He likes boys, but I'm not a boy

At 14, Katy talked about teenage dreams.

On the bus, and she's looking at me.

Talkin' 'bout life and her dog and the boys that she likes.

I ask, "Have you got someone in mind?"

      Ей нравится, когда аромат чая обволакивает её, словно тёплый солнечный свет в холодный день.             Ей нравится петь в церковном хоре: голос становится лёгким и неосезаемом звуком, что с каждой минутой уплывает выше, ближе к небу, ближе к Богу.             Ей нравится теряться меж строк выдуманных миров, проникаться героями и проживать вместе с ними каждую эмоцию, будто она и сама — часть их истории.             Верити — мечтательно-романтичный ребёнок, и она не отрицает этого, лучезарно растягивая лицо в улыбке. Воистину дитя Господа: Бог лелеет её, принимает её веру и, словно в знак тихой благодарности, посылает ей на пути лишь светлое.      

He's at the all-boys school.

She says something about liking his height.

Suddenly worried about mine.

      Верити нравятся её друзья — с заразительным смехом, таким живым, что даже самый замкнутый человек рядом с ними перестаёт чувствовать себя чужим.             Людям нравится Верити. Она лёгкая и воздушная, словно сахарная вата — не всем по вкусу, но оттого ещё более желанная.             А тонкой, чувствительной Верити нравится один мальчик — так сильно, что у неё краснеют уши от одной мысли о нём.      

She likes a boy, she likes a boy.

She likes a boy, she likes a boy.

      Иногда Верити ловит себя на шальной мысли, что смотрит на Николаса больше, положено чем для лучшей подруги, и тут же в груди что-то тянется, оседая осадком глубоко в животе.             У него тёмные, чуть вьющиеся волосы — такие, как будто никогда не слышал о расчёске, загадочный миф, что не коснулся его. Чёлка небрежно падает на глаза, каждый раз заставляя раздражённо зачесать назад и пробубнить под нос, что к чёрту, под горшок подстрежется.             Лицо же у него тёплое, родное, как иногда себе в мыслях позволяла Верити окрещивать. Не идеальное, выверенное, ещё с детской мягкостью, но с до жути очаровательными ямочками, появляющимися при улыбке.             Когда он поёт в хоре, Верити замечает, как его шея чуть напрягается на высоких нотах, а ключицы проступают под воротом рубашки. Он держится легко, словно не действует по наитию, как и всегда. Его голос — не самый громкий, но чистый, и Верити каждый раз узнаёт его, даже не поднимая головы.      

And I'm not a boy, I'm not a boy.

I'm not a boy, I'm not a...

      Николас всегда говорит больше, чем нужно.             Он болтает по дороге на репетиции, во время них и после — о школе, о глупых мыслях, о том, что дирижёр сегодня снова хмурился, и о том, что, может быть, Бог специально дал ему такой голос, чтобы он не молчал.             Верити слушает. Всегда.             Иногда кивает, иногда улыбается, иногда тихо одёргивает его за рукав, когда он говорит слишком громко в неподходящий момент.             — Ники, — шепчет она, — тише.             — Я тихо, — тут же отвечает он, не понижая голоса ни на ноту будто в насмешку.             Если Николас забывает слова гимна, Верити незаметно подталкивает к нему ноты.      Если он опаздывает, она говорит, что он помогал расставлять стулья.             Если он смеётся не вовремя, она кашляет — будто случайно, будто это не сигнал.             Николас знает: если он оступится, Верити уже стоит рядом.             Верити знает: если она вдруг растеряется, он заговорит за двоих.      

She likes a boy, she likes a boy.

She likes a boy, she likes a boy.

             Родители Николаса любят Верити.             Для них она правильная и тихая, с опущенным взглядом и сложенными на коленях руками; та, что внимательно слушает за ужином и кивает, когда Лютер, в очередной раз цитирует Библию, будто каждое слово ложится ей прямо в сердце.             Родители Верити любят Николаса тоже. Отец иногда улыбается ему так, словно видит в нём себя — молодого, шумного, ещё не знающего, куда приведёт дорога. Порой Верити кажется, что Бенедикт смеётся с Николасом охотнее, чем с ней самой.             Всё было устроено правильно.             Слишком правильно, чтобы на пустом месте могли появиться чувства.             У них должна была быть только дружба — крепкая, разрешённая, благословлённая.             Но однажды Верити набирается смелости и говорит вслух то, что давно томится меж тонких рёбер, и это звучит оглушительнее молитвы.      

And I'm not a boy, I'm not a boy.

I'm not a boy, I'm not.

