Пылающие крылья. IV Издание («Новые Крылья»)

Они всё ещё стояли на крыше, и слова Артура висели в морозном воздухе, как пар от их дыхания. Облегчение в груди Тэнси начало медленно сменяться нарастающим, холодным изумлением. Его объятие было тёплым, его слова — искренними. Но её разум, отточенный годами страха и недоверия, отказался просто принять это. Она медленно отстранилась, всё ещё держась за его руки, но её взгляд стал изучающим, почти испуганным. — Подожди, — её голос прозвучал тихо, но чётко. — Подожди. Ты… ты сказал «ты мне тоже». Но… как? Артур слегка нахмурился, не понимая. — Как что? — Как это вообще возможно? — её слова вырвались сдавленным потоком. — Ты… ты обычный. Ты из мира, где люди ходят по земле, пьют кофе и боятся темноты в подъездах. А я… — она махнула свободной рукой за спину, где крылья нервно дрогнули. — Я это. Ходячая аномалия. Я не могу быть «просто девушкой». Я всегда буду девушкой с крыльями. Сперва — диковинкой. Потом — угрозой. И ты… ты обычный. Она смотрела на него, ища в его глазах хоть каплю сомнения. — Ты влюбился… в что? В легенду? Или тебе просто жаль сломанную игрушку? Артур выслушал её, не перебивая. Его лицо стало серьёзным, но в глазах появилась странная тень — не сомнения, а старой, знакомой боли. — Обычный, — повторил он это слово, и оно прозвучало горько. Он медленно отпустил её руки и отступил на полшага, как будто создавая пространство для правды. — Тэнси, я никогда не был обычным. И моя семья отреклась от меня не из-за плохих оценок или того, что я не вынес мусор. Он глубоко вздохнул, его взгляд стал отстранённым, уставившись куда-то в тёмное небо. — Мне было двенадцать, когда я впервые увидел, как моя мама разобьёт любимую вазу. Я закричал, чтобы она не подходила к буфету. Она посмеялась. Через десять минут ваза лежала в осколках. Сначала это были мелочи. Падающая чашка, внезапный дождь, звонок телефона за минуту до того, как он зазвонит. Потом… стало серьёзнее. Я видел, как мой отец чуть не попадёт под машину. Успел оттолкнуть его. Он отругал меня за то, что я толкаюсь. Артур замолчал, сжимая и разжимая кулаки, будто пытаясь ухватить что-то невесомое. — Они испугались. Сначала думали, что я сошёл с ума. Потом, когда «предсказания» стали сбываться слишком часто… они испугались по-настоящему. Я стал для них не сыном, а… существом. Аномалией. В семнадцать они сказали, что не могут больше жить с «этим». Отдали квартиру, дали денег на первый взнос за обучение и… исчезли. Сменили номера. Для них я умер. Потому что я вижу будущее. Всего на десять минут. Но этого достаточно, чтобы быть проклятием. Чтобы видеть, как человек поскользнётся, и знать, что ты не успеешь его предупредить. Чтобы видеть в глазах прохожего пустоту за девять минут до того, как он шагнёт под поезд. И быть бессильным. Он наконец посмотрел на неё, и в его глазах была та самая, выжженная пустыня одиночества, которую Тэнси знала так хорошо. — Так что нет, Тэнси. Я не «обычный» парень. Я — такой же изгой. Просто мои крылья невидимы. Они сидят у меня в голове и тикают, как часы, отсчитывая десять минут до неизбежного. Я научился их прятать. Не говорить людям, не смотреть им в глаза слишком пристально, чтобы не увидеть чего-то, что сломает мне сердце. Я так же, как ты, ношу свой крест. Просто мой — невидим. Тэнси замерла, её собственные страхи на мгновение отступили перед шквалом этого откровения. Он был… как она. Не таким, как она, но таким же отверженным. Его «инаковость» была скрытой, внутренней пыткой. — Почему… почему ты мне не сказал? — Потому что это не определяет меня, — ответил он просто. — Так же, как твои крылья — не вся ты. Это часть. Тяжёлая, странная, иногда мучительная часть. Но когда я увидел тебя… я увидел не «девушку-аномалию». Я увидел того, кто поймёт. Кто знает цену каждому скрытому шраму. Я влюбился не в крылья, Тэнси. Я влюбился в отражение собственного одиночества, которое вдруг заговорило со мной голосом, полным боли и такой же дикой, непокорной силы. Я влюбился в тебя, потому что ты — единственный человек, рядом с которым мои десять минут предвидения не делают меня фриком. Они делают меня просто… Артуром. Который, возможно, сможет успеть предупредить тебя о падении сосульки за десять минут. Или просто обнять тебя за девять, зная, что через минуту ты расплачешься. И для меня это… это не проклятие. Это дар. Потому что он может быть полезен тебе. Он снова подошёл и осторожно взял её за руки. — Мы не нормальные. Оба. И мир для нас — опасное, чужое место. Но, может быть, — он едва заметно улыбнулся, — может быть, вдвоём нам будет не так страшно в нём заблудиться. Ты покажешь мне мир с высоты, а я… я, может, смогу вовремя увидеть приближающуюся бурю. Тэнси смотрела на него, и в её душе происходил переворот. Он был не спасителем с безопасного берега. Он был таким же потерпевшим кораблекрушение. И в этом было больше честности, чем в любой красивой сказке о любви. — Десять минут, — прошептала она. — Десять минут, — подтвердил он. — Иногда это вечность. Иногда — одно мгновение. Но это моя правда. Как твои крылья — твоя. И в этот раз, когда он обнял её, она обняла его в ответ крепче. Это было не объятие спасения. Это было объятие признания. Двух одиноких душ, нашедших друг друга не вопреки своим аномалиям, а благодаря им. Они были двумя половинками одной странной, неудобной, прекрасной мозаики под названием «не такой, как все». И её новый начинался не с попытки спрятаться, а с возможности наконец-то выдохнуть и сказать: «Да, я такая. И ты — такой. И это… нормально. Для нас».