посмотрел на неё.— Я не знаю, я просто… я не хочу, чтобы это было правдой.       Мама села рядом на кровать. — Я тоже не хочу, — сказала она. — Но это уже произошло. Мы не можем вернуть то, что ушло.       Маттео молчал. Он чувствовал, как слёзы снова подступают. Он не хотел плакать, но он понимал, что это невозможно остановить. — Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила мама.       Маттео посмотрел на неё. — Я хочу, чтобы ты была рядом, — сказал он. — Но я понимаю, что ты тоже человек. Тебе тоже тяжело.       Мама кивнула. — Я буду рядом, — сказала она. — Я просто… не буду рядом физически. Но я буду рядом в твоей жизни. Я обещаю.       Маттео не ответил. Он просто обнял её.       Утро началось с того, что дом уже не выглядел домом.       Он выглядел… пустым. Как будто он был создан для другого человека. Как будто он был просто зданием, в котором когда-то жили люди.       Мама уже была в коридоре, собирая последние вещи. Она не говорила. Она просто делала то, что нужно сделать. Она складывала, упаковывала, закрывала коробки. Маттео стоял в комнате и смотрел на чемодан. Он понимал, что скоро он должен уйти. Что он должен закрыть дверь и не вернуться.       Он не хотел.       Он хотел, чтобы время остановилось. Но время не останавливается Оно просто идёт дальше, даже если ты просишь его не делать этого. — Мама… — сказал он.       Она остановилась. Повернулась к нему. — Да? — Ты… ты не будешь… — он не мог сказать слово «уехать», потому что оно звучало как предательство. — Ты не будешь совсем уходить?       Мама подошла к нему. Она взяла сына за руку. — Я не знаю, — сказала она. — Но я обещаю, что буду звонить. Я обещаю, что буду писать. И я обещаю, что мы будем видеться так часто, насколько это будет возможно в данной ситуации.       Маттео почувствовал, как его сердце сжимается. Он хотел поверить ей. Он хотел, чтобы это было правдой. Но он уже понимал, что жизнь не всегда держит обещания.       Он вышел из комнаты. В коридоре стояла коробка с посудой, рядом — сумка с документами. Он прошёл мимо кухни. В кухне было пусто. Там не было привычных запахов. Там не было шума. Он посмотрел на стол. Там лежали два пустых места. Как будто кто-то просто ушёл, и всё стало неправильным.  Он подошёл к маме. — Я не хочу уходить, — сказал он тихо.       Мама вздохнула. — Я знаю, — сказала она. — Но иногд а жизнь заставляет нас уходить.       Маттео почувствовал, как внутри него вспыхивает злость. Он хотел кричать. Он хотел обвинять. Он хотел сказать, что это несправедливо. Но он не мог. Он был слишком усталым. Он просто посмотрел на маму и сказал: — Я тебя люблю.       Мама улыбнулась, хотя улыбка была болезненной. — Я тебя тоже, — сказала она.       В этот момент Маттео понял, что это был их последний разговор в этом доме. Последний момент, когда они были вместе в комнате, где прошло его детство. Он вышел в коридор. Он подошёл к двери. Он почувствовал, как его пальцы дрожат, когда он берёт ручку. Он закрыл дверь. Звук замка прозвучал слишком громко. Он стоял и слушал. Внутри дома было тихо. Слишком тихо. Как будто дом выдохнул и перестал быть живым. Маттео опустил голову. Он почувствовал, как слёзы снова подступают. Он не мог их остановить.       Он не знал, как идти дальше, не знал, как жить без этого дома, не знал, как жить без того, что было частью него.       И всё, что он мог сделать — это идти.       Он взял чемодан и вышел.       Маттео остановился перед дверью чужой квартиры и вдруг понял, что боится. Ни темноты. Ни неизвестности. А тишины, которая ждёт по ту сторону. Тишины, в которой больше нельзя будет притворяться, что всё под контролем.       Чемодан стоял рядом, прислонённый к стене. Он выглядел нелепо большим — словно парень собирался уехать навсегда, хотя на самом деле у него просто больше ничего не было. Всё остальное уехало с мамой. Всё остальное осталось за закрытой дверью дома, который больше им не принадлежал.       Он поднял руку, чтобы нажать на звонок, и замер.       В голове вспыхнула мысль — резкая, паническая: я не должен быть здесь.       Щёлкнул замок.       Дверь открылась, и омега сразу понял — Риккер видел его таким и раньше. Не сейчас, не в этот момент. А вообще. Видел растерянным, слабым, молчаливым. Поэтому не удивился. — Привет. Ты пришёл, — произнёс хозяин квартиры спокойно.       Конти кивнул. Грудь сдавило так, что на секунду стало страшно — вдруг не сможет вдохнуть. — Проходи, — Андреа отступил в сторону, не касаясь, не помогая, будто понимал: сейчас важно, чтобы Маттео сделал этот шаг сам.       Он переступил порог.       И в этот момент внутри что-то окончательно щёлкнуло: назад дороги нет.       Квартира была тёплой. Не уютной в киношном смысле — просто живой. Здесь не пахло пустотой. Ощущение того, что здесь кто-то ел, спал, мыл кружки и продолжал жить, било слишком остро.       