      Они остаются почти одни — после репетиции, когда в зале уже пахнет пылью, деревом и давно остывшим чаем. Николас что-то говорит, как всегда, вполголоса, размахивая шваброй, ничуть не делая наказанное дело, но Верити половину пропускает мимо себя, рассеянно иногда кивая и стараясь не смотреть на парня. А внутри слышит только то, как у неё внутри всё стягивается в один узел.             — Ники, — перебивает она наконец.             Он оборачивается. Улыбка привычная, открытая, готовая внемлить каждое слово горячо любимой подруги детства.             — Что?             Верити сглатывает вязкую слюну, что колом останавливается где-то в груди. Руки похолодели, как у трупа, пока по спине пробежался озноб. Сердце — слишком громкое для такой тишины; кажется, даже Николас слышит всё прекрасно.             — Мне... — она запинается и почти злится на себя за это, зато как голос дрогнет, а швабра — единственная опора, чтобы не потерять себя. — Мне нужно тебе кое-что сказать.             В книгах, что читает Верити, герои чаще всего знают, что сказать. А у неё на языке топчется сто и одно слово, но так и не может сорваться.             Николас сразу стал серьезнее; улыбка словно ластиком стёрли, пока на лице непривычно сосредоточенное выражение. Не шутит. Не перебивает. От этого ещё хуже.             — Хорошо, — тихо говорит он. — Я слушаю.             Верити опускает взгляд — на пол, на свои лаковые туфли, куда угодно, только не на него.             — Я знаю, что мы друзья. И что так... не правильно. — Она делает паузу. — Но я больше не могу делать вид, что ничего не чувствую.             Тишина растягивается, протяни руку — лопнет оглушительно, как шарик, что за собой всё сметет; поэтому Верити не двигается, стоит и рассматривает свои туфли, до острой вспышки боли прикусывая внутреннюю сторону щеки.             — Я люблю тебя, — выдыхает она наконец. — Не как друга.             Слова падают между ними — хрупкие, неловкие, будто стеклянные.             Николас не спешит отвечать сразу. Он не отстраняется. Не пугается. Просто медленно выдыхает и проводит рукой по волосам — тем самым жестом, который Верити знает наизусть. И та вздрагивает, тут же поднимая взгляд, не зная чего ожидать.             — Рити… — начинает он и тут же замолкает.             В привычных чертах ни дерзости, ни смущения, лишь стыд и вина, взрослая, жуткая, от которой Верити тошнит.             — Я так боялся, что когда-нибудь это случится, — говорит он очень тихо, едва шевелит губами. — Не потому что ты… Ты идеальная. Правда.             Он активно жестикулирует, отпускает предмет, и тот о паркет глухо ударяется.             Шаг. Два. И уже на расстоянии вытянутой руки, хочет прикоснуться, утешить, объясниться, но не может, робеет, как ребёнок перед взрослым.             — Тогда почему? — спрашивает она почти шёпотом, губы дрожат, хочется улыбнуться, чтобы сгладить тупые углы.             Он отводит голову в сторону, словно собираясь с силами; губы поджимает и мнёт.             — Потому что я не могу ответить тебе так, как ты заслуживаешь. — Пауза. — Потому что мне нравятся не те люди, которых от меня ждут.             Верити не сразу понимает. А потом понимает — и внутри лопается узел грёз и надежд.             — Ты… — она не договаривает.             Он кивает. Один раз. Почти незаметно. И после добавляет слишком тихо, стыдясь себя перед подругой, перед Господом Богом:             — Мне нравятся мальчики.             Слово звучит странно. Чуждо. Слишком большое для этой маленькой для церкви.             Верити молчит. Не потому что злится — потому что внутри всё перемешалось: стыд, обида, жалость, собственная глупость.             — Прости, — говорит она наконец, а к горлу подкатывает предательский комок слёз. — Я не знала. Я не должна была…             — Нет, — сразу перебивает он. — Ты ничего плохого не сделала. Никогда так не думай.             Она смеётся коротко и неровно — почти плачет.             — Тогда можно я попрошу кое-что? — вдруг говорит она.             — Что?             Верити делает шаг ближе. Совсем маленький, кажется, швабра уже давно выскользнула из рук.             — Один раз. — Она поднимает на него глаза. — Просто… поцелуй меня. Чтобы я могла отпустить. Я знаю, что это эгоистично. Если ты скажешь «нет», я пойму.             Ей стыдно. Немного. Но больше — больно, что всё оказалось не так. В романах не так, даже если герои не могли прийти к одному чувству сразу, они наступало чуть позже, с облегчением и сладостью.             Николас долго смотрит на неё, словно изучая перед собой совершенно незнакомого человека. Потом кивает:             — Один раз, — вторяет он.             Он наклоняется — осторожно, почти несмело — и целует её в губы. Легко. Чисто. Без обещаний. Как прощание.             Верити закрывает глаза, хочется притянуть ближе, забрать себе и остаться так навсегда. Но та лишь иконой стоит, не двигаясь, стараясь запомнить этот поцелуй навсегда.             Это не похоже на книги. Реальность — это не романы, не всегда всего можно преодолеть, и Бог никак не поможет.      

She likes a boy, she likes a boy.

She likes a boy, she likes a boy.

And I'm not a boy, I'm not a boy.

I'm not a boy, I'm not a boy.

I'm not a boy.

Fuck that guy.