Парень поставил чемодан у стены и вдруг понял, что не знает, куда деть руки. — Можешь сесть, — предложил Риккер, заметив это. — Или постоять. Как тебе сейчас проще. — Я… — Маттео запнулся. — Я не знаю. — Тогда просто будь, — ответил Андреа без нажима.       Он ушёл на кухню, оставив гостя в коридоре. Эта пауза оказалась почти невыносимой. Маттео оглядывался, словно искал выход, которого не существовало.       На кухне Риккер поставил чайник, достал две кружки. Делал всё медленно, нарочно не торопясь — будто понимал: сейчас Конти живёт между вдохами. — Садись, — мягко позвал он.       Омега сел. Колени упёрлись в стол. Он сгорбился, словно хотел стать меньше. — Ты ел сегодня? — поинтересовался Андреа.       Вопрос был простой. Почти бытовой. И от этого стало только хуже — Я… — он замолчал. — Я не помню.       Риккер кивнул, не уточняя. — Я поставлю что-нибудь тёплое, — произнёс он. — Даже если не будешь — пусть остаётся.       Маттео смотрел, как перед ним ставят кружку, как от неё поднимается пар, и понял: он держится из последних сил. Любое лишнее слово сейчас могло его сломать. — Хочешь рассказать, что произошло? — осторожно спросил Андреа, садясь напротив.       Он молчал долго. Так долго, что это молчание стало почти громким. — Я ненавижу его, — наконец вырвалось. — Я правда его ненавижу. — Отчима? — уточнил Риккер, хотя ответ был очевиден.       Маттео резко кивнул. — Он разрушил всё, — голос дрожал, но омега продолжал. — Он проиграл наш дом. Дом, понимаешь? Не деньги. Не вещи. Дом. И ведёт себя так, будто это просто ошибка. Будто можно пожать плечами и жить дальше.       Пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. — Я смотрю на него — и меня трясёт. Тошнит от его голоса. От того, как он говорит маме, что «всё наладится». Ничего не наладится! — слова сорвались почти на крик, и он тут же осёкся. — Он сломал её. А я… я ничего не смог сделать.       Он опустил голову. — Я чувствую себя бесполезным, — произнёс тише. — Я должен был защитить её. Должен был заметить раньше. Должен был… — Ты не обязан был быть взрослым за двоих, — перебил Андреа негромко, но твёрдо. — Это не твоя вина.       Конти усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли веселья. — Знаешь, что самое страшное? — он поднял взгляд. — Я не понимаю, кем я теперь буду. Я учился, чтобы работать с детьми. Мне это нравилось. Я хотел быть воспитателем. Хотел быть спокойным. Надёжным. Чтобы дети чувствовали себя в безопасности.       Он сглотнул.— А сейчас я сам не чувствую безопасности. Как я могу дать её кому-то другому?       В комнате стало тихо. Даже чайник больше не шумел. — Я боюсь, что всё это зря, —признался он. — Что я выбрал не тот путь. Что я… сломаюсь раньше, чем начну.       Андреа поднялся и пересел ближе — так, чтобы их плечи почти соприкасались. — Послушай меня, — произнёс он медленно. — Ты не обязан сейчас быть воспитателем. Ты не обязан быть кем-то. Ты имеешь право просто быть Маттео, которому больно.       Конти смотрел в одну точку. — А если я застряну? — спросил он почти беззвучно. — Если не смогу выбраться? — Тогда застрянешь, — ответил Риккер без колебаний. — И это не сделает тебя плохим или слабым.       Эти слова будто выбили почву из-под ног.       Маттео резко наклонился вперёд, закрыв лицо руками. Плечи задрожали, дыхание сбилось. Он плакал не красиво, а рвано, глухо, так, будто изнутри вырывалось всё, что он держал слишком долго. Андреа осторожно положил ладонь ему между лопаток. Не гладил. Просто держал. — Я здесь, — сказал он. — Ты не один.       Ответа не последовало. Конти просто плакал, сжимая ткань собственных рукавов, и впервые за долгое время позволил себе развалиться полностью.       Он потерял дом.       Потерял опору.       Но в этот момент понял: он ещё не потерял себя.       Ночью Маттео проснулся резко, будто его выдернули из сна. Комната была тёмной, чужой, и несколько секунд он не понимал, где находится. Сердце колотилось, во рту пересохло. Он сел на кровать и обхватил себя руками. Тишина в квартире была плотной, почти осязаемой. Не пугающей — непривычной. В воздухе витал сладковатый запах шоколадного печенья — феромоны Андреа, тёплые и успокаивающие, но не родные, и от этого особенно ясно становилось: это не его дом.       Из соседней комнаты доносилось ровное дыхание. Андреа спал. Просто спал. Не исчез. Не хлопнул дверью. Не ушёл.       Маттео медленно встал, прошёл на кухню, босиком, стараясь не шуметь. Открыл окно. Ночной город был спокойным, почти равнодушным к его катастрофе. Где-то горел свет, где-то смеялись люди, кто-то жил дальше — как будто ничего не произошло.       Он опёрся ладонями о подоконник и закрыл глаза.       У меня больше нет дома, — подумал он.       И почти сразу вслед за этим пришла другая мысль, неожиданная и тяжёлая: но я всё ещё жив.…